I couldn't love anyone more

      Пыль, свет, тишина — все, что осталось мне от тебя.

(Amatory - Снег в аду)

      Оставался всего лишь день, один последний день. Чимин едва ли мог в это поверить. Он так долго ждал этого и так старательно трудился, упуская все радости юности, оставляя их на других, кому не было столь необходимо вырваться из дома. И теперь он не мог собрать вещи, восседал в этом царстве света и пыли среди куч барахла, часть из которых собирался выбросить, часть упаковать, а что-то оставить у родителей, на случай, если в своих мечтаниях его ждет сокрушительный провал. Только бы не это.       Но как бы Чимин ни ненавидел эту свою жизнь, сегодня он почему-то совсем не спешил от нее сбежать. Сборы шли медленно, хоть и следовало поторопиться, чтобы не напортачить, чтобы сделать все наверняка — приехать на вокзал заранее. Но пока разгребал мусор, листал позабытые альбомы, перебирал фигурки из гачапон-автоматов, он неизбежно натыкался на воспоминания и почему-то исключительно светлые. Будто некая сила подкидывала их ему, заверяя: а ведь все было не так уж плохо.       С ностальгической улыбкой Чимин отложил книжку со сказками, которую в детстве ему читала бабуля. Самих историй почти и не помнил, только чудные картинки, что тогда его забавляли. Хотелось бы и ее взять с собой, да только он не мог себе позволить слишком много вещей, а в приоритете была учебная литература. Но рука все равно потянулась за следующей на полке нежно-бежевой книгой, что к таковой тоже не относилась.       Он так ее и не прочитал, все откладывал на потом, которому не суждено было наступить. Но, несмотря на это, с немного потрепанной книгой тоже были связаны приятные воспоминания.       Чимин сдул с обложки пыль, пустив ее в хаотичный пляс в столбе солнечного света.       Едва успел открыть, как из нее что-то вывалилось и тихо шлепнулось о пол. Закладка — сообразил Чимин, рассмотрев прямоугольную бумажку с разлиновкой. Со страдальческим звуком, будто ему было уже за сорок, он потянулся к ней. На удивление в руках закладка ощущалась гораздо толще, чем он успел представить. Оказалось, это был целый нотный лист, сложенный в несколько раз.       Чимин не сдержал улыбки. Это было так в духе Юнги — его давнего друга по музыкальной школе. Он-то и одолжил некогда эту книжку ему для прочтения, а потом так настойчиво ждал, когда же Чимин до нее доберется. Но тот впервые решил ее полистать уже за несколько часов до отъезда.       И даже сейчас откладывал…       Отвлеченный на закладку, Чимин в первую очередь развернул лист. Он уже и не помнил, когда в последний раз брал в руки ноты. Его музыка здесь не звучала давно. Как закончил музыкальную школу, так и не притрагивался больше к инструменту. Но все равно, едва только глянув, сразу понял, что с нотами было все неправильно. Сами нотки слишком уж раскиданы по октавам, что выдавало неблагозвучие, разделение на такты не подлежало никаким нормам, а знак репризы вместо двух точек насчитывал одну, а где-то и вовсе проскакивала запятая.       Что же это за издевка такая, гордо названная Юнги «Любовной сонатой»?! Да и разве мог лучший ученик в классе фортепиано такое допустить? Даже если он и любил немного поддаться бунтарским настроениям…       А потом Чимин понял. Он держал в руках не музыку, он держал слова.       Ощутив необходимость во всем разобраться, он сел на первую же попавшуюся поверхность — чемодан, выплевывающий куски одежды.       На уроке музыкальной литературы они совсем поверхностно коснулись темы монограмм. Им рассказали о том, как Бах вписал имя в собственную композицию, и это привело Юнги в восторг. Наверное, с месяц он горел идеей сделать собственную подпись в музыке и в перерывах между уроками наигрывал для Чимина варианты. А потом, похоже, и вовсе увлекся криптографией.       Вот только на этом листе не было ни мелодичности, ни тайны. Любой, для кого ноты не являлись всего лишь набором чудных закорючек, сообразил бы, что эта запись была с подвохом. Или же именно на это Юнги и рассчитывал?! На самом-то деле он хотел, чтобы его скрытое послание прочли?       Все так, понял Чимин, ведь и код был сделан не только очевидным, но и простым, чтобы, даже не имея ключа, можно было с легкостью его подобрать. В этом диапазоне октав насчитывалось двадцать шесть нот, что соответствовало количеству букв в английском алфавите. Наверняка с ним было легче, чем с корейским управляться без нагромождения нотоносцев и усложнения шифра знаками альтерации. Тут и надо-то было присвоить каждой букве ноту и выбрать, в каком направлении двигаться: снизу-вверх или сверху-вниз.       А приметив флажок лишь у одной нотки, стоявшей самой первой, Чимин судорожно набросился на внешний карман чемодана в поисках карандаша либо ручки. С такой подсказкой отпадал и лишний вариант, ведь под флажком наверняка скрывался апостроф.       Стоило Чимину понять, что предположения начинают сходиться, как азартом его еще сильней затянуло. И он уже черкал весь алфавит прямо на форзаце одолженной книги, чтобы позже под ним раскидать буквы по нотам и собрать слова в заветные строчки.       Нестрашно, если он испортит книгу. Ведь хозяину она все равно больше была не нужна…       Чимин помнил, как Юнги всучил ему ее со словами, что фильм — фигня, а вот в книге что-то есть. А потом настойчиво и даже иногда докучливо интересовался: как она ему, прочел ли наконец, все еще не начал?       Вот только если у Чимина и находилось время, то не оставалось сил, болели глаза или настроение было слишком паршивым, а впечатление портить не хотелось. Пару раз он пытался слушать ее за домашкой, но к концу главы понимал, что ничего не понимал.       А Юнги все продолжал спрашивать, мучить его ожидающим с несмелым восторгом взглядом каждой совместной дорогой домой после музыкальной школы. Чимину же становилось все труднее говорить: нет, я был слишком занят, — опуская при этом: тема оказалась трудной, просел по оценкам, родители давят, старался недостаточно, подвел, устал, ненавижу…       Но, наверное, Юнги и сам догадался по его замученному виду. В редких напоминаниях о злосчастной книге уже не звучало ни намека на надежду, уступившую место отчаянию. А после они и вовсе прекратились, как и совместные походы домой. Вот только легче не стало — даже в молчании Чимин продолжал ощущал давление.       И все равно затянул…       С приближением выпуска Юнги они становились все дальше друг от друга, оттого все сложнее Чимину было к нему обратиться, как в прежние времена. Он подошел к хену лишь в их последнюю встречу, чтобы договориться о новой вне класса и просто вернуть ему книгу, до которой все равно никак не мог добраться. Но Юнги тогда бросил как-то совсем уж тоскливо: «Да нет, оставь себе», — будто не осиливший книжку тонсен был главным разочарованием в его жизни. Что, впрочем, неудивительно, ведь Чимин разочаровывал всех.       Забавно, что это так сильно отличалось от дня их знакомства. Кажется, все случилось в перерыве перед сольфеджио. Чимин пришел в кабинет вторым, а Юнги уже или, скорее, все еще сидел за фортепьяно. Вероятно, перед общим занятием у него было индивидуальное по специальности. И он все никак не мог перестать мучить инструмент своей экспрессивной игрой, когда даже учитель сбежал из кабинета, чтобы насладиться короткими минутами тишины.       Чимин раскладывал вещи, когда Юнги заметил чужое присутствие и громко окликнул его, не прерывая игры:       — Эй, привет, не одолжишь мне руку? Всего одной не хватает…       Он не просто улыбался, а буквально светился. Несомненно, находился здесь по собственному желанию, а не из прихоти родителей.       А Чимин… Ему совсем не хотелось ударить в грязь лицом перед тогда незнакомцем. Хоть и предполагалось, что все они были там для того, чтобы учиться.       Свое признание он лепетал совсем тихо, в волнении натягивая рукава свитера до кончиков пальцев. И Юнги пришлось остановить игру, чтобы расслышать, правда, мелодия не оборвалась тишиной, она эхом продолжала звучать в голове.       — Что говоришь?       — Я еще пока не умею.       — Ничего, тут не сложно, давай садись, — похлопал Юнги по месту слева от себя.       Он продолжал улыбаться, хоть и чуть скромнее прежнего, будто новичок совсем не раздражал его своей неловкостью. И это приободряло. Чимин бы и сам улыбнулся, если бы не был так сосредоточен на своей задаче.       В отличие от него, Юнги, казалось, никакой неловкости не испытывал, даже когда взял его за запястье и потянул руку к инструменту.       — Вот сюда, — мягко направил он, и пальцы из робкого кулачка сами собой расправились, чуть проскользнув по клавишам. — Оу…       — Что не так?       — Хотел руку, а получил лапку.       — Я… — собирался оправдаться Чимин, но так и не сообразил как и за что. — Что?       Юнги засмеялся почти беззвучно. И Чимину бы оскорбиться за то, что над ним насмехаются, но лучики, собравшиеся у глаз парня, не позволили ему всерьез разозлиться. Более того, он и сам едва сдержался, чтобы не прыснуть. А потом Юнги помотал головой, будто тем самым хотел сказать: не бери в голову, — но вслух же произнес только:       — Повторяй за мной. Первый и третий, первый и четвертый, первый и пятый и снова первый и четвертый.       Выглядело и правда несложно. Чимину даже не нужно было смещать руку, только менять палец на соседний. Но волнительным было и простое нажатие клавиш, ведь инструмент на него отзовется. И будет он петь, стенать или некрасиво ругаться — зависело от музыканта. Но все эти мысли пришлось отбросить, чтобы не предстать в чужих глазах отсталым идиотом.       Прежде чем Юнги проиграл комбинацию снова, Чимин медленно повторил ее. В его октаве это звучало низко, объемно и даже немного тяжеловато, но все равно приятно уху.       — Продолжай.       Он еще только привыкал к ощущению клавиш, что уж говорить о хорошей игре, но, пока повторял эту комбинацию, парень на его действия размерено кивал. Правда было не разобрать, задавал ли он тем самым ритм или выражал одобрение.       А потом вступил Юнги. Он играл быстрее, успевал перебрать несколько звуков, пока Чимин удерживал один. И вел свою мелодию. Потому новичок закономерно сбился.       Но Юнги только посмеялся над неудачей, вызвав и у Чимина робкую улыбку. Как оказалось, в компании этого человека ошибаться было совсем не страшно и даже немного весело. Потому Чимин, примерно сообразивший, как это должно работать, опередил его:       — Еще?       — Еще, — поймав его взгляд, тепло улыбнулся Юнги. Но прежде чем они начали снова, поправил сбежавшую на соседние клавиши руку смутившегося Чимина.       Они продолжали свои попытки в большинстве неудачные (особенно, когда Юнги добавил третью руку), пока на занятие не начали подтягиваться остальные ученики, а с ними и учитель. Перед такой широкой публикой Чимин еще не был готов позориться.       Юнги, должно быть, как зачинщика (что для учителя было очевидно), отругали перед всем классом, но не за насилие над инструментом, а за то, что он при этом не использовал метроном.       Урок он усвоил неважно и в последующие дни вспоминал о метрономе через раз. Но не о Чимине. Его он постоянно тянул за фортепиано или сам к нему подсаживался по окончании индивидуального занятия, если тот не торопился домой.       Чимину, как неискушенному слушателю и начинающему музыканту, тогда казалось, что Юнги был очень-очень хорош, хотя это могло отличаться от действительности. Но его ловкие руки так уверенно брали аккорды и придумывали мелодии на ходу, что он не мог не восхищаться им.       Сейчас же Чимин и не помнил, какой тогда была техника хена. В памяти остался лишь горящий взгляд, которым тот смотрел на него, на своего будущего друга и компаньона по музыкальным безобразиям.       Ведь даже когда Юнги перестал его дожидаться, чтобы пойти домой вместе, даже когда они уже почти не общались, кое-что оставить они так и не смогли. Научившись с годами слышать, чувствовать друг друга, дышать в унисон, казалось, музицировать по-другому просто не получалось, будто иначе чего-то всегда не хватало в звучании. Может, в этом и была истинная причина, почему Чимину больше не хотелось прикасаться к инструменту, который он когда-то любил.       И сейчас он впервые пожелал открыть клап, пробежаться по нотам, чтобы не только прочитать, но и услышать послание. Правда слышать хотелось не издевательство над инструментом, а сами слова, желательно из уст адресанта.       Чимин записывал их, не задумываясь о переводе, лишь радовался тому, что шифр складывался в настоящие слова, а не в набор букв, столь же странный, как и ноты.       Из целой страницы у него получилось всего три кропотливых предложения, что Чимин перевел с замиранием сердца.       Всегда любил музыку. Но, повстречав тебя, понял, что в действительности знал лишь тишину. Потому что музыка — это ты, Чимин-а.       Не поверил, пробежался по иностранным словам еще раз, заподозрив в них иной смысл, вновь сверил с шифром из нот, но все осталось прежним. Что казалось немыслимым, ведь получить такое от Юнги было сродни признанию в любви. И эта мысль отбросила Чимина к самой первой и единственной незашифрованной строчке — названию. «Любовная соната».       «Что?»       Пылинки замерли, повисли в свете сместившегося луча. Остановилось и дыхание, а с ним, возможно, и работа сердца.       Становились понятны все взгляды — от восторженных и нежных до бесконечно грустных, все улыбки — от озорных и заразительных до топящих теплом, все касания — от крепких, поддерживающих до бережных и ласковых.       Чимин отчего-то был убежден, что они слышали без слов, чувствовали друг друга, а в действительности он ничего не понимал, не замечал душещипательные миноры, что просачивались в последние композиции Юнги. В то время как они должны были рвать его на части.       Нотный лист выскользнул из ослабевших пальцев. Его скользящий шелест по полу в глухой тишине был сродни разряду дефибриллятора. Сердце забилось снова, и Чимин подскочил с чемодана.       Юнги отдалился не потому, что он ему надоел. А потому, что Чимин не принял его чувств. Потому что дружить с ним стало невыносимо. Наверняка он решил, что за столь долгое время Чимин нашел записку, расшифровал и все понял. И ощутил себя отвергнутым, пусть морозившийся тонсен и не смог набраться смелости для прямого отказа.       Чимин схватил телефон, оторвал шнур зарядки, разблокировал, чертыхаясь, с третьего раза только для того, чтобы вспомнить, что старые контакты на новую сим-карту он не переносил. Он же хотел сбежать от старой жизни. Ему и надо было лишь собраться да вытерпеть жалкие крохи времени. Но в голове было лишь:       «Почему он не мог просто сказать?»       Конечно же, Юнги хотел сделать это красиво, интересно, по-особенному, как мог, казалось, только он. Но скажи он прямо, Чимин не сомневался, все бы закончилось иначе. Пусть он и не знал, чем бы ответил. Даже сейчас он все еще не знал… Но уж по крайней мере не заставил бы Юнги столько изнывать от томления.       «Потому что я не мог потратить для него крохи времени, достаточные для того, чтобы открыть книгу», — ответил сам себе.       Должно быть, в какой-то момент незаинтересованность Чимина стала столь весомой, что приравнялась к отказу. И Юнги уже не нужно было выяснять, получил ли он это признание, разобрался ли с шифром и ответил ли взаимностью. Он уже просто не ждал от него ничего.       Чимин разочаровывал всех и в первую очередь самого себя.       Но он ничего не мог с этим поделать. И ему придется разочароваться в себе снова. Не закончить сборы, не успеть на вокзал, опоздать на заселение в общежитие. Но хотя бы попытаться.       Чимин поднял с пола лист, сложил, как было, и убрал вместе с телефоном в карман. И сразу выбежал из дома, пока не успело включиться здравомыслие (этого еще не хватало).       Он не знал точного адреса Юнги, как и того, остался ли он вообще в этом городе, или уехал еще по окончании учебы. Единственная хрупкая ниточка вела в музыкальную школу. Быть может, даже спустя три года учитель хранил номер своевольного, но такого талантливого ученика. Быть может, Юнги, в отличие от него, не пытался сбежать от прошлого, поджигая мосты, а потому ответит на звонок.       Всю дорогу Чимин только и думал, какая же это бестолковая и, скорее всего, бесполезная затея. Он тратил время, рискуя задержаться в осточертевшем месте на еще одну ночь как минимум. И надеялся, что это вместе с покупкой новых билетов станет самым страшным последствием его глупой прихоти, а не потеря места в общежитии.       Но и дать по тормозам, оставить все как есть и вернуться к сборам он теперь не мог, потому что «музыка — это ты, Чимин-а». Кое-что хорошее в его прошлом все же было, жаль, что он за это не держался.       С выпуска в здании музыкальной школы мало что поменялось, хоть и прошло два года. Даже охранник на входе был все тот же. Он узнал чуть запыхавшегося Чимина и пропустил, стоило тому заикнуться об учителе. Должно быть, забыл, что он уже завершил обучение.       Из их старого кабинета доносилась ленивая фортепианная музыка, будто кто-то засыпающий совсем легонько и не спеша перебирал клавиши. И поскольку, как правило, на каникулах занятия не проводились, а только решались организационные вопросы, Чимин подумал, что играл не ученик.       — Учитель Мин, — заглянул он в кабинет и оторопел.       Не ученик, но и не учитель сидел за фортепиано. По какому-то невероятному стечению обстоятельств (не иначе как велению судьбы) к Чимину повернулся именно тот, кого он так желал найти.       — Юнги?       Он даже не сразу поверил глазам, ведь разве так бывает?! Но перед Чимином действительно был его хен, почти все такой же, только прическа стала длиннее настолько, что убиралась за уши, да круги под глазами — еще выразительнее.       И, судя по взгляду, по чуть приоткрывшемуся рту, Юнги полностью разделял его удивление от этой встречи.       Вот только не одно удивление, а целый коктейль эмоций из облегчения, радости, волнения и страха плескался внутри Чимина. С чего-то он взял, что может спустя столько лет разыскать Юнги и прийти к нему с этим. Когда ждать его перестали уже очень давно.       Чимин так сильно опоздал… И все равно решительно шагнул внутрь. Пусть выставит себя жалким идиотом, но он должен был сказать:       — Я прочитал.       Не книгу, нет. Ведь дело никогда не было в ней.       Легкое замешательство скользнуло по лицу Юнги, но довольно скоро сменилось пониманием. Даже не потребовалось вытаскивать из кармана судьбоносный нотный лист. А следом расцвела и улыбка. Самая красивая.