Эти крылья распахнуты настежь, это только твое, уж поверь мне

Первый пустой зал с полуобрушившимися стенами вел в коридор, куда они и вышли. Вергилий сразу решил пройтись до конца коридора, что плавно заворачивал вбок, чтобы удостоверится, что не случится никаких сюрпризов, если здесь есть прячущиеся демоны. Проходя мимо одного из проемов по бокам коридора, Данте повернул голову, заглядывая в большой зал, и сердце его упало и разбилось. Он застыл, не веря своим глазам, почувствовав себя так, словно смотрит на мир сквозь преломляющую свет стеклянную крошку. Воздух застрял в горле, отказываясь проникать в легкие. Данте свело мышцы, все до единой, и даже веки не отзывались, не опускались, не могли, и он просто стоял и смотрел во все глаза, встретившись с самым настоящим кошмаром наяву. — Данте? Данте не отреагировал, чувствуя, как его начинает колотить. — Данте? Данте отмер и повернул голову. Вергилий стоял на другом конце коридора у поворота, смотрел на Данте с опаской, слегка наклонив голову набок. Вергилий нахмурился и сделал к нему шаг, и Данте понял, что ему ни за что нельзя видеть это без подготовки… Данте сделал шаг к нему навстречу. Горло пережало, он понял, что его вот-вот вырвет. — Что ты там увидел, Данте? — Джил, — собственный голос был не больше, чем беспомощное сипение, не громче, чем у беспомощного котенка, плачущего о маме. У Данте подгибались колени, а пальцы похолодели так, что он перестал их чувствовать. Лихорадочная дрожь почти вибрацией поднималась по пищеводу вверх. Им не надо было сюда приходить. не надо было не надо было не надо было — Данте, в чем дело? — Джил, там… Боже, Данте не знал, как объяснить то, что он увидел. Не знал, как облечь этот ужас, заставивший его трястись, в слова. На мгновение ему даже показалось, что ему все это привиделось, что это было лишь его разыгравшимся воображением на почве недосыпа и недоедания, но почему тогда именно этот образ, почему именно так? У Данте заныло за сердцем, дробя изнутри кости. — Что там, Данте? — Вергилий звучал напряженно, но не торопился броситься проверить самостоятельно. Данте едва нашел в себе силы заглянуть в его потемневшие глаза. Проще было бы показать. Данте чувствовал, как тревога Вергилия разрастается и окатывает его ледяной волной, чувствовал, как она захватывает его в сети, давит, давит, давит, и грудь вот-вот проломит от оказываемого на нее давления. — Там… там… Вергилий сделал шаг вперед, хмурясь еще сильнее, но Данте поймал его за плечи. Вергилий вздрогнул и от прикосновения отшатнулся так, будто оно его обожгло. — Там мама. Вергилия будто ударили по лицу, а краска схлынула с него так, что цвет кожи слился с цветом волос. — Что?.. Данте отпустил его и позволил сделать несколько шагов. Это был огромный трофейный зал, и точно в центре находилась большая прозрачная колба, залитая какой-то жидкостью. От нее шли многочисленные трубки и провода, а сбоку стоял небольшой монитор, он до сих пор работал и показывал какую-то дрожащую шкалу, подозрительно похожую на кардиограмму. В колбе прозрачной жидкости была она. Данте прижал ладонь к лицу, чувствуя, как ледяная дрожь отдается в костях и зубах. Лицо Вергилия же потеряло всякое выражение. — Сердце еще бьется, — сказал Вергилий деревянным голосом. Взгляд его стал совсем стеклянным, потух. Он пытался спрятаться в себе, Данте чувствовал эти лихорадочные метания внутри его грудной клетки и черепной коробки. Он сам ощущал нечто подобное, как душа мечется, пробуя избежать стальных вонзающихся в нее игл. Ничего не выходило. — Но… Это же не значит?.. — Нет, она не жива, Данте. Данте тряхнуло. На ее теле не было ни одной раны, ни одного синяка, волосы поднимались в жидкости объемным облаком. Мундус просто забрал ее как трофей, просто выставил здесь, как в галерее, просто… Вергилий подошел к монитору, который считывал сердцебиение, постоял возле него и дерганым движением вонзил в него Ямато. По лезвию скакнули слабые искры и потухли. Данте вздрогнул. — Это ведь… — прошептал Данте, губы его плохо слушались, а лицо словно онемело. Он беспомощно посмотрел на Вергилия. — Это ведь… — Это не убийство, Данте, — ответил Вергилий. — Она уже мертва. Очень много лет. Он говорил ломаными простыми фразами. она уже мертва Глазам стало горячо и мокро, и Данте крепко-крепко зажмурился, понимая, что еще немного, и он просто потеряет сознание. — Нам нужно ее похоронить, — сказал Вергилий бледно и вынул Ямато из ножен. Данте не успел отреагировать, его лишь затошнило сильнее. Стекло треснуло, разбилось, и на пол хлынула жидкость. Оказалось, у нее не было никакого запаха. Тело упало на осколки, и Данте отвернулся, зажмурившись. Так было проще это воспринимать. Тело. Просто тело. золотые волосы, нежные руки, теплый взгляд, мама мама мама мама Ломаными движениями Вергилий снял с себя плащ и завернул в него тело. По всей длине его рук Данте увидел неглубокие светлые следы шрамов, почти и незаметные на коже, но все же… Он и не думал, что… что все так. Не думал, что Вергилий весь в следах от чужих ударов. В следах, которые не исчезали. И не исчезнут. как нужно было мучить его, чтобы следы сохранились на стальной коже? что делал с ним мундус, чтобы остались такие шрамы? У Данте не было ответов на эти вопросы, были лишь тревожащие предположения. И это лишний раз напоминало о той пропасти, что залегла между ними: когда-то они играли одними игрушками и спали в одной комнате (и иногда — в одной кровати), а теперь Данте не имеет ни малейшего представления о том, что происходило с его братом большую часть его жизни. — Нам нужно унести ее отсюда. Похоронить, — сказал Вергилий тихо, вырывая Данте из мыслей, в которые он выпал, пытаясь не замечать происходящее. Это была его тактика по жизни: он закрывал глаза на тревожащее, на неприятное, отворачивался, игнорировал, делал вид, что это его не касается. Так жить было проще. Но сейчас он не может просто так избежать всего этого. В коридоре, выводящем наружу, послышался шорох. Вергилий вздрогнул и резко выпрямился, жгуты мышц отчетливо проступили на его плечах и предплечьях, выдавая то напряжение, что засело внутри него, и он потянулся за Ямато. Данте понял, что нести ее придется ему. Его затошнило. В самом раннем своем воспоминании Данте сидит у мамы на руках, обняв ее за шею, а летний солнечный свет обращал ее волосы в густое жидкое золото. — Идем, — распорядился Вергилий. — Я уберу демонов, а ты бери ее. Тело в руках казалось очень легким. Данте держал его бережно, стараясь не смотреть вниз, на его лицо, лишь бы не видеть и не вспоминать, но воспоминания лезли из всех самых темных уголков и щелей его сознания, глодали и жгли его изнутри. Он вспоминал шкаф, где мама спрятала его, вспоминал ее последнюю вымученную улыбку. Будь большим мальчиком. Мужчиной. Хорошо? Хорошо, мама. Ему пришлось послушаться. Ему приходилось слушаться и сейчас, когда в груди дробило и ломало. Детское забытое давным-давно ощущение беспомощности ударило Данте под дых, что он едва мог делать вдохи. Он чувствовал, что вот-вот и его затрясет так, что он не сможет удерживать тело. Демонов оказалось не так уж и много, и Вергилий расправился с ними двумя взмахами меча, и Данте подумалось, что Вергилий специально взялся за меч, чтобы не прикасаться к телу лишний раз. Они отошли на приличное расстояние от этой части развалин замка и поднялись на небольшой холм. Здесь ковром росли фиолетовые цветы, не имевшие названия, и Данте растерянно огляделся, осторожно опустив тело на этот мягкий ковер, который так выбивался из общего пейзажа. Его было жаль разрывать, но цветы потом разрастутся опять. Правильно было бы забрать ее с собой обратно в мир людей, но неизвестно, сколько еще им придется ходить по аду, а носить с собой тело слишком тяжело. И просто слишком. Слишком. — Здесь?.. Вергилий кивнул. Он как воды в рот набрал, сжимал губы так плотно, будто боялся даже приоткрыть их, чтобы сделать вдох. Будто иначе все, что бурлит внутри него, польется наружу. Корни растений, переплетшиеся так плотно, что представляли собой единую тугую сеть, не так просто поддавались лезвиям мечей. Проще было бы выйти в триггер и забуриться с помощью крыльев, но на это просто не было сил. Данте чувствовал, что если сейчас попытается выйти в триггер, то после просто упадет и не встанет, даже учитывая, что они находились в аду, где демоническую форму держать было проще, чем дышать. Ведь дыхание ему сейчас тоже давалось с большим трудом. Когда могила была готова, Данте окинул взглядом разрытую землю и цветы, присыпанные ей же, вокруг. Под тяжестью они печально примялись. Вместе они опустили тело в могилу прямо в плаще Вергилия, тот не предпринял никакой попытки его забрать. Взгляд у Вергилия был совсем пустой, но Данте чувствовал ту бурю, что выжигает его изнутри. Вергилий прятал ее за ледяными толстыми стенами, что он выстроил, но для Данте эти стены превратились в прозрачную москитную сетку. Но этой бурей он не заражался, он чувствовал себя скорее… растерянно. Просто не знал, а что вообще чувствовать. Да, ему было больно, и с каждым новым воспоминанием, что вырывалось на свет и моментально вспыхивало, как покрытое бензиновой пленкой. Данте тошнило. Неужели так все и закончится? Неужели этого мама заслуживает? Данте пробрало дрожью и он замер, оперевшись на меч, сгорбился и низко опустил голову, смотря на край ямы и дыша. Даже просто дыхание вызывало у него трудности. — Данте, — позвал Вергилий тихо. Данте промычал что-то в ответ, чувствуя себя так, будто голова вот-вот лопнет, как арбуз. Она кружилась, на виски давило, и где-то за сердцем начинало жечь. — Данте. С огромным трудом Данте поднял на Вергилия глаза. — Надо закончить. — Она этого не заслуживает, — прошептал Данте в ответ серыми губами. Вергилий застыл, с его лица схлынул весь остаток краски, что там был. — Да, — согласился он бледно. — Но ничего другого мы ей предложить не можем. Данте затошнило еще сильнее. я хочу домой я так хочу домой обратно в свои восемь лет — Постой, — вдруг сказал Вергилий, когда Данте взялся за меч, чье широкое лезвие можно было бы использовать как лопату. — Сейчас. Вергилий наклонился над могилой, застыл с отсутствующим выражением на лице, протянул руку так, будто ее сейчас откусят, и с прорезавшейся вымученной нежностью взял большую прядь ее волос в ладонь. Он срезал ее лезвием Ямато и выпрямился, а на лице отчетливо отразилось страдание. Он застыл с этой прядью пшеничных волос, нисколько не потерявших свой цвет, не зная, что с этим теперь делать, а потом посмотрел на Данте умоляюще, будто тот мог отказать. — Положи себе, — попросил он. Карманов у Вергилия не было — теперь, когда плащ остался в могиле. — Мы… мы можем провести похороны там. У дома. Когда Данте спрятал прядь волос под одежду, они закончили с могилой. После Вергилий рвано повернулся в сторону руин. — Постой, — сказал Данте тихо, подавив огромное желание поймать Вергилия за руку, чтобы удержать. Брат оглянулся на него. Он выглядел опустошенным, лицо ничего не выражало, но Данте прекрасно знал, что это значило, что внутри у Вергилия буря. Он все еще чувствовал ее, и она иссушала Данте, бросаясь в его лицо песком. — Мы ведь полезли туда, чтобы найти что-нибудь, что может помочь нам выбраться из ада. Значит, может, сначала найдем, а потом ты уже разнесешь здесь все? Вергилий повернул голову к полуобрушенным стенам. Потом снова посмотрел на Данте. — В этой части замка точно ничего нет, — сказал он серьезно ровным тоном и положил ладонь на рукоять Ямато. Ему определенно срочно нужно было что-нибудь сломать. Данте вздохнул и отступил. У него руки громить и крушить не чесались. Данте сел поодаль от ее могилы, положив подбородок на колени, обхватив их руками. Наблюдая за Вергилием, он не испытывал ничего, кроме усталости. Она навалилась на него огромной душной волной, легла на плечи и придавила к пыльной земле. Данте сгорбился, сложив руки на коленях, и следил за тем, как брат беснуется, каждым новым взмахом Ямато разнося остатки фундамента в крошку. Данте лишь сейчас понял, как ему хочется домой. Прогулка по аду казалась ему развлечением в парке аттракционов, где за эти самые аттракционы нужно платить не деньгами, а взмахами мечей или крыльев. Данте не особо-то нравилось в аду, на самом деле, но ему бесконечно нравилось то, что он здесь с братом. Ему нравилось то, что Вергилий принял его и позволил ему быть рядом, нравилось то, что их сражения были основаны не на ненависти, а на радости от долгожданной встречи после стольких лет одиночества и тоски. Скрестить мечи было единственным их способом сказать «я скучал по тебе», «я так рад, что ты здесь». И все было так просто. Да, они застряли здесь, да, на них постоянно лезли орды демонов, но они были вдвоем. Они были друг у друга, и ничего больше значения не имело. Но не теперь. Данте хотел есть и мечтал о пицце. Он хотел лечь спать на диван, от которого у него не будет болеть поясница, и проспать несколько суток. Он хотел, чтобы перед редкими обрывками сна у него не дрожали от усталости руки, и чтобы перестало болеть все его тело. И он так хотел, чтобы сердце перестало ныть и обливаться кровью. Данте взглянул в ту сторону, где была теперь ее могила, и не решился приблизиться. Даже если бы и решился, то не нашел бы сил, ведь ноги дрожали, и он просто не смог бы встать. Он снова вернул взгляд брату, без труда замечая все признаки усталости: движения Вергилия потеряли четкость, а замах перестал быть таким сильным и резким. Данте знал, что останавливать его бесполезно, так что он принялся разглядывать свои руки: они были в земле, она забилась под ногти. Грохот затих. Данте посмотрел на Вергилия опять: тот стоял, сгорбившись, дышал так громко, что Данте слышал с такого расстояния, и заметно дрожал. Резким движением Вергилий повернулся, на лице его застыло каменное ледяное выражение. Он подошел к Данте и ломано сел рядом, по привычке упираясь Ямато в землю и складывая на нее руки. Они дрожали и крепко-крепко стискивали рукоять. Вергилий не позволил бы увидеть эту слабость, эту дрожь, никому другому. Данте накрыл его ладони своей. Они у брата оказались просто ледяными. Вергилий напрягся так, будто первым его порывом было рвануться и отпихнуть от себя прикосновение, отказаться от ласки, от поддержки и остаться в своем ледяном коконе, который не способен выпустить чувства, но… Но он остался сидеть, как сидел. Лишь напряжение никуда не ушло. Все у Данте внутри кричало о том, чтобы не отпускать его. Все у Данте внутри умоляло не отталкивать. Вергилий не любил прикосновения, но сейчас принимал их. Данте чувствовал его боль, как свою. Ощущал тяжесть, что лежит у него на сердце, чувствовал, как сложно Вергилию делать вдохи. Данте тоже было сложно. Он сдвинулся ближе и прижался щекой к плечу брата, закрыв глаза. Так его напряжение чувствовалось еще ощутимее и тревожило сильнее. Данте впитывал его, как губка. Неизбежно поглощал. Они делили одну боль на двоих, но от этого будто и не становилось легче. Данте зажмурился до боли, до всполохов перед глазами. Вергилий дышал ровно и почти спокойно, и Данте следовал за ним, и лишь поэтому еще не задохнулся. Они сидели так очень долго. Чувствовалось, как температура понижается. У них еще было время до ночи, чтобы найти какое-то укрытие, но шевелиться не хотелось. Да и был ли вообще смысл в укрытии, если оно не добавляло и капли тепла? Как показывал опыт, они мерзли одинаково и снаружи, и внутри каких-нибудь пещер. Сейчас казалось, что смысла нет ни в чем вообще. — Я ведь видел ее, — прошептал Вергилий едва слышно, и Данте вздрогнул, подняв голову, чтобы посмотреть на его лицо. Вергилий сидел, закрыв глаза, светлые ресницы слегка дрожали, будто он не знал, хочет он поднять веки или зажмуриться, как можно крепче. — Ее тело. Тогда. В доме. Я ведь видел… Он сгорбился и прижал ладонь к лицу, выталкивая воздух из легких через приоткрытые губы. — Я думал… Я думал она так и осталась там. Но он, — он имел в виду Мундуса и выдавил слово с таким ядом и злобой, душной и беспомощной, — этот ублюдок просто… Данте снова прижался щекой к его плечу и закрыл глаза. — Все это время держал ее здесь, как… как свой трофей, как… — Вергилий задохнулся и замолчал. Данте еще никогда не слышал, чтобы голос брата звучал так. Обычно Вергилий говорил, бросаясь колкостями и прячась за природной склонностью к более спокойному проявлению эмоций, но сейчас он практически шипел, отхаркивая ненависть, сгустками собравшуюся в легких за все десятилетия боли. Данте обнял его за руку, как делал в детстве, боясь шевелиться, а дышать было больно больно больно больно — Скоро ночь, — прошептал Данте, чувствуя, что нужно переключиться на что-то, иначе все происходящее просто сожрет их и ничего не оставит, даже гнилых костей. — Нам нужно найти, где ее переждать. Вергилий открыл глаза, отняв руки от лица, и взглянул на руины. Он раскрошил весь зал, где они нашли маму, практически в каменный песок, но остальные конструкции все еще стояли, и коридор, ведший в остальные части замка, зиял раскрытой пастью. Этот замок, скучно серый, покрошенный от времени, изъеденный дождями, слишком сильно выделялся на фоне цветочных полей, разросшихся здесь за неизвестно, сколько времени. Похоже, и в аду природа берет свое рано или поздно, и, наверное, со временем стены покроют местные плющи и мхи, если здесь есть нечто такое, конечно. — Идем, — согласился Вергилий и встал на ноги. Данте пришлось отпустить его руку, он последовал за ним, поняв, что их обоих качает, и каждый шаг ощущается как маленький подвиг. — Как ты думаешь, могли бы мы попытаться найти здесь отца? — усмехнулся Данте коротко, пытаясь заставить себя думать о чем-то, кроме безымянной могилы, которая навсегда останется здесь. Он думал о локоне волос, который они отнесут в человеческий мир, и теперь в душе поселился страх, что Данте потеряет его, так что он проверял внутренний карман плаща каждые несколько шагов. — Нет, — ответил Вергилий глухо. Данте вздохнул. Все эти годы он почти и не задавался вопросом о том, куда пропал их отец. Может, он давно уже мертв, а, может, он сейчас в самых глубинах ада, там, где они никогда его не найдут. Почему-то Данте это почти не волновало. Когда в далеком детстве он бежал из горящего дома он плакал и мечтал, что волшебным образом появится папа и заберет его, спасет Вергилия, спасет маму, и все-все будет хорошо. Но папа так и не появился.