Бумажные ласточки

Еще долго я пытался загладить вину… Позже, когда в моей голове наступило просветление, я пытался понять, что именно так заставило меня кипеть, но не нашёл ни одной очевидной причины. Мила ни одним словом не упрекнула, и это делало угрызения совести только хуже… Всю неделю она ходила на учёбу в рубашке с длинным рукавом, скрывая тёмные синяки на запястьях. Передо мной тоже предпочитала не раздеваться, скрывая кровоподтёки на бедрах и талии. Если бы я мог что-то изменить, я бы сделал это. Всё что угодно. Но Мила только тепло улыбалась и целовала. Она даже говорить отказывалась о том, что случилось. Я старался её не трогать. Мне казалось, что если я к ней прикоснусь, она рассыплется как песок… Сама Мила наоборот постоянно искала контакта, ластилась как котенок. Не трогать её — было крайне непросто… В следующую пятницу я предупредил брата, что мы никуда не пойдём. Домой вернулся рано… Целая неделя прошла с того дня, и, если честно, эти семь дней казались мне пыткой. Было непросто не думать о Миле, когда она была где-то там, на другом конце города, в универе или общаге, и совсем другое — не трогать её, когда она была в моей квартире… В этот день пытка должна была закончиться. Открыв дверь, я поморщился — из квартиры доносилась музыка: слишком громко. Я даже не сразу распознал, что играло. Мила однозначно не слышала ни как я вошел, ни как отнёс пакет с продуктами на кухню, ни как зашёл в гостиную… Она танцевала. Как же она была красива! Босиком, в длинной, ниже колена юбке, тонкой маечке на лямках, волосы, спутанные и рассыпанные по плечам. Изящные руки в воздухе, парящие пальцами по запястьям, плавно, трепетно словно бабочки по коже; мягкие, как морские волны по песку, шаги босых ног по ворсу ковра, чувственные изгибы тела в изломах солнечных лучей. Прикрытые веки, лёгкая, едва заметная улыбка на алых губах. Возможно, именно так Бизе видел танец Кармен: горячим, как палящее солнце, нежным как теплое море, лёгким, как вечерний бриз… Музыка закончилась, и я прокашлялся. Мила вздрогнула, инстинктивно прижала ладони к груди и рассмеялась. — Алексей! Как… ты меня напугал! — Прости, — без сожаления произнес я. — Ты давно пришёл? — Мила подошла и легким поцелуем коснулась моих губ. — Достаточно давно, чтобы насладиться твоим танцем… Музыка снова заиграла, и Мила потянула меня к центру комнаты. — Я совсем не умею танцевать! — засмеялся я. — Это и не нужно, — радостно сообщила Мила, расстёгивая мою рубашку. — И это тебе тоже не нужно. И, кроме того, танцевать не нужно уметь, танцевать нужно чувствовать… Чем громче играла музыка, тем смелее становились движения. Она влекла меня за собой, как бурный поток: это было сильнее меня — её ладони на обнажённой груди, по рукам, наши переплетенные пальцы, попытка отстраниться — намёк на улыбку, лишь игра. Её горячее дыхание на груди и холодный запоздалый шорох юбки, нежное прикосновение обнаженного колена по бедру… Мои ладони на её чуть влажной спине. Чувственный изгиб шеи и пахнущие жарким солнцем волосы… Музыка стихла, а мы еще какое-то время стояли, застыв в пространстве и времени. Мила смотрела на меня, перебирая пальчиками мои волосы и улыбалась. — Для человека, который не умеет танцевать, ты делаешь это слишком хорошо. — С тобой всё хорошо, — рассмеялся я беззвучно. Мила тяжело дышала, прижимаясь ко мне — я слышал, как бьется её сердце. И был абсолютно уверен, что это не только из-за танцев. Моё собственное стучалось о грудную клетку… В комнате было душно, жарко, солнечные лучи рассеивались по стенам, разрисовывая влажную кожу Милы мелкими светящимися бусинками. Я провел пальцем по груди, оставив дорожку сухой кожи — Мила улыбнулась и прикусила губу, даже не пытаясь сдержать прошедшую по телу дрожь. — Я думала, ты еще не скоро решишься, — задорно рассмеялась она. В ответ я стянул с неё майку. Конечно же, под ней ничего не было. Кажется, она никогда не носила бюстгальтера. Словно знала, как мне нравился вид её возбужденных сосков, топорщащих одежду. — Прости, — выдохнул я, легко касаясь кожи, гуляя пальцами по её груди. — Я не хотел делать тебе больно. Мила привстала на цыпочки, обвила меня руками, крепко прижавшись: тепло её кожи тут же проникло под мою. Её губы щекотали мочку уха, когда она едва слышно прошептала: — Мне нравится, когда ты делаешь мне больно. В паху заныло и отозвалось горячей волной по пояснице. Я уже знал, что это значит… Мила прикусила мочку и провела по ней языком. — Пойдём, — шепнула она, взяла меня за руку и повела в спальню. Я послушно пошел за ней, улыбаясь себе под нос. В спальне было прохладно, почти темно, только сквозь прорези жалюзи внутрь попадали тонкие лучи света, Разделяя комнату полосами. Мила лёгким движением бедер скинула юбку, оставшись в простых черных трусиках, плотно обтягивающих её задницу. Она опустилась на кровать, по-детски невинно сложила руки на коленях. Мне понадобилась только пара секунд, чтобы избавиться от брюк. — Я знаю, тебе это нравится, — Мила откинулась на покрывала, когда я пытался её поцеловать. — Что ты имеешь в виду? — переспросил я, проведя пальцами по её щеке, и Мила потянулась за ними, томно выдохнув. — Я… я искала ключ от квартиры, заглянула в тумбочку… Прости… Усмехнувшись, я уткнулся носов в ложбинку между шеей и плечом, вдыхая солоноватый запах: — А вот за это тебя придётся наказать. — Я хочу попробовать, — едва слышно выдохнула Мила, подставляя шею для поцелуев. — Обязательно, — отозвался я, — но не сегодня. Сегодня, — я слегка прикусил кожу, и Мила застонала, — сегодня я просто хочу тебя. Мила потянула меня к себе и впилась поцелуем… Жарким, влажным поцелуем, прикусывая губы, облизывая их горячим языком. Моя ладонь легла на грудь, пальцы сжали сосок, и Мила застонала — громко, откровенно. Наклонившись к груди, я обхватил сосок губами, обвёл языком и прикусил — Мила выгнулась мне навстречу, схватив за волосы. В паху стало горячо, словно обдало кипятком, организм требовал разрядки: неделя воздержания оказалась слишком непростым испытанием, за которое сейчас приходилось платить. Мила крепко прижимала меня к груди, явно давая понять, чего хочет: обхватив грудь ладонью, я начал посасывать сосок — сначала легонько, потом сильнее — Мила протяжно застонала, и я перешел к более интенсивным ласкам: крепко втягивая сосок в рот, я сжимал его зубами. Когда я сменил позицию и второй сосок оказался у меня во рту, Мила сама обхватила освободившийся сосок и сжала пальцами. Теперь уже я зарычал, с силой впившись пальцами в бедро Милы. Сама она начала ерзать задницей по одеялу, сжимая ягодицы… Отстранившись, я встал на колени между ног Милы, еще раз коснулся пальцами сосков — они были ярко алые, — и Мила всхлипнула. Стянув с неё трусики, я провел пальцами по абсолютно гладкой кожи — до этого она всегда оставляла полоску волос. — Нравится? — Мила приподнялась на локтях, наблюдая, как мои пальцы скользят по влажным губам — Красиво, — выдохнул я хрипло и облизал липкие пальцы. — Ты такая мокрая. Мила довольно хихикнула: — Кто-то очень хорошо старается, чтобы я была такая мокрая. Схватив Милу за щиколотку, я поднял ногу вверх, так что она оказалась на моем плече. Мила сама закинула вторую ногу на другое плечо и подняла задницу, поняв мои намерения. Член не встретил никакого сопротивления, легко скользнув в горячее лоно. Мила выгнулась, двинула бедрами мне навстречу и протяжно, пошло застонала. Я сделал тоже самое… Двигался я медленно, наблюдая, как член раздвигает разбухшие, раскрасневшиеся губки и погружается в липкую, горячую глубину, потом так же медленно скользит наружу — в наших смешанных соках. Мила тяжело дышала, как и я, наблюдая за происходящим. Волосы прилипли к потному лбу, она тяжело дышала через чуть приоткрытые покусанные губы. Это было так откровенно. Так красиво… Положив ладонь Миле на живот, я коснулся большим пальцем клитора, и Мила всхлипнула. Из уголков глаз к вискам появились влажные полосы. Ее организм требовал разрядки так же болезненно, как и мой. Короткими быстрыми движениями я ласкал клитор, Мила крутила задницей в такт толчкам. Когда дышать стало уже невозможно, и я услышал глухой рык, доносящийся из моей собственной груди, Мила замерла, резко выдохнула через рот, впилась ногтями в мои руки, и я почувствовал, как мышцы внутри неё сжались в крепкой пульсации… мне хватило трёх движений, чтобы кончить… Отдышаться получалось с трудом… В голове было абсолютно пусто, пальцы покалывало от отступающего напряжения. Все тело погрузилось в приятную тёплую истому. — Вы чертовски тяжелый, Алексей Палыч, — наигранно задыхаясь, сообщила Мила. — Прости, — я скатился на кровать. — Я немного потерял связь с реальностью. Мила обняла меня одной рукой, положив голову на плечо. Какое-то время мы лежали молча, я наслаждался щекочущим кожу дыханием. Внезапно Мила резко подскочила: — Есть хочется ужасно. Давай что-нибудь закажем? — Вообще-то я думал в порядке исключения что-нибудь приготовить, — я поднялся следом, потянулся, чувствуя лёгкую усталость в теле. — Серьезно? — удивленно спросила Мила. — Я, кстати, не шутил, когда говорил, что умею готовить, — театрально выдохнул я. — Я хочу на это посмотреть! Мила подскочила на ноги и едва не грохнулась с кровати. — Как у тебя это получается? — спросил я, успев схватить её за руку. — Что именно? — Мила спрыгнула на пол и подняла с пола трусики, посмотрела на них и снова уронила. — Вот это, — рассмеялся я. — За полсекунды меняться от «сведу его к чертям собачьим с ума одним движением бедер» до «спасите-помогите я грохнулась с кровати»? Мила рассмеялась, пожала плечами и, пританцовывая, демонстративно виляя бедрами, удалилась в ванную. Когда Мила вышла из душа, на ней снова была моя футболка. Я только усмехнулся: всегда считал это стереотипом, и вот этот «стереотип» завелся в моей квартире. — Что мы будем готовить? — Мила обняла меня сзади, и я поёжился: по всей видимости душ она принимала холодный. — Ты будешь сидеть вот здесь, — я обхватил её за талию и легко поднял на столешницу. — И командовать? — хихикнула Мила. — И командовать, — кивнул я в ответ. — Как насчёт креветок? Пасты? Быстро, вкусно и главное быстро! А то кто-то тут с голоду опухнет. — Честно? Я никогда не ела креветок, — Мила смешно скорчила нос. — Они ведь не вырастут в своем огороде. — Понятно, — хмыкнул я себе под нос. — Значит будем есть креветок. — Ну не смейся, — надулась Мила. — У нас и правда не было ничего того, что нельзя вырастить своими силами. — Я вовсе не смеюсь. Открывай, — я подал Миле упаковку с тальятелле и успел подумать, а можно ли тальятелле вырастить самим. И усмехнулся своим мыслям. — Я вовсе не смеюсь, солнышко, я искренне удивляюсь… — Чему? Тому что креветки не растут в огороде? — рассмеялась Мила. — Нет, — я наклонился и поцеловал её в нос. — Я удивляюсь, как так получается, что я знаю каждый миллиметр твоего тела, но нихрена не знаю о тебе самой. — Ну… Наверное, потому что тебе нравится моя задница больше, чем информация о том, люблю ли я креветки, — Мила заливисто рассмеялась, откусывая уголок упаковки. Я покачал головой и вздохнул, снял с магнитной стены ножницы и протянул Миле. Она демонстративно закатила глаза и разорвала пакет руками. — Дикарка, — рассмеялся я. — И да, задница у тебя классная. — А что у тебя тут? — проигнорировав мои слова, Мила залезла носом в бумажный пакет с продуктами и выудила оттуда помидорку. — Вот, вот эта креветка росла у нас в огороде. — Тебя надо чем-то занять, — решил я, наблюдая как Мила засунула помидор целиком в рот, надув щеки как хомяк. — Чисти креветки, займи свои неуёмные ручки. — Ой ладно, обычно ты не жалуешься на мои ручки, — Мила внимательно смотрела, что делаю я, и ловко повторяла. — Я и жалуюсь, с точностью до наоборот: мне очень нравятся твои руки, — я кивнул, когда Мила показала мне очищенную креветку, держа её двумя пальцами перед моим носом. — Кстати, про руки. Ты где училась танцевать? — Нигде, — Мила пожала плечами. — Вернее сама, дома, перед маминым зеркалом. Я же… — Ты же? — переспросил я, когда пауза затянулась. — Я просто очень люблю танцевать. И петь. С детства мечтала, что, когда вырасту, обязательно стану танцевать в балете. Или певицей стану. Конечно, это было невозможно. Но я смотрела балет по телевизору и повторяла. А потом поняла, что для балета у меня слишком много… меня, — Мила рассмеялась, посмотрев на собственную грудь. — В общем, стала пробовать танцевать другие танцы — танго, фламенко… И это было еще лучше, чем балет. Ну ты чего так уставился? Мила хихикнула — я действительно смотрел на неё, забыв о том, что вообще-то собирался поставить открытый пакет молока в холодильник. — Я думаю, у тебя бы получилось. Отмахнувшись, Мила закинула последнюю креветку в чашку и вытерла руки: — Да прям. Я же нигде не училась, не знаю как правильно. — Кто мне сегодня сказал, что этому не надо учиться, а надо чувствовать? Мила замяла тему, а я не настаивал. Возможно, если бы она могла увидеть себя со стороны, почувствовать ту энергетику, которую излучает, она бы думала иначе. А главное, если бы у неё была надежда, что её мечты могут сбыться. — Готово? Чего так долго то?! — нетерпеливо ерзая, Мила уже раз десятый заглянула в кастрюлю. — Какая ты неугомонная! — усмехнулся я. — Еще секунду. Кидай! Мила радостно хихикнула, когда заброшенные в соус тальятелле выпустили облако ароматного пара. — Попробуй, — я взял пальцами креветку со сковороды. Мила нетерпеливо схватила меня за запястье и осторожно взяла губами креветку. — Господи, вкусно то как! — практически промурчала она. И облизала мои пальцы. — Осторожней, это уж слишком, — рассмеялся я. — Так мы с тобой опять без ужина останемся. — Ну уж нет! — деловито запротестовала Мила. — Это тааак вкусно. Я же не думала, что ты так вкусно умеешь готовить! Можно я тут навсегда останусь жить?! Тут же ойкнув, Мила закрыла рот ладошкой, как будто пожалела о том, что сорвалось с языка. Я почесал мизинцем лоб, пряча улыбку: я был совсем не против.