Гаснущие звезды

От падения Тяня отделяет одна секунда. Один выдох. Одно злое, полное отвращения «отъебись». Шань смотрит глазами колючими, мрачными, как предгрозовое небо; он весь такой – предгрозовой. Кажется, еще секунда – громыхнет, полыхнет. Ебнет разрядом молнии прямо по темечку. Чтобы с размаху – и в летальный исход. Тянь не против. Пускай. Он жаждет свою конечную, мчится к ней на полной скорости, стирает стопы в кровавые мозоли, нутро свое – в кровавые мозоли. Хочет всего себя стереть. Умолять готов. Пожалуйста. пожалуйста блядь Но потом Шань смотрит на Тяня внимательнее, вглядывается в Тяня пристальнее – и молнии в его глазах тают, их смывает болезненной, горькой мягкостью, как литой стеной дождя. Шань протягивает ему руку. Шань освещает солнцем темную дорогу впереди. Конечная откладывается.

***

иди за мной Тянь идет.

***

Горка подгоревших блинов возвышается над столешницей, и Тянь удивленно оглядывает ее – у Шаня никогда ничего не пригорает. Подкравшись ближе, утаскивает один. Тут же получает шлепок по руке и со смехом отскакивает назад. – Тебе будто ебаных десять лет, – ворчит Шань беззлобно, продолжая колдовать над плитой, но Тянь только хмыкает довольно и делает первый укус. Яичная скорлупа хрустит на зубах, соль жжет ротовую полость кислотой. – Лучшее, что я ел в своей жизни, – широко улыбается Тянь, и Шань наконец смотрит на него. Взгляд – непроницаемый, сосредоточенный, и у Тяня улыбка трещит под этим взглядом, внутри что-то трещит. Но потом Шань отворачивается, так ничего и не сказав. Тянь откусывает во второй раз.

***

Все чаще Тянь просыпается по ночам – все реже находит Шаня рядом с собой. Каждый раз, обнаружив вторую половину кровати пустой, холодной, одинокой – обнаружив себя пустым, холодным и одиноким, – он глушит подступающую к глотке панику, заталкивает ее поглубже в себя, глубже, глубже; так глубоко, чтобы и сам не смог добраться. А потом Тянь заставляет себя подняться. Он укутывается в одеяло, как в кокон, пытаясь спрятаться в нем от холода – или от себя. или от мира. или от того, о чем не хочет вспоминать. думать – и обходит всю квартиру. Ищет. Продолжает искать. Иногда заглядывает в комнаты по два раза, исследуя каждый темный угол, игнорируя то, как в глотке горчит, игнорируя тремор в пальцах, в костях, в сердечной мышце. В конце концов, он находит. Всегда находит. Брови Шаня сходятся к переносице, между ними появляется такая знакомая, взъевшаяся в кожу морщинка, и Тяню хочется привычно разгладить ее пальцами, привычно стереть губами беспокойство, и боль, и все то, что изнутри тебя рушит, Солнце Но Шань перехватывает его руку, сжимает так ласково, что подреберье сотрясает воем; спрашивает серьезно и превращается в монолит, за который Тянь еще держится. – Опять кошмар? – Не помню, – врет Тянь. Шань хмурится сильнее, морщинка между бровей въедается в кожу глубже, но он не допытывается, не давит; только вытягивает руки вперед, прижимая его к себе крепко-крепко, надежно; согревая лучше одеяла, лучше огня. Просто – лучше. Согревая, как личное Солнце.

***

От падения Тяня отделяет тепло Шаня, и он не замечает, очень старательно не замечает, что с каждым разом этого тепла в нем все меньше. И меньше. и меньше продолжая за отголоски отчаянно цепляться

***

Телефон Тяня – склад из пропущенных вызовов и непрочитанных сообщений. В очередной раз мазнув по вспыхнувшему экрану взглядом, он недовольно морщится – а Шань в ответ на это демонстративно закатывает глаза. – Так не может продолжаться, – говорит. – Ты знаешь это, – говорит. – Не будь мудаком, – говорит. – Я всегда был мудаком, это ни для кого не новость, – фыркает Тянь, но все равно наступает себе на глотку и послушно берет в руки телефон. Открывает переписку, морщась от количества капса и восклицательных знаков, и, не вчитываясь, отбивает короткое: (02:14) порядок Тут же хочет вырубить его, но прежде, чем успевает сделать это, телефон принимается истерично вибрировать лавиной сообщений. Которые Тянь, конечно же, игнорирует. Но когда он поднимает взгляд – в глазах Шаня, вновь налившихся знакомым янтарем, светом, вновь обнимающих солнечным теплом, он успевает заметить оттенок колючей гордости. Тянь сглатывает. Думает – это того стоит.

***

всегда стоило

***

Ярко пылающее солнце тяжело, будто нехотя валится за горизонт, до последнего цепляясь за пуховые облака. Они стоят на балконе, Тянь чувствует руки Шаня на своих бедрах, чувствует, как он ведет носом вдоль виска, как оседает поцелуями за ушной раковиной, воздушными и терпкими, заставляющими сердце беспорядочно колотиться о ребра. Прикрыв глаза, Тянь растворяется в секунде, растворяется в ощущениях. растворяется И тут же резко вскидывается, чувствуя себя так, будто его огрели арматурой по голове. Обернувшись, он ощущает, как в глотке пересыхает, как легкие сжимаются в черные дыры, и он задыхается, задыхается, он проваливается под пол, в пропасть, у него ничего не осталось, мира не осталось, кислорода для него не осталось. Потому что позади него пустота. Там никого нет. Никого нет. никого нет Но потом Тянь оторопело моргает – и наваждение проходит. И Шань здесь. Шань смотрит на него обеспокоенно. Шань держит его в своих руках. Держит. И все… – Ты… – …в порядке. Шань не выглядит убежденным, у него между бровей – все та же знакомая складка, но в этот раз Тянь успевает прежде, чем Шань смог бы его остановить. Ведет пальцами от переносицы, по лбу, зарывается в огненные волосы. Бессознательно поддавшись прикосновению, Шань не сразу осознает это, а когда осознает – почему-то только сильнее хмурится. – Ты должен остановиться, – сипит он на выдохе. Прижавшись крепче, Тянь игнорирует его. Игнорирует то, как нутро вздрагивает на словах Шаня, как тремор изъедает кожу в бугристые пески.

***

Солнце разбивается о горизонт, разбивается последними алыми лучами, которые тают непозволительно быстро. И Тянь игнорирует то, что его личное Солнце. Тоже. разбивается

***

Звонок в дверь. Второй. Третий. Тянь морщится. Сидящий на диване Шань бросает на него выразительный взгляд. – Ладно. Ладно. Уже иду, – ворчит Тянь недовольно – явно у Шаня набрался, это он у них обычно за ворчание отвечает – и тащится открывать. Вихрь из пакетов и песочных волос почти сбивает его с ног. Даже не поздоровавшись, Цзянь тут же проносится мимо, прямиком на кухню. Вскинув бровь, Тянь оборачивается к Шаню – тот безразлично пожимает плечами. – Сам разбирайся, – и уходит обратно в комнату. – Рыжий предатель, – беззлобно бросает Тянь, но на кухню все-таки идет. А там Цзянь уже развел бурную деятельность, разбросав содержимое пакетов по всей столешнице; открыл холодильник, с драматичным вздохом оглядывая его содержимое. Отсутствие содержимого. – Неудивительно, что ты постоянно такой мрачный и злобный. Ты просто вечно голоден, – произносит он с таким видом, будто раскрыл главную тайну вселенной, и принимается методично перекладывать принесенные им же продукты на полки. На какое-то время Тянь зависает – капуста, масло, яйца, принимается отрешенно перечислять его мозг, – но наконец весь встряхивается и интересуется с деланной мягкостью. – Ну и какого черта ты делаешь? – Забочусь об одном невыносимом придурке, – Цзянь начинает отвечать таким беззаботным и легким тоном, что нутро Тяня гнилостно, душно сжимается. – Не поверишь, но иногда друзья так делают. Хотя откуда тебе знать? По всеобщему признанию, у тебя и сердца-то… – Что. Ты. Делаешь, – резко обрывает Тянь этот затянувшийся, почти сорвавшийся в речитатив монолог; чеканит слова холодно и безлико – рубит ими, как топором себе же по глотке. Цзянь застывает. Маска дурашливого, легкомысленного идиота ломается, расползается по швам вязко и страшно, так страшно, что ужасом накрывает неожиданно и безысходно, как приходом, как цунами, и вдруг хочется спрятаться, хочется сбежать – бежать бежать бежать, хочется откатить назад, и не спрашивать, и дверь эту гребаную не открывать. Никакую из дверей. – Ты можешь делать вид, что в порядке, но я знаю… – начинает Цзянь тихо, сипло, сбитым по краям голосом, и спотыкается на полуслове. Тяню хочется завопить. Сорвать себе глотку в крике. заткнись заткнись заткнись Но Цзянь опять открывает свой гребаный рот. – И я обещал… – он не заканчивает. Он обрывается – Тянь обрывается следом. Вдох застревает в глотке, и он задыхается, пол под его ногами покрывается трещинами, как хрупкое тонкое стекло, одно неосторожное движение – рассыплется осколками, Тянь рассыплется и ухнет в пропасть. Он отворачивается от Цзяня, чтобы не видеть. Не видеть. Не понимать… Шань стоит там, в дверном проеме. Руки сложены на груди. Лицо – осторожно непроницаемое, закрытое. Но это он. Это он. это он Тянь выдыхает. А потом выдыхает еще раз: – Тебе пора, – вскользь мазнув взглядом по Цзяню, припечатывает словами, как приговором – себе; приказом, угрозой – ему. Губы Шаня тут же поджимаются в недовольстве, равнодушную маску на его лице смазывает разочарованием. Только не это. Только не так. Нет. Прости, – хочет сказать Тянь. Прости, – хочет умолять. только не уходи не уходи не уходи – Ты не один, – пытается Цзянь еще раз, полушепотом, едва слышным, едва ощутимым; успевший забыть о его присутствии Тянь почти вздрагивает. Конечно же, я не один, – хочет огрызнуться он. Никогда не один, – хочет возразить, глядя на Шаня. Цепляясь за него. Нуждаясь только в нем. Хочет… – Выметайся, Цзянь, – вместо этого устало хрипит Тянь, не оглядываясь. Секундная заминка. Слышится тяжелый вздох. Шарканье кроссовок. Плечо Цзяня – в полудюйме от Шаня, когда он выносится через дверной проем. Цзянь не обращает на это внимание. Тянь не обращает тоже. Не обращает внимание на то, как в глотке жжется разочарованием Шаня – но взгляд от него все равно не отрывает. Не может.

***

Нутро стягивает жгутами основательно и непроизвольно, так, что дышать дышать дышать только бы дышать получается лишь, когда Тянь опять находит глазами Шаня, когда цепляется за него взглядом, цепляется за него костями и жилами. И боится отвернуться хотя бы на секунду. Боится хотя бы на секунду потерять его из поля зрения. Но потом Тянь все равно теряет. Теряет снова и снова и снова. Чтобы снова и снова и снова искать, лихорадочно перемещаясь из комнаты в комнату, из угла в угол, из одного темного закоулка внутри себя в другой. И он находит. И он не хочет думать о том, что будет, если однажды не найдет. Он не хочет думать об этом нарастающем ощущении грядущего крушения, которое селится под ребрами и вгрызается в сердечную мышцу ржавыми зубьями. Не хочет. Так что он обнимает Шаня, которого находит в тысячный раз – и не думает.

***

– Ненавижу. – Я ненавижу тебя. – Ты долбаный ублюдок, и ты разрушил мою жизнь. – Ты все и всегда рушишь, мать твою. – Лучше бы тебя не было. Рычание Шаня – приглушенное, прерывистое, оно оглушает гораздо сильнее, чем крик во всю сорванную глотку. Его глаза – бездонное грозовое небо, бесчисленные мечущиеся молнии, попадающие прицельно. Он выплевывает ярость сгустками, каждое его слово Тяню – ржавой пилой по внутренностям, кислотой по крошащимся костям, и ему нечего ответить. Нечем парировать. Молчание. А потом в стену летит первая кружка. Вторая. В стену летит рамка с фотографией, где они вместе, и это Новый год, и оба улыбаются, и Шань улыбается – одна из тех его восхитительных открытых улыбок, которые он показывал так редко, которые дарил так немногим. Которым учился так долго. Тянь сглатывает. Он понимает – Шань сейчас лжет, но в эту ложь так просто поверить. Так просто, когда каждое из его слов – то, о чем Тянь думал сам, о чем не мог перестать думать, что сжирало его изнутри снова и снова и снова, днями, месяцами, годами. И Шань попадает точечно – по болевым. Так точечно, будто может читать мысли. Будто он в голове Тяня. Будто… Не думать. не думать Медленный вдох – хриплый выдох. Тянь помнит. Помнит тихое, но уверенное и полное удивительной силы. Я люблю тебя. Помнит, как три слова выдыхались снова и снова ему в ухо. Я люблю тебя. Помнит чужую пропитанную солью футболку. Я люблю тебя. Помнит… Не думать. Не думать. Шаг вперед. Еще один. Шань тяжело дышит, грудная клетка вздымается и опадает, его солнечные глаза неправильно, страшно покраснели, а руки сжаты в кулаки и костяшки сбитые, будто он дубасил ими стену; Тянь чуть скашивает взгляд – алые разводы виднеются на обоях. Вены скручивает в воронку, и кровь пульсацией продирается через них, но Тянь продолжает идти. Он продолжает. Он вытягивает руки вперед – и прижимает Шаня к себе. Свое сокровище. Свое Солнце. я люблю тебя – Я люблю тебя. Кто именно из них произносит это, Тянь не знает – может быть, оба. Может быть, никто. Это не так уж важно. Важно, что это правда. Важно, что Шань здесь. Что Шань цепляется за него – или это Тянь цепляется за Шаня, но они держат друг друга, останавливают от падения, и все хорошо. Все хорошо. все в по-ряд-ке – Перестань, – скулит Шань ему в плечо отчаянно, на обломленном нервном окончании, и нужно дышать, только бы не забыть, как дышать; потому что звучит все неправильно; потому что звучит так, будто это Тянь тот, кто сорвался, кто рычит, кто бьет рамки с фотографиями и себя о стену бьет, кто… Кто… – Пожалуйста, перестань делать это с собой, Тянь. я люблю тебя поэтому я хочу, чтобы ты… Не думать.

***

Той ночью Тянь не дает себе уснуть. Он сжимает Шаня в объятиях так крепко, как может, со всей мыслимой и немыслимой силой; он знает, что если все-таки уснет – а потом проснется и обнаружит пустоту, одиночество, холод… Так что он не отпускает Шаня, держит его, цепляется за него всем своим существом – и Шань позволяет ему. Шань так же крепко держит его в ответ.

***

Тянь начинает замечать. Он ненавидит это – но он начинает. Шань тускнеет. С каждым днем, минутой, секундой. Всего на полтона, едва уловимо – так легко не обратить внимания. Не придать значения. Проигнорировать. Шань – Солнце. …в котором Солнца все меньше. С каждым днем упустить его из своего поля зрения все проще, потерять его все легче – а отыскать все сложнее. Зацепиться за него все сложнее. Солнце Тяня гаснет, падает за горизонт – и разбивается. И горячечные осколки падают Тяню в глотку, сжигают нутро в кладбищенский пепел и пустоту.

***

его солнце уже разбилось

***

– Ты знаешь, – говорит Шань однажды утром, когда рассветное солнце скрыто за хмарью серой пелены. И это не вопрос. Не обвинение. Простая констатация факта. Поджав губы, Тянь сильнее обхватывает пальцами кружку, борясь с желанием наорать на Шаня и приказать ему заткнуться. Вместо этого он просит, против воли сбиваясь в стылое, разрушительное отчаяние. – Не нужно… – Всегда знал, – безжалостно заканчивает Шань. Очень хочется сбежать, спрятаться; хочется зажмуриться и сделать вид, что так кошмар до него не дотянется, что так кошмар закончится, схлынет вместе с утренней хмарью, стоит только открыть глаза. Но вместо этого Тянь оставляет их широко распахнутыми. Потому что боится, стоит только на секунду отвести взгляд – и… Телефон отзывается вибрацией, обрывая мысль Тяня, и он шумно втягивает носом воздух. Это наверняка Цзянь. С меньшей вероятностью – Чжань. Возможно, даже брат. Тянь спрашивает, сам не зная, зачем. – Это ты их попросил. Получается слишком утвердительно, почти уверенно, и Шань в ответ только пожимает плечами. – Возможно, – а после добавляет, и взгляд его так разрушительно смягчается, оплывает чувством вины вперемешку со знакомой стальной решимостью. – Я знаю только то, что знаешь ты, Хэ Тянь. От последней фразы Тянь дергается, как от оплеухи, и кривит губы в ломаном подобии улыбки. – Ауч. Жестоко. – Ты слишком долго от себя бежал, – голос Шаня сочится больной, лихорадочной горечью, и она пепельно резонирует в Тяне, и вдохнуть не получается – выдохнуть тоже. Тянь не хочет этого – не хочет, блядь, – но он вспоминает. Вспоминает пригоревшие омерзительные блины и пустую-одинокую-холодную постель; вспоминает то, как порой ему требовались часы, чтобы найти Шаня; вспоминает Цзяня в этой квартире, который на Шаня совсем не обращал внимания, будто не видел его; вспоминает красные разводы на обоях – и ссадины на собственных костяшках пальцев, которые он игнорировал. Ответ всегда был таким простым, таким очевидным – что именно его оказывалось легче всего не замечать. Притворяться, что не замечаешь. Самые надежные тайники находятся на самых видных местах. Но потом Тянь вспоминает другое, и каждая картинка перед глазами – хуком в солнышко, тысячной трещиной на костях. Белые больничные стены. Истончившиеся пальцы. Заострившиеся скулы. Посеревшая кожа и огонь, покинувший рыжие волосы. Солнечные глаза, которые оставались знакомо упрямыми и решительными и все равно тускнели, тускнели, тускнели с каждой долбаной секундой, пока не стало слишком поздно, пока солнце в них не погасло окончательно, пока не закатилось за горизонт, чтобы больше никогда не подняться, пока о горизонт не разбилось – а Тянь опоздал, Тянь не успел словить, Тянь был слабым и беспомощным, Тянь мог только наблюдать наблюдать наблюдать… И рушиться следом. Слова, которые обожгли ему кожу – обожгли ему нутро. я люблю тебя поэтому я хочу, чтобы ты жил Это нечестно. Нечестно. Нечестно. Нечестно – просить его о таком. Просить о невыполнимом. – Ты больше не придешь? – сипло задает Тянь тот самый, ключевой вопрос и рушится, рушится, рушится, хотя, казалось бы, чему там еще рушиться? – А ты готов меня отпустить? – спрашивает Шань, и Тяню не нужно задумываться над ответом. Они оба его знают. Взгляд Шаня – грусть и вековая, бесконечная боль. – Прости, Солнце. Сколько бы Шань ни ускользал из его рук, сколько бы ни исчезал, сколько бы ни тускнел на его глазах, сколько бы раз Тяню ни приходилось его терять – Тянь всегда будет бежать за ним, за его тень судорожно цепляться. Тянь понимает, что все происходит только в его голове. И это все еще лучше. Чем пустота.

***

От падения Тяня отделяет …ничто.