пока дышу, надеюсь

      — Токки-я*, ты уже дома?       Кроткие детские шаги эхом отдавались от ветхих стен старой лачуги, ножки звонко постукивали небольшими каблучками. На лице Чонхи читается расслабленное выражение, которое обычно бывает у неё каждый день, когда ничто не способно растратить её нескончаемый запас радости, надёжно спрятанный у самого сердца. В её руках сжата алая лента, на самом деле являющаяся пионерским галстуком: обычно девочка сразу стягивает с себя этот предмет гардероба, как только оказывается в пределах родного дома, без зазрения совести аргументируя это тем, что он давит ей в области шеи. Члены семьи прекрасно понимают, что это ложь, ведь они всегда завязывают косынку так, чтобы она была даже слишком свободной и практически висела на тонкой шее. В то же время им очень хорошо известно, о чём именно говорит макнэ, когда жалуется на дискомфорт во время ношения атрибута — символа принадлежности к пионерской организации. Северокорейцы знают это чувство так же хорошо, как вкус дешёвой и пресной еды, смешанной с отчаянием и безысходностью. Только если еда имеет свойство менять свою цену и качество, то давление со стороны правительства никогда не слабеет и не варьируется.       Второклассница присаживается к самому полу, стягивая с ног маленькие туфли-лодочки, затем отставляя их в сторону, где располагалась вся обувь, принадлежащая домочадцам. Она откладывает красную ленту на деревянную тумбу, сразу же направляясь в гостиную, откуда доносился голос старшего брата. Чонгук обнаруживается стоящим у плиты с раскаленной конфоркой, на которой разогревается содержимое стальной кастрюли. Парень заранее заметил возвращение сестры, глядя в открытое нараспашку окно, поэтому поспешил накормить её после школьного похода. Чонха говорила, что они сегодня с классом в качестве воскресного мероприятия, направленного на опять же просветительскую деятельность, собирались пойти в музей революционной истории, посвящённый великому Ким Ир Сену. Она с предвкушением ждала этого события целую неделю, даже несмотря на то, что посещала этот самый музей уже несколько раз. В Чхонджине располагается всего один музей, что был возведён в память основателю Чосона, который значительно выделяется на фоне остальных, мелких, построенных уже для Ким Чен Ира. Именно поэтому в ирсенский музей так любят водить экскурсии.       — Привет, — темноволосый юноша разворачивается на сто восемьдесят градусов, а на его лице непроизвольно появляется мягкая улыбка, стоит только оленьим глазам найти младшую сестру. Та расцветает в ответной улыбке, подбегая к брату и ласково обнимая его за талию. В такие мгновения всё плохое вдруг забывается и полностью испаряется, оставляя только родных людей наслаждаться близостью друг друга, даря возможность без слов высказать всю свою любовь и привязанность.       — Оппа-а-а, — на выдохе шепчет Чонха, пряча своё лицо в замызганной пыльной футболке старшего, но не ослабляя хватку. Это что-то вроде ритуала, которым неизменно обменивается макнэ как со своей онни, так и с оппой, как только видит их даже после краткосрочной разлуки. Этакая терапия, пауза, необходимая каждому, чтобы вместе с чужим запахом и ощущением чужого присутствия зарядиться жизненной энергией и силами. Маленькая Чон Чонха — неиссякаемая батарейка, что всегда будет работать подобно тому, как вечный огонь всегда будет гореть и освещать путь сторонним душам. От осознания того, что она когда-нибудь вырастет и непременно потухнет, у всех вокруг сжимается сердце. Избежать этого невозможно, потому что когда ты сталкиваешься с современными реалиями, открываешь глаза, выпорхнув из родительского гнезда, то мир оказывается далеко не таким радостным и открытым для тебя, каким казался раньше.       — Как всё прошло? — воркует Чонгук, нежно ероша длинные смоляные пряди на чужой макушке. Он наклоняется, оставляя в области темечка поцелуй, после чего аккуратно перехватывает маленькие ладошки, сжимающие его поперёк живота, опускаясь на корточки, дабы быть приблизительно одного роста с ребёнком. Девочка делает глубокий прерывистый вдох, прежде чем начать свой воодушевлённый рассказ о походе в музей. Судя по тому, сколько восхищения томится в её глазах и скольким ещё пропитаны её слова, экскурсия более чем понравилась. Во время такой пылкой речи малышка не успевает глотать необходимую порцию кислорода, вытягивая руки из братского захвата и начиная ими активно жестикулировать в попытке найти дополнительный способ выказывания эмоций.       — Ох, там было та-а-ак здорово! И аджосси очень интересно рассказывал столько всего! Как он вообще столько запомнил?.. — мимика на лице ребёнка меняется с завидной скоростью, пока она то мечтательно жмурится, то растерянно хлопает большими глазами. В отличие от старшей Чонён, она всегда была такой — непосредственной и естественной. Её не пугало абсолютно ничего, что могло хоть как-то помешать бесконечному любопытству и желанию быть обычным ребёнком, не лишённым детства. Чонха любит смелых людей и сама тянется к ним, совсем как мотылёк, извечно стремящийся к свету. Она говорит то, что думает, заставляя иногда знатно поволноваться всех членов семьи. Особенно обеспокоенной кажется мать, держа руку на груди, когда пристально наблюдает за младшей дочерью. Остаётся надеяться на то, что, повзрослев, девочка поймёт, что отныне ей придется держать язык за зубами, молчать и терпеть, если дорога жизнь как самой себя, так и семьи.       Макнэ всего семь, но она уже прекрасно знает о том, что бывает с теми, кто не соблюдает порядок. Публичные казни не являются чем-то из ряда вон выходящим в Чосоне, поэтому никого нельзя удивить тем, что на площади могут стоять толпы людей под оглушающий голос судьи, громом раскатывающийся по округе. Обычно чуть спереди, ближе к заключённому, чья судьба уже заранее определена не в его пользу, кучкой толпятся родные и близкие. Их насильно заставляют наблюдать за тем, как тела дорогих им людей содрогаются в предсмертной агонии, а затем ничком оказываются на земле, никому ненужные и ничего не значащие. Родственники не стыдятся слёз то ли оттого, что им самим придётся провести приличный срок в трудовом лагере, то ли оттого, что действительно осознают несправедливость и чрезмерную строгость закона, но ничего не могут сделать. Бывают и тихие, абсолютно безмолвные расстрелы, когда семьи у подсудимого нет, поэтому некому плакать навзрыд. В глазах же сторонних наблюдателей нет никаких эмоций, ведь все они надёжно скрыты под равнодушной маской. Конечно, никто и не вздумает сказать слова против.       — Аппа, что происходит? — Чонха трусливо жмётся к отцовскому плечу, не скрывая животного страха как в глазах, так и в своём поведении. Дрожь в коленках совсем не проходит, мешая нормально стоять, а только лишь усиливается, отчего ребёнку хочется осесть на мокрый от недавнего дождя асфальт. Мужчина на вопрос мрачно вглядывается в сборище людей, собравшихся в паре десятков метров впереди. Он заранее осведомлён в том, что реально происходит, ведь ему не раз доводилось видеть то, как прилюдно убивали таких же людей, как и он сам. То были и простые рабочие, и богачи, и даже чиновники. Перед законом равны все без исключения, о чём едва ли не каждая собака твердит. И из раза в раз находятся те, кто не желает жить именно так.       — Один человек сделал кое-что плохое, поэтому его сейчас наказывают, — господину Чону приходится приложить все усилия, чтобы объяснить четырёхлетней дочери всё так, чтобы она не испугалась ещё больше, не расплакалась прямо на людях. Он никогда не понимал такого рода «представлений». По сути, они никак не влияли на окружающих граждан просто потому, что в них годами копились безразличие и отчуждённость. Все они наблюдают за смертью точно так же, как делали бы это, глядя на пробегающую мимо собаку или на соседского мальчика, играющего с резинкой. Если бы у каждого жителя планеты внутри был установлен сосуд с жидкостью, питающей эмоции, то у северокорейцев там бы всё покрылось паутиной и плесенью. Они уставшие, голодные, в изношенной одежде — пустые куклы, по сути. Те самые, которые давно пора бы выбросить уже, но ты продолжаешь мучить их, оставляя у себя, пытаясь продлить их жизнь. — А почему так много людей?.. — девочка прикусывает щеку с внутренней стороны, цепляясь за локоть рубашки мужчины и стоя как вкопанная. Аджосси грузно вздыхает, осторожно отстраняет её от себя и перехватывает за крохотную ладошку. Он ведёт скорее домой, подальше от всех кошмаров и ужасов, где максимум из страшного только маленький паук, притаившийся в кухонном углу. — В нашем мире все вокруг будут наблюдать за чужими страданиями, но не пошевелят и пальцем, чтобы помочь.       Улыбка у Чонхи широкая и обворожительная, открывающая вид на характерно выступающие передние зубы. Такая особенность ей, ровно как и Чонгуку, досталась от матери. Брат и сестра довольно давно начали звать друг друга кроликами, будто эти прозвища были для них чем-то из разряда личных, их особенным отличием. Самая младшая в семье всегда отдавала предпочтение брату, нежели старшей сестре, и никто не мог понять, почему же так сложилось. Наиболее вероятно то, что Чонён не была зачинщицей каких-либо игр, не стремилась развеселить или как угодно поднять настроение, потому не могла утолить интерес и желания неугомонной младшей. Девочка много читала, наблюдала и мыслила, а затем выводила свои мысли на бумагу. Она по жизни спокойна словно удав, которого едва ли что может вывести из равновесия. Её и впрямь можно назвать змеей, но вовсе не потому, что она по поводу и без плюется ядом, а потому, что она скрытная. Большее общение с матерью, нежели с остальными членами семьи, не вышло даром: Ён действительно научилась быть «тише воды и ниже травы». За её безопасность относительно дальнейшей жизни не беспокоились, ведь она, как никто другой, умела терпеть и молчать.       — Не устала? — кареглазый поднимается в полный рост, дабы снять горячую кастрюлю с огня и поставить на стол, на котором заранее лежала разделочная деревянная доска в качестве подставки. Вмиг рядом оказываются металлические палочки и кружка с прохладной водой, недавно набранной в колодце. Чонха отрицательно мычит в ответ на заданный братом вопрос, тут же залезая на стул. От манящего запаха горячего риса сводит живот, отчего тот уныло бурчит, напоминая о том, что ему явно не хватило маленькой горстки крупы на завтрак. Малышка нетерпеливо берет палочки в руки, после чего прикрывает трепещущие веки, на сорок пять градусов склоняя голову и с пару секунд не притрагиваясь к желанному блюду, а только потягивая носом исходящий от него пар.       — Великий Вождь, спасибо за еду, — сразу следом стучат палочки о поверхность стола, когда макнэ удобно располагает их в руке. Вообще, по правилам лидера нужно благодарить за данную пищу напротив его портрета, кланяясь не ниже чем на девяносто градусов, чтобы корпус составлял ровный прямой угол. Чонгука не интересовали эти формальности, поэтому в его присутствии сестра позволяла себе такую вольность, не смущаясь и не опасаясь наказания в виде розг. В той же школе опасаться было чего: своевольным детям, не желающим соблюдать этикет и чтить традиции, запросто прописывали воспитательные уроки, проходящие в отдельной комнате, которая больше напоминает каморку. По счастливой случайности Чонха не была там ни разу, зато отлично представляла масштаб боли от того, как тебя стегают по обнажённой коже. На Джемин, милый и улыбчивый мальчик, долго не мог поднять глаз после того, как сорвал себе горло.       — Как тебе идея погулять в парке? — интригующе тянет Чон, делая небольшой глоток воды из сестринской кружки. В воскресенье стоит отдохнуть так, чтобы зарядиться силами на ближайшую неделю, дожить до следующего воскресенья и не угаснуть. Лучше позволить себе хотя бы раз в неделю абстрагироваться от всего, банально пройтись по вымощенной парковой дорожке, наслаждаясь щебетанием птиц, не думая ни о чём и полностью освобождая свою голову. В один момент устаёшь думать о том, что происходит в жизни, хочется просто забыться. Алкоголь в Чосоне не запрещён, но напиваться до потери памяти здесь нельзя — такие правила. А каков смысл пить с целью забыться, но при этом не опьянеть? Разве что делать это на голодный желудок и уничтожать своё и без того шаткое здоровье, чтобы поскорее почувствовать лёгкость как в мозгах, так и в конечностях.       Отправляя в рот рисовые зёрна одно за одним, Чонха быстро мотает головой в согласном жесте, выглядя при этом так забавно, что старший брат не сдерживает смешка. Идея звучит очень даже заманчиво, ведь времени до комендантского часа ещё предостаточно для того, чтобы вдоволь нагуляться такой скромной и родной компанией. Господин Чон прямо сейчас отдыхает, разрешая себе дневной сон в качестве лучшего лекарства от проблем, а его супруга вместе со второй дочерью отправлялись в центр, дабы на остатки денег купить в переулках самую дешёвую косметику. На севере красятся все, не важно, богатый ты или бедный, ведь маскировать свои недостатки доступно каждому, разница лишь в ценовой категории. Слишком вычурные макияжи считались недопустимыми, но банально скрыть бледновато-синий цвет кожи из-за сбоев в организме, придать щекам хотя бы каплю здорового румянца, подчеркнуть глаза, чтобы они не казались ужасно впалыми, можно.       Чонгук поджимает губы, когда ему приходится заново надеть на младшую сестру пионерский галстук после трапезы. Та не кривится, но и не выглядит гордой при ношении красной косынки, терпеливо принимая это как необходимость. Парень поправляет ей значок с левой стороны, проверяет наличие своего, а затем протягивает ладонь Чонхе, которую она охотно принимает, сверкая бессменной улыбкой. На улице всё ещё светит яркое солнце, слепя глаза, но при этом уже жжёт чуть меньше, ведь время неумолимо движется к вечеру. В синтетической рубашке душно, однако жаловаться не приходится, поэтому юноша лишь зачёсывает отросшие пряди волос назад пятернёй, проходя по деревенской тропинке ближе к тротуару. Макнэ рассказывает о том, как они в школе репетировали устный счёт, а ещё угадывали животных по картинкам. Из дикой природы она видела совсем немного, только лишь пробегающих вдалеке водяных оленей, да с пару зайцев, зато иллюстрации определила безошибочно, потому как часто листала увлекательные книжки с красочными рисунками меж страниц. Казалось, её любопытство и любознательность не знали границ.       У Чона-младшего же нет какой-то особо выраженной тяги к чему-либо, как это заметно по художественным навыкам Чонён, к примеру. Он достаточно скромный и ничем не выдающийся гражданин, который смиренно выполнит любую работу, порученную ему. «Самая ценная рабочая сила», — всегда напоминала мать, когда растерянный мальчик грустно смотрел на таланты других людей, пока сам лишь являлся отменным помощником по хозяйству. Забить гвоздь, набрать воды, зашить дырку, наколоть дров, даже убрать рис — всё это не является для юноши какой-то трудностью. Он совершенно обычный человек, с которым и разговор не всегда можно поддержать, потому что его быт не пестрит чем-то новым и необычным. Из-за финансового положения семьи ему недоступны программы по телевизору, игры на телефонах, новые диски с фильмами. В какой-то момент все вокруг просто начали приравнивать нищих людей к отсталым, с которыми можно максимум обсудить тему урока.       — Чонгук-хён, извини, пожалуйста, но ты правда очень скучный, — незаинтересованно ведет бровью одноклассник, абсолютно теряя нить диалога и оттого рисуя какие-то китайские иероглифы на своём ластике. Его старший не мог рассказать что-то новое из своей жизни, а на извечное «как дела?» привычно отвечал «как всегда». И зачастую даже по причине того, что не желал делиться своей жизнью с кем-то, кто никак к ней не относится и интересовался только лишь потому, что это банальная вежливость. Никому, на самом деле, не интересно знать, как у тебя дела, поэтому не нужно и пытаться что-то рассказать.       — Ох, — плечи ребенка грузно оседают, а подбородок стремится к полу, как только он слышит в свою сторону такую прямолинейность. Он давно догадывался о том, что общение с ним продолжается лишь ради того, чтобы периодически скрашивать скуку на переменах, но, видимо, с этим он справлялся плохо. Хотя, признаться честно, в голове предположение звучало менее обидно. Да, его каждый день похож на предыдущий как две капли воды, но разве он бы не хотел это поменять? Разве он отказался бы от чего-то нового? Чонгуку хочется локти от досады кусать, что никто не воспринимает его всерьёз и даже не пытается заинтересовать, но он только невнятно что-то бормочет, а потом отворачивается, вперившись взглядом в учебник.       Мальчик обсуждал фильмы, идущие в кинотеатрах, сам с собой; делал аппликации из мелких зёрен, на полу выкладывая их в причудливые пейзажи; купался в манящих водах прозрачно-чистого Восточно-Корейского моря, там же собирая необычные ракушки и коллекционируя их; мог часами сидеть на крыше дома и вглядываться в закатную даль. Он шёпотом пел на тот момент единственной младшей сестре колыбельные про Пэктусан*, трепетно целовал её горячий лоб и терпеливо ждал, что однажды что-то изменится. Появление на свет ещё двух членов семьи стало лучшим событием в его жизни, которое позволило почувствовать себя хоть капельку лучше. Каждый раз возвращаясь домой со сбитыми коленками после того, как на уроках по физической культуре приходилось доказывать, что Чонгук не хилый и не слабый, ему грела душу одна-единственная мысль о своих младших. Он должен быть сильным хотя бы ради них, должен поддерживать их и защищать, как самый лучший оппа в мире. В глазах сестёр нужно оставаться стойким, не противоречить правилам и подавать только хороший пример.       В то время, как внешний вид парня всегда остаётся непоколебимым, подобно нерушимой скале, его глаза говорят многое. Они, пустые и безжизненные, в той или иной степени безмолвно кричат о помощи постоянно в любое время суток. Система не щадит никого, она не знает поблажек и не выбирает, кого обойти стороной или подкосить в этот раз. Чонгук одинок, как бы ему не хотелось убежать от этого или подавить тоску, возникающую в тот момент, когда замечает сплетничающих сверстников. В своё время ему и не нужно было ничего говорить, чтобы окружающим стало ясно, что мальчишка повзрослел, попал под гнёт порядка: и без того щуплый, не имеющий интереса вообще ни к чему, он мог отсутствующим взглядом смотреть вокруг, выполняя те действия, что были отточены до автоматизма. Это было лишь вопросом времени, так или иначе, все были готовы к этому. Сейчас юноша может стискивать Чонху и Чонён в объятьях днями и ночами, дабы те знали, насколько дороги ему. Он понял, что главное — найти те самые лучи света, которые будут твоими проводниками даже в полной темноте.       Парень сжимает крепче девичью ладошку, слегка поглаживая её костяшки большим пальцем и вслушиваясь в негромкую, но оттого не менее эмоциональную речь. Они идут в размеренном темпе, никуда не торопясь и вдыхая полной грудью свежий воздух, изредка рассекаемый пролетающими птицами и насекомыми. До парка остаётся совсем немного, а там можно будет присесть на скамейку в том случае, если макнэ устанет. Так как на календаре воскресенье, то прохожих достаточно много, поэтому придётся рассчитывать только на удачу, если вдруг понадобится отыскать свободное место. Чонха, как совсем маленький ребенок, ворочает шею по сторонам, делая два шага на один братский, чтобы не отставать от него и не перегонять, найдя идеальный темп. Она уже давно сменила тему на то, как же всё-таки сложно ей даётся история.       — Все эти даты не помещаются в моей голове, — второклассница демонстративно надувает губы и хмурит брови, не сдерживая разочарованного вздоха. В такие моменты она напоминала мать, ведь тоже имела привычку тяжело вздыхать и характерно прикрывать веки в этот момент. Кареглазый сочувствующе склоняет голову набок, вспоминая, как ещё совсем недавно и сам ужасно переживал из-за трудностей в учёбе.       — Эй, помнишь, что в этом деле важно упорство? Ты всё сможешь, я знаю, — тот ласково улыбается девочке, удерживаясь от того, чтобы не мазнуть указательным пальцем по её пухлым губам.       — Конечно, без сомнения! * — самодовольно радуется маленькая школьница, вспоминая и охотно используя необычную фразу, которую гордо произнесли на днях её одноклассники. Она никогда не слышала её раньше, не знала о существовании диалектов и других возможностей языка, поэтому посчитала отличным такой способ показать свою уникальность и приближённость к чему-то новому. Дети тогда шептались, что о такой крутой фразе знает очень мало людей, поэтому те, кому посчастливилось быть осведомлёнными, вынуждены молчать. Однако Чон совсем не разделяет воодушевления сестры, впадая в лёгкий ступор, замирая и принимаясь оглядываться по сторонам.       — Где ты это услышала? — опасливо понижая голос, требовательно спрашивает старший брат, возвращая взволнованный взгляд на растерянную младшую. Благо, что люди вокруг не услышали такую вопиющую наглость, мало ли кто ещё знает происхождение этого выражения. Чонха же непонимающе моргает, без задней мысли сообщая о длинных языках одноклассников. Темноволосый долго и встревоженно смотрит в чужие глаза, собираясь с мыслями. — Так нельзя говорить, это очень-очень плохое слово.       Чонгук прекрасно знал, в чём проблема. Вроде бы обычная фраза, выражающая согласное восклицание, но не всё так просто, как может показаться на первый взгляд. Он сам сталкивался с тем, как наказали девочку со школы, когда та имела неосторожность перенять сленг другой страны. Скорее всего, те дети, одноклассники Чонхи, нелегально смотрели очередную южнокорейскую дораму, не зная о том, что из-за глупости могут навлечь на себя неприятности. Очевидно, что власти полностью запрещали любые связи с южными, так как те были прямыми партнёрами и чуть ли не братьями с западом — причиной всех проблем для Чосона. Использование в речи такого слова может создать впечатление, что младшеклассница незаконно лицезрела запрещённый кинематограф, а это уже подпадало под несколько статей уголовного кодекса. А он не щадил ни детей, ни взрослых, ни стариков.       — Прости, оппа, — длинноволосая кланяется старшему, не поднимая карих глаз с городского асфальта. Чон-младший слабо закусывает щеку с внутренней стороны, вновь сгибая колени и присаживаясь перед сестрой, чтобы поймать ускользающий взгляд. Он совсем не злится, понимает, что это произошло по неведению, и никто не застрахован от таких ситуаций. Парень мягко заставляет посмотреть на себя, а потом тепло приподнимает уголки губ.       — Всё в порядке, Токки-я, просто впредь будь аккуратнее, — и игриво жмет подушечкой указательного пальца на кончик носа, дабы сгладить неприятный момент. Всё-таки они собирались хорошо провести время вместе, а никак не переживать из-за чего-либо.       До парка они доходят в небольшой неловкости, но затем разговор заново завязывается благодаря сестринской отходчивости. Чонгук внешне не выказывает былого беспокойства, но внутри всё сжимается от осознания того, насколько опасной на самом деле была ситуация. Будь это не старший брат, а какой-нибудь учитель или другой взрослый человек? Что, если по какой-то глупости вся семья окажется как минимум на профилактике, а как максимум — в трудовом лагере? Если ребёнок знает о чужестранном сленге, значит, дома явно можно будет найти что-нибудь интересное по типу телевизора и контрабандистских кассет, если следовать простой логике. И пускай всего этого в их лачуге не окажется, зато вполне обнаружатся хотя бы те же ненормированные запасы крупы, которые по правилам должны были пойти в городскую казну. Если очень постараться, то можно запросто провести параллель между этим и фактом измены. А в случае социального статуса можно даже не стараться, ведь всё равно найдут повод.       Юноша не знал, чего хотел бы добиться в будущем. Он жил и продолжает жить одним днём, предпочитая воздержаться от глобальных планов, потому что в Чосоне ожидания редко оправдываются в силу целого ряда причин. Его не пугает факт персонального зачисления в лагерь, если только он не касается также и остальных членов семьи. И ладно родители: дни отца и матери и так сочтены, ведь нередко бедные люди на севере не доживают до отведённого им срока из-за голода, нехватки средств на лекарства или тяжкого физического труда. Чонгук признается сам себе, что больше всего волнуется на тот счёт, если наказание коснётся младших сестёр, которые не успели ещё даже познать горького вкуса взрослой жизни. Они ведь даже не перешли в старшую школу, где хоть немного меняется обстановка! Но, как бы там ни было, во всяком случае, хорошо, что брюнет сумел обрубить проблему на корню, предотвратив худшие варианты развития событий.       Как темноволосый и предсказывал, Чонха пожаловалась на усталость в ногах спустя десяток минут после прихода в парк. Его опасения на счёт занятых скамеек не оправдались, поэтому они спокойно заняли место возле работающего фонтана. Брызги красиво рассыпались по сторонам, кое-где даже отливая невероятной красоты радужным цветом. Капли воды изредка попадали на щёки, из-за чего ощущалась блаженная свежесть, как будто ступаешь босыми стопами по мокрой от росы траве. Брат с сестрой синхронно сомкнули веки, вслушиваясь в журчание воды, смешанное с переливчатыми голосами певчих птиц. Последние, кстати, активно плескались в фонтане, тщательно промывая свои перья и радостно попискивая, вместе создавая настоящую гармонию, чей звон ещё долго стоял в ушах. Чон позволяет себе улыбнуться, осознав всю прелесть момента: он здесь, в чхонджинском парке, вместе с макнэ, вот так непринуждённо сидит на лавке и не думает ни о чём, отпустив все мысли. С девочкой комфортно молчать так же, как и говорить, будто бы они связаны незримой эмоциональной нитью. И их связь никогда не слабеет.       — Когда-нибудь я попробую те пирожки, — вдруг грустно сообщает сестра, кладя голову на братское плечо. Чонгук поднимает веки и недоуменно глазеет по сторонам, пока не примечает впереди относительно мелкий ларёк с говорящей вывеской о продаже тток. Он и сам никогда не пробовал рисовые пирожки, поэтому смог только согласно хмыкнуть, задумчиво смотря на аджосси, стоящего за прилавком. Должно быть, эти тток действительно вкусные, раз пользуются большой популярностью у тех, кто способен позволить себе пить чашку кофе вприкуску со сладостями. — А можно я схожу только посмотреть?..       Чонха обхватывает ладонями локоть оппы, слегка тормоша и при этом добавляя жалости своему взгляду. Она умела быть убедительной тогда, когда хотела этого, заранее зная, что у брата нет веских причин отказать в безобидной просьбе. Парень несколько секунд смотрит на такую выходку, неодобрительно качая головой, но в итоге обессиленно соглашается, на что ребенок шепчет слова благодарности и направляется к ларьку. У него щемит в груди, когда он понимает, что малышка только болезненно искушает саму себя, видя привлекательный десерт. Наверное, если бы загадка «висит груша — нельзя скушать» была изначально придумана в северокорейских реалиях, то можно было бы запросто взять за основу подобный момент. Наблюдение издалека за тем, как девочка томно вздыхает, во все глаза рассматривая изобилие видов ттока, причиняет жгучую боль. А хуже то, что на это никак нельзя повлиять и как-то исправить. Вместо того чтобы купить пирожок, лучше отложить деньги для более весомых трат, поэтому остаётся лишь вот так изучать со стороны.       Когда к лотку подходит потенциальный покупатель — рослый мужчина в костюме и со сверкающими часами на запястье, школьница отходит в сторону, держа подбородок в слегка опущенном состоянии и тем самым выказывая уважение наряду со смущением: ей изредка доводится находиться так близко к человеку такого высокого уровня. Тот заинтересованно, будто бы даже оценивающе обводит ребенка взглядом, видимо, размышляя, почему та так долго решает, какой все же тток купить. Ему же хватает резво осмотреть весь ассортимент для того, чтобы сиюминутно определиться с выбором пирожка и тут же с лёгким поклоном сообщить о нём скучающему торговцу:       — Здравствуйте, пять инджольми*, пожалуйста, — и никакого внимания на ценник. Чонха трусливо смотрит исподлобья за тем, как аджосси ловко орудует небольшой лопаткой, складывая выпечку штука за штукой в бумажный кулёк и затем передавая в руки мужчине. Хорошо ещё, что она сыта настолько, насколько это возможно, а то было бы совсем позорно, подай какие-то звуки её живот в этот момент. Молодой господин кладёт банкноты на стол, отходит в сторону и принимается в свою очередь распрямлять содержимое кожаного кошелька в руках.       Лениво глядя за всем происходящим с насиженного места, Чонгук ловит на себя на мысли, что совсем недавно где-то уже видел этого человека.