О драконах и людях

Майкл слышит звуки борьбы и крики, рыдания и мольбу и двигается в ту сторону, надеясь, что там не Сара. Но ее машина найдена тут, куда он вернулся — гнал как сумасшедший после звонка взволнованной Адель. Тут, куда предупреждали не соваться. Предупреждали же? Кровь стучит в висках, вскипает в венах вместе со злостью. На неё, на себя, на всех. Он видит ее, такую слабую и терзаемую двумя мужчинами, пригвожденную к стене, когда другой стоит рядом и смотрит, сердце Тёрнера больно бьется о рёбра, а слёзы ее сливаются с дождем. Когда глаза ее, голубые, с такими родными синими прожилками, будто многолетний лёд трескается, смотрят прямо в его душу, все там опять вороша, а она машет головой из стороны в сторону. Слезно молит не лезть. Дурочка. Он мало что помнит, кроме стынущего липкого страха в душе, холодеющих кончиков пальцев, слабеющего пульса, стекающей по ногам обжигающе горячей крови и выстрела. Запаха бензина, застоявшегося во фритюре масла, химозной клубники, дождя и чего-то смердяще металлического. Но перед глазами мужчины стоит Сара. Его Сара, что нагибается над ним, плача, что-то крича, моля не оставлять ее, касается нежными руками его тела и пытается чего-то добиться, пока Майкл лишь блаженно улыбается и что-то неразборчиво шепчет. И звёзды... Звёзды плывут перед его глазами, воспалённое сознание подкидывает нежный голос матери, поющий затихающую колыбельную, а свет вдруг погасает. Погасает и появляется, когда он резко подскакивает на больничной кровати, чувствуя, как колет бок, а в нос ему ударяет тошнотворный аромат медикаментов. Белые стены давят на него, потерянного, оглядывающегося под противный шум приборов, когда яркий свет слепит. Но самое главное тут, перед ним. Все та же Сара, что, сжавшись в комочек, спит на диване напротив, почти сидя и неудобно согнув голову.Ее худые дрожащие плечи укрыты объемным пиджаком, что чуть соскальзывает вниз, открывая вид на острые ключицы, обтянутые тонкой темной кожей, оттеняемой белым топом, кое-где выбившимся из-под ремня. Брови женщины сведены к переносице, а рваное дыхание иногда прерывается сиплым «Нет». Несколько темных прядей, выбившихся из прически в беспокойном сне, щекочут шею, покрытую испариной. Майкл зарывается пальцами в слипшиеся волосы, убирая их со лба, трет покрасневшие глаза и пытается встать, откидывая покрывало и опуская ноги с койки, с комода цепляя что-то, со звучным стуком падающее вниз, будящее О’Нил. Ткань пиджака шуршит, опадая с ее коленей на пол. Она сморит — смотрит неверяще и испугано — на него во все глаза, переводя дыхание и прижимая руку к груди, где больно бьется о клетку рёбер сердце. И взгляд этот способен сказать больше, чем все слова. Кажется, словно весь мир затихает, заглушается их шумным дыханием, а они тонут в будто ставшим вязким тяжелом воздухе. Неловкое молчание повисает в комнате, когда она подходит ближе, разрывая этот убивающий и возрождающий зрительный контакт, осторожно касается его запястья и пытается уложить назад. Нервно поправляет ему край одеяла, едва цепляя дрожащими пальцами, перехватываемыми его слабой рукой и подносимыми к губам, когда слёзы ещё чуть-чуть — и польются из глаз. — Сколько... — начинает было он, целуя костяшки, а Сара вздрагивает и едва улыбается — вымученно улыбается, — качает головой, поднимая ее, вблизи рассматривая его посеревшее лицо. Оживающие глаза, в которых ещё не так давно отражалась она сама. Отражалась, пока они не закрылись, скрываясь под налившимися свинцом веками, когда в спину дышала смерть. О’Нил кидается ему на шею, утыкаясь носом в висок и сдавленно вдыхая запах его кожи. Сжимает тонкую ткань его больничной рубашки и как мантру шепчет повторяющееся: «Жив». Отрывается, гневно смотрит, в порыве чувств со звоном ударяя по щеке, заставляя его на секунду опешить. Прижимает тонкие пальцы к губам, срываясь на тихое «Прости», отворачиваясь и отходя. Оставляя его один на один с непониманием и накрывающей ее истерикой. Запускает руки в волосы, до боли сжимает и тянет, едва не скуля, рвано и бесконтрольно мечась как раненый зверь. Мужчина следит за ней потерянным взглядом, не зная, как подступиться, как успокоить, когда душа его ноет от тоски, а она с усталым выдохом падает рядом, упирая руки в колени и накрывая лицо руками. Майкл тянется к ней самыми кончиками пальцев, успокаивающе ведёт ими по спине, выпирающим позвонкам, чувствуя, как женщина хоть немного расслабляется. — Я пойду, прости, — почти неслышно слетает с ее губ, пока она пытается подняться, чтобы забрать свои вещи и пулей вылететь из палаты, опять скрыться от всех, отдавшись своим размышлениям и боли. Кошмарам, вновь преследующим ее. — Останься, — хрипло срывается с его губ, когда он перехватывает ее за предплечье, разворачивая и притягивая к себе. Вынуждая, оступившись, лечь на него, шипя и прикрывая глаза от резанувшей в боку боли, когда О’Нил приподнимается и сдвигается, чтобы не бередить свежую рану. Она едва дышит, следя за ним, снова открывающим глаза. За его рукой, взметнувшейся вверх, ведущей по виску, заправляющей щекочущие кожу, скрывающие их от всего мира окончательно растрепанные темные волосы ей за уши. — Тёрнер, — хрипит Сара. — О’Нил. Майкл смотрит на неё с нерастраченной нежностью, вновь пытаясь запомнить каждую черту лица, когда они оба находятся непозволительно близко, одними лишь губами произнося заветное: «Спасибо». Обхватывает ее руку, целуя каждый пальчик отдельно, опаляя нежные подушечки горячим дыханием и чувствуя, как Сара утыкается носом в татуировку на мужской шее, сердце ее успокаивается, вторя его, а губы едва слышно шепчут: — Я волновалась за тебя, — и фраза эта переплетается с его «Я волновался», неожиданным признанием обжигая кожу, покрывающуюся мурашками. И он снова проваливается во тьму в этом легком молчании, вдыхая сладковатый древесный запах ее волос, тяжестью оседающий в его легких, а она смотрит за тем, как вздымается его грудь, самыми кончиками пальцев вычерчивает одной ей известные узоры и впервые за долгое время ни о чем не думает, ощущая отчего-то успокаивающую пустоту в голове. Но ненадолго.

***

Мужчина взлетает по деревянным, чуть скрипящим ступеням на крыльцо, останавливаясь возле двери и переводя дух, потирая все ещё ноющий бок, туго перетянутый повязкой. Оправляет истертую кожанку, до отрезвляющей боли в ладони обхватывает ключи. Зажимает дверной звонок, слыша изнутри заглушаемую преградой трель и лишь через пару минут тихие шлепки голых ступней о пол, когда пальцы уже ноют от напряжения. Раздаётся щелчок, и дверь открывается, останавливаемая удерживающей ее цепочкой. Поблекшие голубые глаза вопросительно смотрят на него, отступающего на шаг и громко выдыхающего. Все в порядке. Относительно. — Адель сказала, что ты тут, — небрежно бросает он, оправляя рукава своей кофты и дожидаясь ответного кивка. Бровь ее взметается вверх, когда Сара пытается понять цель его визита, вынуждая раздраженно выдохнуть и двинуться ближе. — Впустишь меня? Она захлопывает дверь перед его носом, и Майкл возводит глаза к темной крыше крыльца, опираясь о твёрдое полотно рукой. — Сара? Я хочу... — громко сглатывает, чертыхаясь. — Хочу поговорить. Женщина тихо выдыхает, спиной вжимаясь в стену рядом, набирая в грудь как можно больше воздуха, чтобы в следующую секунду открыть дверь полностью, складывая руки на груди и сжимая ими дрожащие плечи. Стоит перед ним такая уютная и домашняя в этой объемной кофте, доходящей до середины бедра, будто на миг позабывшая о своих строгости и элегантности. Смотрит затравленно, отступая в темную прохладу коридора, когда Тёрнер делает шаг ближе. Сбежавшая принцесса уже несколько недель прячется в личном маленьком мирке, ни разу не появляясь в клубе, в казино, у него, чтобы кое-как собрать себя по кусочкам, создать лишь видимость порядка и контроля. Чокнутая, повернутая на своём одиночестве, чересчур сильная и самодостаточная. Запутавшаяся. Когда мысли вновь и вновь атакуют ее, ещё большим клубком сплетаясь между собой, и она сдаётся под тяжестью этих нерешимых вопросов, топя себя в трясине страхов и губящих ее привычек. Дом погружён в полумрак, пропах сигаретным дымом, из колонок льётся тихая музыка, а на столике в гостиной стоит початая бутылка вина — почти полная. На, кажется, ещё больше осунувшемся лице ее пролегают темные тени, обкусанные губы поджаты, а слипшиеся ресницы прикрывают пустые глаза, голубой цвет которых утонул в едкой черноте расширившихся зрачков. Майкл делает ещё один шаг навстречу, тушуясь точно мальчишка — хотя едва ли когда-то был таким, — пытается коснуться ее руки, переплести пальцы, шумно сглатывает, смачивая горло слюной, чтобы задать вопрос, когда слова разлетаются, словно осколки разбитого вдребезги зеркала, а ее ладонь взметается вверх, останавливая. Она расхаживает по комнате, нервно перебирает книги на стеллаже, поправляет подушки — делает все, чтобы не быть близко и не смотреть в его глаза, сканирующие ее. Не видеть жалость или разочарование, пытаясь снова возвести рассыпающую трухой броню. — Сара, то, что произошло... — взволнованно начинает он, когда звук его хриплого голоса сплетается с ее, шепчущим: «Я тебе благодарна...» — а тяжелая тишина вновь стеной встаёт между ними в искрящемся воздухе. И хватит лишь маленькой вспышки, чтобы разрушить их выдержку, пеплом опадающую к ногам. Женщина прислоняется спиной к шершавой стене, пытаясь успокоиться, заламывает пальцы, глядит себе под ноги и тихо, безэмоционально — словно заученно — спрашивая: — Как ты? — вновь и вновь обходя волнующие их темы, когда им нужно пересилить себя, наконец-то поговорить, разорвать очередной бесконечный порочный круг, наконец-то открывшись. Перестав мучать себя и друг друга. — А ты? — игнорируя ее вопрос, раздраженно спрашивает он. — Ты рисковала... — Я не могла тебя оставить, ты спасал меня, — холодно шипит она, словно от физической боли зажмуриваясь до ярких пятен перед глазами, больше всего не желая возвращаться в ту ночь, переживать тот ужас, когда казалось, что выхода больше нет. Когда хотелось сдаться, признать наконец свою слабость, погубив их. Голубые глаза широко распахиваются, и она мотает головой, пытаясь прогнать эту мысль, темными пальцами страха сжимающую ее шею, перекрывающую кислород. Ни за что. — Просто спасал? — взвивается он, теряя остатки терпения, почти срывается на крик, болью проходясь по ее — его — рвущемуся сердцу, и в голосе проскальзывает нотка надежды. — Я... Сара, посмотри на меня... — О’Нил отворачивается, вжимается в стену, снова уходя от прикосновения его раскрытой ладони, желая сбежать, раствориться, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Ты что, боишься меня? — разочарованно и разбито шепчет он, пугаясь своей догадки, когда она срывается на первый всхлип. — Думаешь, что я могу сделать то же, что и они? Думаешь? — отчаянно кричит он. Хватает ее за плечи до белеющих пятен, слыша рваный вскрик, мешающийся с её: «Я не знаю!» — отпуская, и тут же одергивает себя, с осторожностью проходясь по выступившим следам. Отходя и отворачиваясь, со всей злостью ударяя кулаком в стену, опираясь на подоконник и тяжело дыша. — Несмотря ни на что ты... ты даже сейчас меня отталкиваешь, снова прячешься, и... я не понимаю... — затравленно произносит мужчина, сжимая руки в волосах, до боли впиваясь в кожу. Слёзы текут по ее щекам потоком, когда женщина дрожит всем телом, стоит на едва держащих ее ногах, слушая его сиплое дыхание, и из раза в раз рвано шепчет: «Нет», — до сих пор, кажется, чувствуя ту безысходность, что почти убила ее в ту ночь. И оба они устали и запутались, заплутали в чертовой беспросветной темноте тысячи недомолвок, личных проблем и внутренних демонов, задыхаясь под обломками вдруг крушащейся жизни, когда почва уходит из-под ног. — Сара, черт возьми, посмотри на меня. Посмотри, умоляю,— она лишь сильнее отворачивается. — Выслушай... Мне важно, чтобы ты услышала, я хочу... хочу все решить... с тобой. — Я... Нет, нет, я... Сейчас... Я не знаю, не могу... Я... — Сара захлёбывается в своих рыданиях, путается в словах и заламывает руки. — Сара, пожалуйста, — мольба срывается с его губ, но она отчаянно качает головой, а Майкл лишь выдыхает, поджимая губы, болезненно усмехается и отстраняется, поднимая руки, в очередной раз избегаемые ей, вверх, сдаваясь. — Хорошо. В комнате на мгновение становится тихо, лишь она едва дышит, что-то непрерывно шепча, и некоторые половицы скрипят под его ногами, когда Майкл направляется к выходу и, не сдерживаясь, сшибает хрупкую статуэтку, ломающуюся, осколками вспарывающую его кожу. Мужчина смахивает алые капли, тянется к ручке, открывая и пуская в потяжелевший воздух дома вечернюю прохладу, напряжённо сводит брови, терзаемый сомнениями, когда она срывается на крик, зажимая рот руками, ногтями впиваясь в ладонь, и размазывает слёзы по щекам, едва не съезжая по стене. К черту. С него хватит. Дверь закрывается с тяжёлым стуком, и Сара на трясущихся ногах делает шаг в сторону, как можно быстрее желая добраться до бутылки или до горстки успокоительных, раскатившихся рядом с остатками спасительного порошка. Но тут же оказывается пригвожденной к высокому шкафу, когда талию жарким пленом захватывают шершавые ладони, движущиеся выше, касающиеся подбородка, алых губ, в которые тут же вжимаются его. Майкл успокаивающе гладит ее по волосам, поднимает на руки, такую хрупкую, ощущая сжимающие его бока колени, болезненно стонет из-за задетой раны и переплетает свои пальцы с тонкими девичьими, останавливая хлесткие удары по крепким плечам. Чувствует ее — свои? — слёзы, солью раздражающие саднящие губы, на тонкой коже щёк, которые он тут же осыпает рваными поцелуями, отталкиваясь от их опоры и аккуратно продвигаясь к дивану. Снова касается языком уголка ее рта, когда Сара жмётся к нему крепче, отвечая. Юрко скользя внутрь, ведя по линии зубов. Сжимая до побелевших костяшек воротник его куртки из грубой кожи. Тернер целует ее до горящих огнем легких, отрывается, чтобы перевести дух и спросить: — Мне уйти? — накручивает пряди темных волос на пальцы, наконец смотрит глаза в глаза, стирает слёзы, стоящие в топящих его глазах. — Да, — хрипло шипит женщина, снова утягивая его в медлительную ласку. — Да? — Точно, — сипит, не в силах оторваться от тёплого тела, утыкаясь носом за ухо, укладывая подбородок на мужское плечо и шумно дыша. — Хорошо, сейчас, — он укачивает ее, плачущую, усмехаясь ее строптивости, тихо мыча неизвестную мелодию, ладонью ведя по спине. — Сейчас. О’Нил прикрывает глаза, иногда ещё вздрагивая, когда мурашки рассыпаются по ее телу под чуткими прикосновениями мужчины. Когда глаза слипаются, а они сидят так минуты, часы, в очередной раз упиваясь непривычной — страшащей неизвестностью — близостью, после которой он точно не даст ей сбежать. Шумное дыхание их сплетается воедино, чуть влажная от слез ткань кофты липнет к мужской шее, и ещё одна песня, сменившая десятки других, льётся из колонок, будто заигрывая с тиканьем настенных часов, нарушая вновь устоявшуюся тишину. Тишину уже не мертвую, а безмятежную, родную. Тёрнер скидывает обувь, с лёгким стуком касающуюся пола, поднимается, с трудом отключает проигрыватель и движется на второй этаж, едва задевая журнальный столик и роняя с него бокал, с звоном окропляющий пол красными каплями. Под голыми ступнями уютно скрипят половицы, а он прижимает к себе сонную женщину, внося ее в темную спальню, укладывая в заправленную, будто давно не тронутую кровать. Толстое взбитое одеяло принимает в свои объятья измученное тело, клубком сворачивающееся на самом краю, пока он с мягким шорохом стаскивает одежду и уходит в ванную в поисках бинта, промывая порез водой, уносящей с собой его кровь. Кровь, смешивающуюся с засохшей ее и неосторожно рассыпанным кокаином. Майкл остервенело заворачивает вентиль, трёт пальцами раздражённые веки и вылетает оттуда, обещая себе подумать об этом позже, сейчас опускаясь на приминающуюся под его весом кровать, крепче сжимая О’Нил в объятьях, и притягивает ее ближе к центру, покрывая затылок поцелуями, вдыхая запах ее волос и шепча впервые за всю жизнь сказанное между ними: — Я люблю тебя.