О драконах и людях

В затхлом воздухе спальни кружат пылинки, попадающие под легкие лучи утреннего света, проникающего в окно. Светлыми до рези в глазах кляксами неосторожно разлитого по комнате, бликами перемигивающегося на фоторамках и лакированной поверхности тумбы, пустующей без привычно переполненной окурками пепельницы. Кожа горит от жара и фантомных прикосновений, словно плавящих кожу в надежде добраться до нутра и все там переворошить. По пояснице стекает маленькая капелька пота. Припухшие глаза отчего-то горят, а сухие губы едва размыкаются, когда девушка ведёт по ним языком. Влажное постельное белье и плотная толстовка неприятно липнут к разморенному телу, когда Сара привстает на кровати, отбрасывая толстое одеяло, окидывая взглядом испещрённое солнечными бликами пространство, что обычно всегда находилось в тени вечно задернутых плотных штор. Яркий свет отдаётся болью в голове, вынуждая ее вновь прикрыть слезящиеся глаза и откинуться на подушки. Кружащее на задворках сознания хрупкое воспоминание о чём-то важном ещё одной вспышкой бьет по вискам, вынуждая О’Нил накрыть лицо подушкой в желании сбежать, до скончания веков укрыться в дымке сна, впервые не полного кошмаров. Атакующие ее мысли будто звенят в полной тишине, вакуумом утягивающей ее в мнимое спокойствие. В комнате витает едва уловимый, будто лишний, несвойственный запах чужого одеколона, пропитавший даже ненавистные подушки, что приходится откинуть. Вынуждающий ее возвращаться в события вчерашнего вечера, кажущего продолжением затянувшегося страшного сна, настигшего ее в реальности. Самого мужчины нигде не видно, что заставляет ее облегченно выдохнуть, пока на кухне что-то не падает, проникая в не ее мир, руша приторную картинку относительно спокойного утра, что до зуда в кончиках пальцев раздражает девушку, нервно дергающую механизм и с легким стуком вновь опускающую темные жалюзи. Голые ступни касаются к удивлению прохладного пола, когда О’Нил свешивает ноги с кровати. Встаёт, чуть покачиваясь, и сдергивает с себя, откидывая на пол душащую ее кофту. Остаётся почти обнаженной, тянется к шкафу и оглядывает своё маленькое пристанище, вновь укрытое спасительными тенями, заставляющими боль чуть отступить, когда замечает время на часах и мужскую футболку на краю постели. Тянет к ней руку, едва касаясь кончиками пальцев мягких складок, ведя по ним пальцами и почти одергивая себя, чуть коснувшись тонкого светлого хлопка. Он будто обжигает ее той правдой, что прячется по углам, отбивается от стен, ранящими стрелами достигая ее души. Он не ушёл. Не оставил, не бросил. И это пугает и превозносит. Тяжелый выдох срывается с приоткрытых губ. Она возводит глаза к потолку, чуть трёт их самыми кончиками пальцев, стараясь прийти в себя. Скинуть липкую дымку наваждения, сдавливающего ее в тисках непонимания от непривычно развернувшейся жизни. О’Нил чертыхается и рвётся вперёд, залетая в ванную, пытаясь скрыться от окружающей ее действительности, холодным запахом мужского парфюма царапающей лёгкие. Опрыскивает лицо водой, каплями стекающей по упругой коже шеи. До побелевших костяшек сжимает края раковины и жадно жмётся трескающимися до выступивших капель крови губами к открытому крану, пытаясь унять жажду, запить послевкусие острой правды, до боли вперемешку с металлическим привкусом обжигающей корень языка. Прохладная комната нагло вычищена от спасительных остатков кокаина, что до покалывания в кончиках пальцев так хочется вдохнуть, обжигая раздражённую слизистую, туманя разум. Сара выходит оттуда, скрываясь от своих демонов, нигде не находя мнимого покоя, что обманчиво встретил ее в это утро. Вновь возвращаясь к желанному и ненавистному существованию, что не отдаётся болью в сердце, а сменяется бесчувственной пустотой в груди. Девушка хлопает дверцей шкафа, вытягивая первую попавшуюся футболку, и вылетает из комнаты. Кривится от соприкосновения сухой кожи стоп с царапающим деревом полов, доходя до лестницы и осторожно спускаясь по ней в гостиную, ещё не пронизанную не добравшимся на эту сторону солнцем, ничем не напоминающую о вчерашнем маленьком погроме. Почти ничем. Пустующее место на полке, раньше принадлежащее всегда ненавидимой О’Нил статуэтке, теперь охватывает пыль и кинутая едва влажная тряпка. Светло-розовый мокрый неровный круг на бежевом ворсе ковра не приминается под ее ногами привычно мягко, заглушая шаги. Несколько таблеток сиротливо лежат на краю журнального столика, стеклянная поверхность которого покрыта влажными разводами и усеяна пропущенными каплями теплого красного полусладкого. Женщина тихо ступает в укутанную тенью кухню, шлепая босыми ногами по полу. Настороженно следит за пританцовывающим Майклом, что плавно кружит по ней в одних штанах под музыку из проигрывателя. Тихий классический рок укутывает комнату яркими нотами и тягучим голосом Элвиса вперемешку с легким шорохом запутавшегося в шторах утреннего ветра. Сероватая повязка контрастирует с приглушенно-чёрным рисунком дракона, что будто движется в такт своему обладателю, и покрытой мелкими шрамами загорелой кожей, под которой бугрятся мышцы. Она стоит, опираясь на косяк, и разглядывает его. Постукивает ногтями по неприятно царапающему дереву и следит за каждым широким шагом, скольжением, за испещрёнными вздувшимися венами руками, до смешного ловко орудующими маленькой по сравнению с широкими ладонями лопаткой. Почти искренне усмехается, поистине наслаждаясь ранним шоу, и вслушивается в хриплый голос, подпевающий льющейся из колонок песне. Масло звонко шипит, когда мужчина прибавляет огонь, отхлебывая кофе из стоящей рядом чашки, и на очередном повороте замечает ее, застывая. Улыбка сходит с его лица, губы приоткрываются в шумном напряженном выдохе, пока он окидывает маленькую фигурку перед собой изучающим взглядом и выключает звенящую в их молчании мелодию. Отходит к островку посреди помещения, шепчет почти неслышное: «Доброе утро», — кивая ей на светлую тарелку и кружку давно остывшего кофе, что Тёрнер тянется поменять, остановленный ее вскинутой в излюбленном жесте рукой. — Доброе, — коротко бросает женщина, потирая сонные глаза, и разглядывает его лицо с упавшими на лоб медными прядями. Пробегается ниже, наблюдая, как он тяжело сглатывает, отчего кадык нервно дергается. Оглядывает чернильные линии татуировки на груди и останавливает внимание на месте ранения. — Надо сменить повязку, — прокашлявшись, произносит, неопределённо взмахивая рукой и обходя стойку, двигаясь к крайнему ящику. — Ты обрабатывал руку? — тихо, почти беззвучно добавляет она, тяжело сглатывая. Сара опирается на столешницу, едва не задевая ладонью измазанный в тесте половник, и привстает на носочки, открывая верхний шкаф, пытаясь дотянуться до полки, чтобы отыскать в глубине нее аптечку. Уха ее касается жаркий выдох, а оголенного локтя обжигающая кожа, под которой напрягается пресс. Майкл шепчет: «Я помогу», — наклоняясь ближе и так же протягивая раскрытую ладонь, цепляя большую коробку, едва не падающую из его рук, когда девушка поднимает на него взгляд. Чуть потерянный, напряженный, испуганный, но изучающий, сплетающийся с его, когда весь и без того тихий мир будто полностью теряет свои звуки, погружаясь во вновь накатившую волной тишину. Бархатистую кожу щекочут тяжёлые пряди черных волос. Тёплая зелень отражается в водной глади холодных озёр. Они изучающе разглядывают друг друга, едва дыша, неимоверно сильно приникая друг к другу, когда кожа ещё горит от ночных касаний. Губы зудят от кротких поцелуев на диване, горло болит от криков, а глаза саднят от вчерашних слез. Но они с опаской следят друг за другом несмотря ни на что, обжигаясь одними взглядами и невероятной близостью, когда первым сдаётся Майкл. Заправляет ей прядь волос за ухо, пропуская тёмный шёлк сквозь мозолистые пальцы, ведёт по нахмуренным бровям, проходится по очерченным скулам. Шепчет сдавленное: «Прости», — и ставит перед ней аптечку, снова уходя к плите. Постукивает костяшками по столешнице, чуть подрагивая, чувствуя прожигающий взгляд между лопаток. Нетерпеливо дожидается, когда дожарятся последние блины, и раскладывает их на большую тарелку, выставляя ее на барную стойку к все-таки перехватываемой им чашкой холодного кофе, выплескиваемого в раковину. Завтрак проходит в тишине и неловких переглядках. Майкл рассматривает ее осунувшееся лицо и потухшие голубые глаза, что она будто намеренно прячет за пологом ресниц и темных кудрей. Сара ковыряется вилкой и ножом в тарелке, иногда откусывая маленькие кусочки, тающие на языке. Вертит в руках стакан с прохладной водой, чуть жмурясь от боли, бьющей в виски, когда ее нервно трясущейся ладони касаются сильные пальцы. — Все хорошо? — подаёт голос Майкл. — Все сложно, — в тон ему отвечает О’Нил. И пространство вновь вязнет в гулком безмолвии. Густой мёд лёгкими волнами стекает с наколотого на вилку, щедро сдобренного сладостью кусочка. Она напряжённо всматривается полупрозрачный густой до тошноты сладкий сироп, застывая. Время будто замирает вместе с ней, сидящей тут, наблюдающей, как приторной патокой, замедляясь, течёт оно сквозь пальцы Сара с звонким стуком откидывает вилку и отталкивает тарелку, чувствуя, что ничего не лезет. Обхватывает старую домашнюю футболку свободной рукой, чуть теребя распускающееся края. Смотрит на Тёрнера, мягко высвобождая ладонь, и плавно переводит взгляд в окно, задумчиво касаясь своей шеи в легких поглаживаниях, осторожно скользя по ней короткими ногтями, очерчивая почти сошедшие темные пятна. Сердце бешено бьется в груди, больно сжимается и стучит о клетку рёбер, в голове пустота, а легкие сжаты от боли, с которой глядит на неё Майкл, когда в ее голове отголосками бьется брошенная в сонном забытые фраза: «Я люблю тебя». Воздух будто вышибает, заставляя ее чуть прокашляться и попытаться отогнать от себя горькое в своей нелепости воспоминание. Она соскакивает с высокого стула, выхватывая злополучную аптечку и бесшумно ступая в гостиную, глухо шепча самой себе лишь одно: — Меня нельзя любить. Диван мягко ласкает саднящую кожу, принимая в свои объятия измученное тело морально убитой девушки. Сара до боли впивается ногтями в колени, нагибается вперёд и коротко дышит, стараясь справиться с тревогой, пока ее подбородка не касаются шершавые пальцы, заставляющие приподнять лицо. Серьезно посмотреть на Тёрнера и кивнуть ему рядом, вытаскивая из недавно отрезвляюще впивающейся под рёбра коробки перекись и свежие бинты. — Блять, ты серьезно, О’Нил? То есть... ты серьезно? Опять? — уворачиваясь, пытается поймать ее взгляд Майкл, усмехаясь болезненно, в очередной раз перехватывая тонкие пальцы. Она вскакивает и разворачивается. Толкает Майкла назад, заставляя его полулечь, и, настырно избегая его взгляда, опускается на колени, саднящие от соприкосновения с ворсом ковра. Осторожно развязывает старую повязку, где красным бутоном на месте шва расплывается пятно крови. Оглаживает пальцами затягивающуюся рану, чуть проходясь по ее краям смоченной ваткой и стирая запекшиеся следы. О’Нил оглядывает ладонь, проверяя на наличие остатков стекла, обрабатывая новую глубокую царапину и перевязывая ее. Распутывает белое полотно вокруг тихо вздымающейся груди, чувствуя, как большая ладонь сжимает ее пальцы, а хриплый голос осторожно зовёт: «Сара?». Сара молчит долго. Путается длинными пальцами в кипенно-белых бинтах, крепко затягивая, уходя от прикосновения широких ладоней. — Нельзя любить, Тёрнер, — монотонно произносит, словно заученное правило. Устало выдыхает, массируя виски. — Я не знаю, увлёкся ли ты воспоминанием или влюбился в образ роковой красотки, но... Но с ними можно спорить до сорванных связок, можно страстно мириться. Их можно любить, боготворить, обожать и строить светлое «долго и счастливо». Или недолго. Или не счастливо. А Сару, которая сидит здесь, любить нельзя. — Нельзя любить невероятную сильную женщину, которая, как и все люди, имеет право на свои слабости и опыт, не требующий оправданий? Все мы не без греха. Тяжелый вздох срывается с ее губ, когда она, оставляя вопрос без ответа, поднимает взгляд и сталкивается с пленяюще чернеющей бездной зрачков, перекрывших тепло изумрудного леса. Она затягивает глубже, как никто другой показывая, что находится там, за границей плавно переходящего в настоящее прошлого. Показывая то, чего стоят их жизни. — Что думаешь, у каждого из нас всех есть шанс надеяться на семью и светлый домик в тёплом пригороде Калифорнии? На качели в саду и выводок внуков? Ты считаешь, об этом думают и в это верят Вишня или Адель? Аарон? Верю я? — она громко смеется, покачивая головой. — Вы драконы, я недалеко ушла за эти пятнадцать лет. Не пытайся обмануть меня своей деланной наивностью и лживыми россказнями о светлом будущем. Мы оба понимаем, что эти маски нам давно не по размеру. Можно верить в свою силу, независимость и власть, но... — ... но всегда лучше хотя бы попытаться, — касаясь ее щеки, говорит мужчина. — ... но мы подвязаны, и в какой-то момент жизнь жестоко ударит, расставив все по местам, — выдыхает она в один голос с ним, замолкая. Обдумывает его слова, опуская глаза, и лишь спустя долгие минуты отвечает, осторожно кружа пальцами по торсу. — Не боишься, что это попытка может стоить всего, а? — Как ты и сказала, мы давно погрязли в этом темном болоте. Разве после всего, что мы видели и делали, ещё есть что-то, чего стоит бояться? — перехватывая ее руку и покрывает поцелуями, переходя на запястье, касаясь тонко выбитого на предплечье текста. — Все такой же настырный, да? — вяло усмехаясь, вкрадчиво произносит она, вновь поднимая голову и встречаясь с его ласковым взглядом. — Когда тебе это не нравилось? — по-старому отбривает Майкл, хитро сверкая глазами. Он перетягивает ее на колени, вынуждая удивлённо выдохнуть, и утыкается лбом в грудь, рвано дыша, пытаясь задержать в легких неизменный древесный запах настолько долго, насколько это возможно. Оставляет обжигающий поцелуй на шее, нежно проходясь но ней носом, удерживая ее за бедра. Сара кладет руку ему на плечо, отодвигаясь и устало смотря глаза в глаза. Чуть поглаживает ключицу большим пальцем, задумчиво скользит ниже по орнаменту на груди и в последний раз сильнее затягивает бинты. Поднимается по шее, чувствуя, как мужчина сглатывает. Оправляет его рыжие пряди, поблёскивающие под наконец проникшим в комнату солнцем, и поглаживает его висок большим пальцем. Она впивается в кожу головы ногтями, натягивая короткие пряди, и прикрывает глаза, вслушиваясь во вновь установившуюся тишину, улавливая легкие шорохи и их сплетающееся дыхание. Наклоняется ближе, прижимаясь своим лбом к его, и едва слышно произносит: «Хорошо, давай попытаемся. Только... дай мне время».