О драконах и людях

Больше всего я хочу прийти к тебе и лечь рядом. И знать, что у нас есть завтра.

Мацуо Монро «Научи меня умирать»

Воздух вязнет в сумерках, что разрезают лучи солнца, наконец заливающие светом всю комнату, ещё недавно тонущую в полумраке и некогда гнетущей тишине, сменившейся тихими выдохами. Тени прячутся по углам, а кожу жжёт горячий сухой воздух и сиплое дыхание за ухом. Майкл приоткрывает глаза, разглядывая стену напротив. Скользит взглядом на часы, осторожно тикающие на стене, чуть хмурясь и всматриваясь в время на циферблате. Нос его щекочут чёрные волосы, что так привычно раскиданы по его груди, а рука отдаётся ноющей болью от неудобного положения. Мужчина едва шевелит затёкшим предплечьем, пытаясь не разбудить тихо сопящую женщину, крепко прижимающуюся к нему во сне, и опускает ноги на прохладный пол, потирая кончиками пальцев глаза. Сара чуть хмурит брови, отворачиваясь от тонких золотых лучей, в свете которых завораживающе кружит пыль. Скрывается за пологом спадающих на очерченные скулы волос, поджимая губы. Жмётся ближе, стараясь укрыться от режущего глаза света, подгибая под себя ноги и пробегаясь пальцами по рёбрам, затянутым бинтом. Неосознанно не желая отпускать. Сладкие поцелуи все ещё горят на губах, а нежные руки фантомными прикосновениями ощущаются в волнах густых рыжих волос. Разговоры эхом отбиваются от стен, наполняя комнату темнотой ее прошлой жизни. Блеклыми образами чудовищных поступков с ней и... от неё. Поступков, о которых напоминают мелкие шрамы и выбитая на предплечье тонкая надпись, не сравнимые с кровоточащей раной внутри и разодранной в клочья душой. Тяжелые откровения комом встают в горле, яркими вспышками сменяющихся кадров сверкают под веками, холодя душу. Перекрывают кислород, подобно дыму сигарет, наполняющему легкие, кружащему под потолком и между ними.

***

Прохладные пальцы крепко сжимают горячую кожу на плечах. До светлых пятен сминают перекатывающиеся мышцы, пробегаются по узорам татуировок, оттенённых загаром. Сухие губы легко вжимаются в губы напротив, пока мужчина осторожно придерживает ее, такую болезненно хрупкую. Касается поясницы, привычным движением ведя выше, с закрытыми глазами заново изучая откликающееся на его прикосновения тело, что так необыкновенно по-родному ощущается в руках. Желаемое за действительное или чертова мышечная память — он хрен разберёт. Но так безумно приятно заново ощущать ее. Чувствовать, как она открывается ему, превозмогая себя. Чувствовать и не давить, давая ей действовать самой и останавливаться тогда, когда предел уже невыносим. Когда за ним ещё страх, жадно выгрызающийся в болезненно сжимающее сердце, не оставляющий разум и борющийся за каждый клочок обжитой территории. Темные волосы липнут к его взмокшей шее, а невинный поцелуй заставляет пульс учащаться. Кожа горит огнём, а под веками будто кружат мириады звёзд, что словно отражаются в ее зрачках, скрывающих блеклую голубую радужку. Малышка Сара, которая так отчаянно и дико вжималась в него в раздевалке много лет назад, сейчас так же необъяснимо смотрит в его глаза, почти не изменившись и одновременно изменившись до неузнаваемости. Смотрит как в последний раз, когда между ними невысказанными стояло много слов, разбившихся подкосившим предательством. Майкл трепетно разглядывает ее, едва дыша. Касается подбородка, ведя по мелкому, едва заметному шраму. Лёгким перебором пальцев пробегается до виска и поправляет спадающую на лицо прядь. Минута за минутой незаметно сменяют друг друга, превращаясь в десятки и складываясь в часы. Ее хриплый голос убаюкивающе рассказывает что-то о ещё не испачканных чернотой мафиозных проделок годах в Калифорнии, иногда прерывается тихими смешками. Он нежно улыбается и вторит ей, с упоением слушая все. Светлый взгляд упирается в стену напротив, когда она добирается до последнего месяца в Сентфорте, воспоминания о котором долго преследовали ее во всем. Легкие движения замедляются, а взгляд теряет всю осмысленность, стекленеет, будто О’Нил тонет, захлебываясь, в себе, теряется в лабиринтах давно забытых дней, своих и чужих ошибок и излишней самоуверенности, когда казалось, что завтра не существует. Она болезненно хмурится и отталкивается от него, замолкая. Усаживается рядом и чуть сдвигается, касаясь края своей легкой футболки, задумчиво перебирая ткань пальцами, словно вновь желая закрыться, когда руку ее перехватывает сильная ладонь, а потерянный взгляд вновь встречается с поддерживающим его. Сара криво улыбается, осторожно кивая и пряча взгляд. В глазах ее стоят слёзы, когда спустя долгие мгновения пугающей тишины женщина начинает говорить. Сжимает его ладонь, до рези впиваясь в неё ногтями. Прикусывает губу и судорожно выдыхает, поднимая взгляд к потолку. — Ты хотел знать, что было. — подтягивает колени к груди и сипло выдыхает воздух сквозь зубы. — Была надежда. Была семья. Были те, на кого можно положиться. Это спасало, — О’Нил неосознанно обводит рукой в воздухе, изящно перебирая длинными пальцами и вспоминая. — Спасало от одиночества. Деньги, наркотики, вечеринки и гонки, приемы... — подстреленной птицей опускает ладонь на подлокотник с лёгким стуком и ведёт по шершавой ткани, царапая. Запускает пальцы под подушку, вынимая помятую пачку, зубами цепляя сигарету и перехватывая выпавшую из коробки зажигалку. Колесико со скрежетом чиркает в тяжелой тишине, выпуская столпы искр и маленький огонёк, поджигающий начинающую тлеть бумагу. Губы крепче обхватывают фильтр, чуть сжимая, пока дрожащие пальцы едва касаются основания. — И, знаешь, когда тебе едва двадцать, это кажется каким-никаким развлечением. Некой романтикой. Это разгоняет кровь, и ты думаешь, что чувствуешь вкус жизни. Толкаешь колёса, посещаешь рауты, имеешь деньги, связи, строишь большой бизнес, империю — Сара истерично усмехается, сжимая сигарету большим и указательным и выдыхая дым в потолок. — Гребанная королева, — Пепел слетает под лёгким движением пальцев. — Участвуешь в угонах и кражах, пока окружающие мужчины лишь тихо посмеиваются над тобой, просто потому что ты девушка. Потому что глупая. Потому что набрала больше, чем вынесешь. И все ждут, когда ты облажаешься. А потом... О’Нил касается руками лица, потирая его, до цветных пятен надавливая на прикрытые веки и устало вздыхая. — А потом тебе впервые дают пушку для того, чтобы убить. Вжимают в ладонь холодный металл, что-то шепча на ухо. И ты убиваешь. Не в перестрелке, не защищаясь, а так. Просто. Потому что кому-то захотелось испытать тебя. Смотришь безумным взглядом вперёд, когда в крови бушует адреналин. До последнего почему-то наивно веришь в свою исключительность и в то, что ты чистишь этот мир от подонков. А на самом деле чистишь этот мир от тех, кто просто мешает вам, когда люди выше просто играют тобой, подтасовывая факты. Давая тебе знать только то, что выведет на эмоции. Постепенно подсаживая на иглу. Она вновь замолкает, собираясь с силами. Надеясь освободиться. Сигарета догорает до фильтра и откидывается на журнальный столик. Сменяется второй, а позже и третьей, что делит с ней Майкл. Перехватывает ее, вновь поднесённую к пухлым губам, сильными пальцами и сам сжимает, наполняя легкие едкой отравой. Дым заполняет комнату, укутывая их в серый саван, кутающий умершие надежды, скрывая весь ужас собой. Мужчина едва улавливает ее расплывающийся в этой дымке взгляд, отражающий столько боли. Понимающе кивает, не отрываясь. Читая, словно открытую книгу, заглядывая за очередную павшую стену. Он дергает плечами будто от холода, всматриваясь в морозные озёра отрешенного взгляда, пока по позвоночнику бегут мурашки. — Захлестывает эйфория, правда? А ведь ты держишь весь город в страхе и так же безбожно рушишь все, убиваешь. В какой-то момент твои глаза открываются — оказывается, что ты ничем не лучше них. Просто им уже не повезло не встретить завтрашний день, а тебе пока нет. Пока нет, но кто знает, что будет завтра, да? И ты запускаешь этот порочный круг. Убиваешь дальше, — всхлип клокочет в ее горле, едва срывается с губ. — Детей. Родителей этих детей, какими паршивыми овцами бы для вас они ни были. Прямо на невинно распахнутых глазах, в которых будто отражается вся вселенная. Приходишь в их дом и делаешь это, слушая звонкие оклики тех, кто теряет самое дорогое. Кто, размазывая слёзы по щекам, верит, что сейчас мамочка откроет глаза. Встанет с холодного пола подвала и улыбнётся им нежной улыбкой. А в затылок им уже смотрит темное дуло пистолета, — Сара задыхается в рыданиях, обхватываемая руками Майкла, притягивающего ее к себе, поперёк груди. Упирается в тёплую кожу носом и громко скулит, до боли вцепляясь в чужое запястье, царапая в кровь. Зубы крепко сжимают ноготь, кусают подушечку пальца , сдирая кожу. Крик застревает в груди, бесшумно срываясь с распахнутых сухих губ. — Просто потому что вы убиваете тех, кто представляет угрозу или может представить ее в будущем. Для вас, для бизнеса. Потому что знаешь, что ступил на эту дорожку, и уже либо ты, либо тебя. И ты делаешь это, смотришь на это, будто все это гребанное показательное выступление, чертов цирк, которому нет конца. Я должна была принять правила этой игры, а я... не смогла? — болезненно усмехается, стирая дорожки слез. — Слабачка. Но ведь они же просто дети. И крики их ты слышишь в кошмарах, плотно подсаживаясь на снотворные, добивая себя дорожками снега, лишь бы не видеть ничего, кроме тьмы. Лишь бы спокойно жить, держа свои чувства в узде, давая им волю лишь наедине с собой. Ведь прогнивший патриархальный мир, где люди — наживка и товар, жалкие пешки, а секс — то, за что готовы платить, жесток и безжалостен. Сара затихает, безжизненно смотря вперед, мелко дрожа и редко дергаясь, будто снова скатываясь в недавнее состояние, удерживаемая лишь Майклом. И последний шёпот недосказанной фразы вновь убивает: — А мужчины не побрезгуют ни кем другим, ни тобой. Ради сиюминутного удовольствия от унижения и страха в глазах. Ради выгоды и влияния. Несмотря ни на что, ценой жизни. Ведь главное правило — быть готовым к смерти.

***

Плед укрывает хрупкое тело, больше не жмущееся к тёплому боку, когда Майкл встаёт, потягиваясь. Оборачивается, останавливаясь на секунду и трепетно следя за ней. Проводит по нежной щеке, очерчивает подбородок и полные губы, наклоняясь ближе и оставляя мажущий поцелуй на лбу, желая никогда не отпускать. Откидывает упавшие на прорезанный мелкими морщинами лоб волосы и аккуратно движется к окну, всматриваясь в пустой безжизненный двор через мутное стекло. Задумчиво хмурит брови, смотря на затягивающие небо тучи и первые снежинки, кружащие в прохладном воздухе, и касается тяжелой ткани штор, рвано дергая ее, скрывая их от остального мира и вездесущего света. Мужчина ступает наверх, рассматривая пустые фоторамки, касается их пальцами, стирая тонкий слой пыли, и добредает до комнаты Сары. Вслушивается в мертвецкую от до сих пор живущего здесь прошлого тишину дома и со скрипом приоткрывает кое-где облезлую дверь, вваливаясь внутрь и подцепляя свою футболку. Смятое одеяло свисает, почти касаясь самого пола. Подушки, хранящие его и ее запах, раскиданы по всей кровати, полураскрытой содравшейся простыней. Он усмехается, оглядывая опущенные жалюзи, и качает головой, потирая шею, из-под взлохмаченных волос замечая приоткрытый шкаф. Тернер подходит ближе, зарываясь пальцами ног в ворс плотного коврика, и тянет дверцу на себя, вылавливая падающую коробку, с которой слетает крышка. Из недр на него глядят знакомые наглые зелёные глаза, неровным обрезком старого полароида валяющиеся на каких-то книгах в окружении мелких фигурок и сотни таких же кусочков, запечатлевших рыжую копну волос, большую компанию друзей, спортивный костюм или неоновые огни вечеринки. А также лучезарно улыбающуюся Сару, обнимающую небезызвестного футболиста, чье лицо скрывает яркий след чёрного маркера. Одна из немногих целых фотографий хранит воспоминание о счастливых беззаботных них, и мужчина проводит пальцем по яркой кляксе, пытаясь открыть хоть немного растертых черт. Снимок с Адель вызывает у него тихий смешок, а от кадра с Бобби нестерпимо колит сердце. Он сжимает его, прикрывая глаза от мучительной боли, падая на кровать и с громким стуком роняя картонный ящик около голых ступней. Из его рта вырывается тихое шипение, когда мысли и воспоминания о давно прошедшем кружат подобно рою пчёл. Наседают и заставляют сжимать виски, вцепляться в волосы, пропуская их сквозь мозолистые пальцы. Мужчина упирается локтями в колени и до боли тянет их, потирает лицо и кусает костяшку, стараясь заглушить отрывисто срывающиеся с губ ругательства. Сердце гулко стучит в ушах, кровь бурлит в венах, когда взгляд его снова падает вниз, в тени коробки выцепляя их целый кадр. Майкл долго всматривается в него и с тихим выдохом наклоняется, выцепляя длинными пальцами, пряча в кармане джинс и поднимаясь на ноги. Читая сообщения от Аарона, хватая толстовку и куртку и наскоро надевая тяжелые ботинки. Шум тяжелых шагов отбивается от стен почти пустого дома, когда мужчина спускается по лестнице, натягивая на широкие плечи плотную куртку и до боли сжимая в кармане ключи, впивающиеся в ладонь. Отмечает блеклый силуэт Сары на диване. Раскиданные по подушкам пряди и руку, крепко стискивающую край темного пледа. Женщину, чуть хмурящуюся, но такую настоящую в своей простоте, что захватывает дух. Вынуждает его остановиться на секунду, уже коснувшись отрезвляюще холодной ручки. Прикрыть глаза и вспомнить. В тысячный раз впомнить все, чтобы отпустить выпустить за порог почти все навсегда, когда звонок телефона разрывает тишину и дверь наконец стремительно открывается, впуская в застоявшийся воздух дома резкий порыв морозно-свежего ветра. А хриплый ласковый голос тихо окликает его по имени и шепчет: «Спасибо». Заставляет его обернуться и шагнуть назад, касаясь кусочка плотной выцветшей бумаги в кармане. Провести по ней пальцем и словно ощутить, как дом весь, пропахший блинчиками и сигаретами, оживает.