Сегодня вечность не в чести

Вотер Севен встречает пиратов чудаковатыми постройками и поразительными сооружениями. По истине — город плотников и умелых мастеров. Плавающая кролем лягушка раззадоривает пытливый ум капитана, а красо’ты города только подливают масла в огонь. Но это будет потом. Через время. Сейчас Луффи замотан в ворсистый, колючий плед с отдушкой пыли и расфокусированно смотрит куда-то вдаль. Далеко-далеко за заходившее солнце и опаляемый ярким алым. Тёплым, горячим, оттеняющим чёрные ресницы длинными тенями на коже. Парень подставляет своё лицо тёплому свету прощающегося солнца, нежится в его лучах удобно разместившись на потрепанной голове Мэри. Это место, по умолчанию, — только его. Личное, интимное и в какой-то степени трепетное. Здесь он думает об уходящем дне, о события что случились с ними, фантазирует о новых приключениях. Обычно. В эту минуту, мысли в лохматой голове направлены в совершенно другое русло. Тревожное, неприятное и колющееся в глотке. Как и пару часов назад — Монки видит перед собой все четко и ясно. Каждое мгновение, каждую деталь он запомнил. Крутит сейчас в кинопленке событий, прокручивает и размышляет отнюдь не радужно. Авалон появляется перед ним в амплуа призрачного, невиданного никогда — свечения. Она снова молчит, снова её выражение грустное и потерянное — сейчас даже боле. На неё взглянешь — и бездонная пропасть под ногами возникает. Ты летишь, падаешь, пропадаешь, а зацепится и не за что. Она протягивает руку в сторону — их-его — противника будто приглашает на танец. Затем уши улавливают короткий щелчок, одинокое слово и треск льда. В Месте где должно стучать сердце — зияет дыра. — Ара-ара… — адмирал не колышется, смотрит на отверстие и удрученно качает кудрявой макушкой, — человек бы уже умер. Как жестоко… Все его слова — тягучая леность и сонливость. Луффи как и все остальные, смотрят на Авалон удивленно-поражено, будто и не вспоминали о ней до этого момента. Та спокойно продолжает стоять с занесённой рукой и глядит на Аокидзи помесью пылающего неба, вздернутым на виселице. Там Луффи краем глаза улавливает эмоцию какой-то обречённости и отчаянного смирения перед неизбежным. С застрявшем в горле криком, он наблюдает как ледяное копьё дозорного проходит прямо в левое плечо девушки. Слух закладывает от надрывных восклицаний Санджи и Зорро. Глаза его — и так неприлично большие, раскрываются ещё шире, потому как Авалон после жестокой атаки только отступает на пару шагов назад и коренится чуть левее положенного. Эмоции Авалон — пустошь и голое, даже циничное, отношение к себе. И Луффи не нравится это. Больше, чем факт ранения накама, больше чем угроза в лице адмирала морского дозора. Он надрывает связки и изо рта вырывается сиплое, скрежетавшее нечто, лишь отдаленно напоминающее его собственный голос. Мугивара обрубает на корню любые пререкания и возражения — одного взгляда хватает с головой. Авалон уходя к каравелле, оглядывает его с удивлением.

***

Как бывалый вояка и в принципе, человек повстречавший в этом безумном море всякое, Кузана мало что могло поразить. Все свои обязанности он выполнял, пусть и неспешно, но четко и по инструкциям. Хоть иногда. Вся команда — безумная, разношерстная и до смешного отчаянная. Такие редко встречаются, ещё реже прорываются к «высшим» эшелонам пиратского поприща. Они самые непредсказуемые и потому самые опасные. Авантюристы такого толка — бесследно не проходят. Если и возникают, то кричат, бушуют, заставляют море полыхать и бурлить. Мугивары такие все. За пусть и непродолжительное время, адмирал это осознал, следовательно, взял во внимание. Потому и атаковал на перерез своим желаниям. «Лень — рождает справедливость.» Этим всё сказано. Пёстрое ажурное жабо маячит перед глазами и приковывает взор первоочередно. Затем выстраивается остальной образ — накрахмаленная рубашка явно устаревшего фасона, массивные кружева на рукавах, темная жилетка отделанная расписным золотом, винного цвета фрак также обведённый яркими нитями и деталями. На ногах выглаженные брюки сидящие аккурат по длине и в довершение — отпарированные кожаные туфли, чьи мыски чудаковатой парят в сантиметре от земли. Присутствие девушки, ощущается чём-то неправильным и иррациональным. Она если и смотрит на него, то будто насквозь. И если бы только на него. Странным выходит: на свою команду багровые осколки глазеют так же дохло. Аокидзи она заранее не нравится. Крест мысленно поставлен и зияет красным знаменем над макушкой. Ещё до того как попыталась пробить ему сердце. Люди подобные этой — ведомые, отстраненные и невнимательные ко всему прочему вокруг них — адмиралу морского дозора не любимы. Даже больше — он переполняется непривычной брезгливостью. Движения — заторможенные, невнятные. Слова — сиплый лепет. Полное отсутствие своей инициативы или сознательности. Единственное, что выстреливает надоедливым предчувствием — смутное воспоминанием и чувство чего-то знакомого, до давно забытого. В разрез с этим перечнем становится шумный и эгоистичный Мугивара. Смотрит тот яростно. По живому пылко и горячо — ни дать, ни взять. Малец стоит на своём, падает, вскакивает весь побитый и порядком покалеченный, сметает траву под хлипкими шлёпанцами и несётся-несётся-несётся. Вперёд. Не смотря ни на что. Это подкупает. Как и то, с какой глупостью и наивность Луффи выходит победителем даже не смотря на ледяную корку по всему телу. Слово ведь дал. — Зачем тебе эта команда? — он спрашивает это с различимым раздражением в голосе, с неодобрением смотрит как сверху к замороженной статуи маленького, но бойкого капитана лавирует фигура. Все в этом коллективе стоят друг за друга горой. Дрожат, скалятся, сражаются даже против силы превосходящей. Этот же человек наблюдал за всем с отсутствующим выражением лица и где-то далеко-далеко над головами. Вмешивается только тогда, когда самому приспичит. Та зависает в метре от парня, смотрит впритык на когда-то бывшую чёрной макушку и опускается ниже. Придирчиво постукивает по льду ноготком и в весьма нелепой позе перехватывает тело поперёк одной рукой. От прошибающего мороза она не кривится, не вздрагивает — будто и не чувствует вовсе. — Как ему откажешь? — Авалон кивает на мальчика у себя в руках и оглядывается на мужчину с еле различимым непониманием. Казалось, чужого недовольства она не считывала — отвечала прямо и в лоб. На подобное Кузан лишь непонятно вздергивает брови и про себя тяжело вздыхает. Девушка продолжает сверлить его взглядом алых бусин, таких же блеклых и мутных, и слегка коренит голову. — Совсем не боишься? — Чего? — Ара-ара, — он качает головой, чешет затылок и разворачивается к ней спиной — Безбашенное же поколение пошло… Совсем их не понимаю. Черепушка начинало не по детски болеть, а сон так и норовил накрыть волной. Возится с этим чудным молодняком ему уже порядком надоело. — Это точно, — первым желанием, стало превратить этого непроницаемо-недалекого кретина в ледяную статую — под копирку с предыдущими двумя. Когда фраза продолжилась, шаг невольно пришлось прекратить — Эх, торопятся жить, будто смерть за плечами дышит. Глаза Кузана в секунду превратились в мелкие щепки, брови нахмурились, а губа дернулась. Удаляющуюся фигуру он провожать не стал. Взгляд его — тяжёлый и мрачный, очерчивал землю под ногами. В голове что-то звучно щёлкнуло и завертелось.

***

Луффи прокручивает эти события перед глазами плотно уткнувшись вздернутым носом в колючий ворс. Капля за каплей, в его голове возникают вопросы. В мгновение сильный порыв ветра и безжалостно сметает соломенную шляпу с лохматой макушки. Парень на рефлексах изворачивает туловище назад, быстро тянет руки за заветным сокровищем, но вперед владельца, это делают чужие пальцы — придерживают кромку кончиками подушечек — аккуратно, но крепко. Луффи ещё с секунду наблюдает как шляпа забавно дергается в чужой хватке и наконец поднимает взгляд к неожиданному помощнику. Авалон протягивает чужое прямо в вытянутые резиновые ладошки и неспешно подплывает к носовой фигуре. Капитан натягивает предмет из хлипкой соломы на ворох непослушных волос сильно, чуть не до самого носа — так что бы в следующий раз не слетала без спроса. Луффи отворачивается и вид у него такой же задумчивый, что и мгновением ранее. Авалон лишь пожимает плечами. Выставляет перед лицом мальчишки ароматно пахнущий чай, от которого веяло тёплом и жаром. Мугивара на подобный жест непонятливо моргает — часто-часто, и с забавно вытянувшимся выражением глядит сначала на содержимое, затем на девушку. Та молчаливо протягивает ему ещё ближе и Луффи торопиться перехватить кружку. Тут же чуть ли не роняет прямиком в морские глубины — пальцы нещадно жжёт, а ладошки неприятно покалывает. Капитан команды морщится, вскрикивает нечто невразумительное и что-то лопочет под нос. — Ит-та! Горячо же! — он переводит обиженный и гневный взгляд на Авалон и недовольно вздергивает бровь вверх — Не чувствуешь, что ли?! В его словах открытая, можно сказать, детская претензия, но она разбивается о непроницаемое лицо напротив: Накама отрицательно качает головой. — Да? Я хотела сделать тёплым, — с секунду понаблюдав за парящей над волнами девушкой, Луффи по дивному быстро меняется и теперь выражен крайнюю степень удивления и заинтересованности. Казалось, что даже обжигающе-горячий напиток в руках его уже не смущал. — Так ты что, совсем не понимаешь где горячо, а где холодно? Совсем-совсем?! — глаза Луффи — две светящиеся блестящи среди космической пыли — мерцают и переливаются живым, юным любопытством — Ши-ши-ши! Он тянет губы в веселой ухмылке и задорно хихикает в своей чудаковатой манере: — Круто наверное! Что жара, что мороз — тебе всё нипочём! Луффи стягивает щеки улыбкой, чуть ли не до боли — так весело всё и занимательно. Авалон же на такую реакцию паренька в соломенной шляпе, лишь непонятливо водит плечом и слегка морщит дужки угольных бровей. В какую-то секунду Монки перестаёт забавляться и теперь с натужной серьезностью палит Авалон глаза в глаза. Зыркает внимательно и придирчиво, что совсем не вяжется с сжатыми в бантик губами. Скорее юморит. — Ты ж вампир, да? — полу вопросительно, полу утвердительно изрекает брюнет и важно трёт подбородок, будто размыслил о чём-то до боли умном и припечатывает так же — через чур фальшиво — А кровь пьёшь? Не спасает ситуацию и беспардонное и совсем ребяческое ковыряние в носу. На невольно исказившее лицо, удивление, Луффи неказисто машет ладонью и поясняет — подробно и детально: — Усопп говорит, что вампиры должны пить кровь, боятся солнца, — паренёк деловито загибает под счёт пальцы, вместе с этим вспоминая все наставления снайпера, искренне старясь ни одного не упустить — не есть чеснок, мммм… избегать осинового кола и не насаживаться на церковь… Он конечно ещё много чего интересного раскалывал, но я запомнил только это! — Избегать церковь и не насаживаться на осиновый кол. — На такой детализированный список, девушка не расчесывала, а потому и удивилась вполне искренне и взаправду. — А? Ну да! Так что? Все правда?! — он с горящими глазами осматривает фигуру перед ним и удрученно склоняет голову по птичьи — Но сейчас солнце… И вправду, в его присутствии Авалон не спешила превращаться в ворох прожжённого пепла и пыли. — Длинноносый юноша, и вправду очень любознательный, — на пытливый и ненасытный взгляд капитана она отвечает смиренным подчинением и отвечает на морочащие его молодую голову вопросы — Не знаю, существуют ли настоящие вампиры вообще? Я за столько лет не встретила ни одного. Да, я могу пить кровь, поэтому если будешь плохо себя вести — съем. Произнесенное таким серьезным и убежденным способом последняя фраза, заставила парнишку встрепенутся нахохлившимся птенцом и недоверчиво прищурится. Но Авалон на то и Авалон, она и глазом не моргнула как продолжила говорить. Хотя это очень иронично, по тому что она не моргает как в принципе. — Долго нахожусь под солнцем и становлюсь сонной. Ты сам чеснок горстями что ли ешь? Ужасно резкий запах… Ну а церковь… в них спокойно и всегда можно почитать. Она какое-то время размышляет о чём-то своём, и под внимательным взглядом Монки Д. устало вздыхает и произносит чуть заторможенно: — Осиновый кол бесполезен. И в этой короткой фразе невольно можно расслышать горечь и тень разочарования. Вот только от чего именно? Луффи не совсем понимает. Авалон с мгновение вглядывается в морскую гладь, провожает уходящее солнце взглядом усталым и тусклым. В след ей Мугивара, спохватившись и вспомнив нечто очень для него важное, восклицает: — Эй, Авалон! — на искренний возглас со стороны мальчика в соломенной шляпе, она отвечает коротко оглядываясь за спину. Луффи в лучах алого, тёплого и ослепительного солнца — выглядит ещё более живым и ярким — таким, что слепит, оглушает, пронизывает насквозь и проникает под кожу, стремительно и безжалостно обнажая всё самое темное, сокровенное. Парень перед ней горит ослепительней и жарче самого палящего и драгоценного. Одной улыбкой заставляя, что-то больно екнуть и ударить о рёбра. С остервенелым удивлением, она понимает, что в ушах звучно откликнулся звук удара. Неверяще прогоняет наваждение, вытравливая это нечто из тела. Сердце у Авалон не бьется так давно, что она уже не знает — а каково это? Это зарождающееся чувство, промелькнуло, построилось по давно заледеневшим жилам, но исчезло так же скоро как и возникло. — Знаешь, ты всегда говоришь, о том как давно было то, как давно было это, мм… Так сколько тебе лет то? — Луффи смотрел на чужую спину так искренне-взволновано, лепетал четко, но в голос его просачивался неподдельный интерес. Авалон только вернула голову в исходное положение и теперь можно было наблюдать только ворох смоляных кудрей немного похожих на его. — Кто знает?