Сегодня вечность не в чести

Усопп уходит из команды с грохотом взрывающихся снарядов и треском натянутой резины, оставляя за собой рваную дыру в груди. Струящаяся под кожей дрожь напоминает стаю колких гиен, и судорога от потери какой-то части себя больно ударяет по сознанию. Зубы сжимаются до белых крошек, эмаль стирается, а на языке появляются кровавые полосы. Каждый из них понимает боль товарища, каждый пережил свою долю жестокости, обрушившуюся на них. Выбор был неизбежен — тот, что должен был быть сделан. Мэри всё так же улыбалась, её лицо не теряло доброты и приветливости. Родные паруса подхватывает вечерний ветер, а под ногами скрипят те самые доски, каждая из которых помнит царапины и щепки. Воспоминания проскальзывают перед глазами, но нахождение на корабле теперь стало пыткой. Сентиментальность обвивает тело как тяжёлое одеяло, ложится на плечи шлейфом тоски и утраты, которую невозможно унять. Молчание охватывает команду. Все собирают вещи в тишине, перекликаясь лишь воспоминаниями, отдавая дань ностальгии. У каждого этот прощальный момент свой, и прощаются они с ним по-своему. Нами в последний раз осматривает мандариновую рощу, а Зорро запирает гнездо на засов. Санджи осторожно споласкивает ножи в раковине, проверяя все приборы. Чеппер перелистывает книгу по медицине, складывая её в рюкзак. Луффи находит себя на голове у Мэри, его взгляд затуманен. Он игнорирует царапины на лице, ощущая, как слипшиеся ресницы едва открывают глаза. Команда, лишившаяся двух человек всего за день, стоит в центре палубы и обводит взглядом родное место в последний раз. — А где Авалон? Тонкий, тихий голос пронзает молчание, и вскоре пираты соглашаются — они не видели её с момента инцидента с Усоппом. Авалон исчезает в шуме, растворяется в гамме чувств, оставаясь вне досягаемости. — Она говорила, что куда-то уйдет? Луффи спрашивает спокойно, поправляя шляпу, но в его голосе звучит тревога, словно предвестие взрыва. Внутри что-то замирает, и он сжимает кулаки. — Нет, кажется… — Нами говорит глухо, прикрывая рот в оцепенении. В памяти не остаётся никаких следов её слов. Когда они видели её в последний раз? Час назад? Два? — Тогда осмотрим корабль ещё раз! С сдавленным стуком массивный сундук падает на палубу, и Зорро решительно постукивает по крышке. — Нечего искать. Но спустя мгновение раздаётся скрежет открывающегося сундука. Крышка распахивается, и из него появляется знакомая макушка. Чёрные кудри, спутанные и растрёпанные, слегка наклоняются вперёд. Та, словно брошенный на произвол судьбы питомец, обхватывает колени, стремясь скрыться от мира, бормочет. — Устала. Авалон любит вслушиваться в шорох листвы, что трепет под ветром, в перекличку птиц, парящих в небе, и в эхо китовых кличей, доносящихся из морских глубин. Она наслаждается, каждым звуком, каждой каплей дождя, что срывается с небес и падает на землю. Всё это настолько разное и вместе с тем одинаковое и она теряется в этом многообразии. Авалон чувствует, как маленькая белочка вертит орех в своих лапках, и как кошка мурлычет из дома на конце улицы. Но она не может избежать и того, что приносит ей боль — чужие слова, ругань, крики, которые она слышит и чувствует в себе. Они резонируют в её голове, как невыносимое эхо, которое невозможно унять. Каждый шорох, каждый вдох и выдох — всё откликается. И так она живёт, не требуя воздуха, не нуждаясь в том, чтобы дышать. Чоппер продолжает смотреть на неё с недоумением, не в силах понять, как она может существовать без того, что так необходимо всем остальным. Когда Зорро находит её в сундуке, его взгляд сталкивается с её алыми глазами, и он невольно морщится. Она сидела там, словно не человек, а вещь, не двигаясь и не проявляя ни малейшего признака жизни. Авалон выбирается из сундука как кукла, чьи суставы не могут затечь, не могут болеть. Она словно искусственно создана, не имеющая того, что нужно живому существу. Чоппер всё пытается понять, как Зорро может так спокойно относиться к её существованию, но его вопросы остаются без ответов. Авалон — пустое пространство, не имеющее запаха, не имеющее ничего. Даже её одежда не имеет цвета, как будто она сделана из пустоты. И это становится всё страннее. Что-то в этом мире ускользает, думает Нами, пытаясь найти хоть какой-то смысл в том, что происходит. Луффи чувствует, как внутри него растёт пустота, неосязаемая, но такая реальная. Усопп ушёл, и с ним ушла часть него самого. Эмоции, которые он так долго скрывал, теперь выходят наружу в виде слёз. Его сердце разрывается, а грудная клетка болит, как будто его пронзили насквозь. Эти чувства невыносимы, как если бы выстрел пробил его тело, и ничего уже не может его исцелить. Когда люди уходят, они оставляют пустоту. Усопп ушёл с горькими словами, глазами, полными обиды, а Робин, исчезнув без слов, оставила за собой холодную тишину. Луффи чувствует, как его сердце рвётся, как пустота внутри него становится всё глубже. Луффи сжимает свою шляпу, ощущая её потертости. Он вспоминает, как в детстве его руки были такими же замученными, как его тело, полное шрамов и царапин. У Луффи горькие - горькие слезы. У Луффи дыра в груди неосязаемая, но она растет, задевает легкие, ребра, позвоночник и будто насквозь его продувает циничный ветер. Она сквозная, думает, но изувеченные и сбитые пальцы натыкаются на потертую ткань желетки.  Мелкие порезы саднят гораздо больше и сильнее, чем когда либо. Так невыносимо не зудел даже крюк Крокодайла, так не резал укус огромных челюстей Арлонга… Вспоминать можно до бесконечного долго, Луффи не знает себя хоть когда-нибудь абсолютно целым и невредимым.  Вечно шибутной, с раннего детства и по сей день у него избитые костяшки, темная корка на ранах и порезах, и тихий шум в голове.  Но сейчас, именно что сегодня, ему так невыносимо плохо и гадко, словно — выстрел из пистолет достиг своей цели — пробил грудину насквозь. В первый раз за все то время, что он носит проклятие дьяволского фрукта. Когда люди уходят из твоей жизни, это всегда оставляет глухую пустоту внутри.  Усопп ушел с горящими от недовольства и обиды глазами, что казались тогда такими темными и далекими, что он никогда прежде у него не встречал. Разяренный и отчаянный, снайпер бросал молчаливые обвинения.  Он не справился.  Он плохой капитан.  Он подвел команду.  Робин ушла не обронив ни слова на прощание. Будто они были ей совсем не нужны?  Усопп покинул его громом и взрывом из несогласия и разочарования. В нем?  Слезы всегда такие соленые, что невольно поражаешься как сильно от них печет раны. Или от того как стремительно, вместе с ними что-то бесповоротно ускользает.  На лицо спускается соломенная шляпа — потрепанная и покоцанная его приключениями и безрассудством. Раньше это как-то не замечалось.  Всхлипы — горькие и жалкие, режут слух и заставляют закусить подрагивающую губу. До крови, раздирая мелкие трещинки и смакуя привкус металла на языке. Хотя, Казалось бы? Куда уже больше Морской бриз закрадывается под кожу, щекочет и вспарывает старые шрамы.  Крупные капли бьются об пыльную землю но их совсем не слышно, волны бьют нарастающим шумом и шипением пены. Все такое привычное, но от чего-то становится еще боле невыносимо.  Он не замечает вокруг вообще ничего. Ни холода пришедшего за скрывающимся солнцем, ни потока ветра что поддевает края его шляпы.  Глаза сощурены, опухшие и с градом крупных слез — ничего не различают.  Луффи не сразу понимает — ветер и не ветер вовсе. Чья-то тонкая ладонь и пальцы сжимающие самый краешек потрепанной соломы.  Холодное и неприятное прикосновение обжигает не хуже огненных отак Усоппа. По щекам проводят чемто собирая влагу, размазывая по смуглым щекам и векам. — Шши…  Тихий голос бархатом обволакивает тебя с головой и заставляет вслушиваться, будто он нечего не весит. Так глухо он проходит у раковины.  Он промаргивается, трет грубым рывком веки и шмыгает носом от непонимания.  Луффи видит перед собой алые всполохи заката, сердцевину согревающего костра посреди джунглей. Он поднимает голову, но взгляд остаётся пустым. Его глаза, обычно полные жизни, теперь затуманены, а взгляд затмён тревогой, потерей и неизбежностью. Ветер нежно трогает его лицо, как будто пытается успокоить, но Луффи чувствует, как холод проникает в его кожу. Он сжимает кулаки и тяжело вдыхает, стараясь забыть, что вокруг него. Чужие прикосновения — назойливый белый шум. От них хочется отмахнутся или сбежать. Но в этот момент его взгляд, сам того не ожидая, встречается с чьим-то. Словно невидимая нить тянет его внимание и заставляет его повернуться. Бегство проваливается — он все так же стоит пригвозденный к земле. Авалон. Она рядом, она так тихо, что сначала Луффи не заметил её. Она как часть этого мира — абсолютно неуловимая, лишённая цвета, как будто тихий морской дух, что прошел мимо. Её глаза горят алым светом, и хотя они полны какой-то бесконечной тоски, они всё же живые. Они смотрят на него, и в этом взгляде Луффи видит... не что-то живое, а пустоту, охватившую его самого. — Я-я... — его голос ломается, и он замолкает, чувствуя, как слова не могут выразить то, что происходит внутри. Всё его тело напрягается, как струна. Авалон не отвечает, но её взгляд словно выжигал пустоту, которой она окружена. И на мгновение Луффи понимает — её не интересует ничего, кроме самого момента. Она здесь и сейчас, как и он. Она лишена того, что держит его здесь, с этой командой, с этой жизнью. Авалон поднимет руку, и, как всегда, её движения не будут иметь смысла. Словно она не может, или не хочет, понять, что значит «жить». Всё её существо — пустота, но пустота, о которой никто не осмелится говорить вслух. — Я не справился? — слабо произносит он, не уверенный, что хочет услышать ответ. Авалон медленно качает головой, не отводя глаз, и её губы едва шевелятся, как если бы она читала его мысли, словно она понимает его больше, чем он сам себя. Ответ приходит в виде тихого вздоха и едва уловимого движения рукой. Холодные пальцы - промозглые как ледышки, касаются разгоряченных щек так бережно и мягко, что перехватывает дыхание. Чужая кожа, что не отличима от острых сосулек, подбирает кипящие слезы. Белый платок аккуратно подносят к носу без тени брезгливости. — Шши… 

он видит как Авалон улыбается

мягко

невесомо

успокаивающе

Она смотрит на него с переливами ярчайшего алого, от которого веет неподдельным теплом. И в этот момент Луффи чувствует, как его грудная клетка снова сжимается. И в этом моменте — это единственное что имеет значение.