Жертвуя пешкой

      Восстание, что собирался устроить мой клан вызывало во мне смешение самых различных чувств, главенствующим из которых была глубокая растерянность. Я не имела ни малейшего представления, как мне стоило реагировать и что предпринимать. Да и в моих ли это было в силах — предпринимать что-то, что могло бы повлиять не только на клан, но и на отношение жителей Конохи к Учиха.       Я была рассеянной, невнимательной и порой совершенно бестолковой, но даже я могла увидеть все те взгляда и шепотки, которыми провожают служителей порядка. Раньше я считала это чем-то обычным, не стоящим внимания. Право слово — редко кто мог с уважением относиться к людям, на плечи которых выпадала доля по установлению порядка и дисциплины. Но то, что мне удалось узнать, заставляло пересматривать своё отношение к ситуации в деревне. И я… я не знала, что мне и думать.       Но в общем… В общем я считала, что всё находится под контролем. Под контролем властей, разумеется. Уверена, что они не допустят свершения переворота и сделают всё возможное, чтобы образумить Учиха. Подкуп, поиск компромисса или шантаж… Это не имело значения. Главное, чтобы всё вернулось в привычное русло.       Я долго думала над тем, почему Коноха считается сильнейшей деревней. По официальным данным шиноби в звании джонина было не так уж и много, да и полагаться постоянно на одних и тех же людей, способности которых были известны всему миру… было неразумно. Да и шиноби являют собой такой ресурс, который необходимо держать под постоянным контролем. А кто с этим может справиться, кроме тех же убийц?       То, что в Конохе есть тайная организация, подконтрольная лишь Хокаге, было известно практически всем. Но говорили о ней осторожно, лишь при необходимости. Анбу вызывало уважение, смешанное с опаской и страхом.       Какими же навыками и сознанием должны были обладать эти люди, чтобы добровольно выполнять самую грязную работу, самые сложные миссии? Почему о них так мало известно? У них же есть семьи, дома? Они не могут не делиться своими переживаниями и сомнениями с близкими. Или же?..       Я махнула головой, с ужасом понимая, что возникшая в голове картина может оказаться правдой. Не сейчас! Я обдумаю это потом. Потом…       Лениво разлепив глаза, я увидела, что за окном уже светило солнце, а часы милосердно давали мне пять минут до побудки. Я опять не спала всю ночь. Понимая, что в таком состоянии заниматься фуиндзюцу будет глупо и опасно, я решила в кое-то веки порадовать отца и пойти в Академию.       Зайдя в ванную, я с раздражением уставилась на такого же недовольного двойника. Синяки под глазами и побледневшая кожа портили мой и так не самый свежий вид, делая скулы острее, а глаза — ещё больше.       Большие, лупоглазые глаза встречались крайне редко, считалось, что их обладатель имеет притягательную внешность. Но это был не мой случай, ведь их размер придавал мне какой-то глупый, растерянный вид, а карий цвет глаз, так не похожий на глубокий чёрный почти всех Учиха, не очень-то исправлял ситуацию, напоминая о популярной в моём мире шутке про «тонущих не-совсем-в-шоколаде».       Почистив зубы и проиграв битву с волосами, вновь сделав неопрятный пучок, я поспешила приготовить завтрак в надежде на скупую похвалу отца и одобрение. Заляпав фартук с ромашками и дубовый стол тестом, я всё же приготовила оладушки, получившиеся очень пышными и — я откусила кусочек и, посмаковав, продолжила — определённо вкусными. Потратив на уборку больше времени, чем на готовку, я взглянула на время и заключила, что я вопиюще опаздываю. «Раз уж решила идти, то изволь приходить вовремя, » — вспомнилась мне реплика отца… И я решила поторопиться.       Добиралась я, конечно, по крышам и, конечно, зазевавшись, умудрилась опоздать. Когда на мне скрестились все возможные неодобрительные и любопытные взгляды, я буркнула извинения и заняла место на первой парте — на галерке как всегда наблюдался аншлаг.       Азука-сенсей пол-урока сверлил меня неодобрительным взглядом, пока тем временем я пыталась изобразить живой интерес к теме, которую узнала ещё в классе восьмом. Академия была всё той же — раздражающе шумной с не в меру любопытными учителями и галдящими детьми, отличающимися друг от друга лишь деталями внешнего вида.       Оставшись на второй год, я получила невероятную возможность получить новые знакомства и влиться в коллектив, которую так же невероятно глупо упустила. И теперь пожинала плоды своих решений, ведь моя и так желающая ожидать лучшего репутация опустилась на совершенно новый уровень, которому я дала кодовое название «дно». «Дно» радовало меня хихикающими за спиной детьми, порчей имущества и обидными — но не настолько, чтобы что-то предпринимать — прозвищами, среди которых лидировало «Бесполезная Учиха».       Если быть откровенной, мне было всё равно, но если быть откровенной до конца, эти мелкие дармоёды мне всю плешь проели своими выходками! Я, взрослый человек, считала себя цельной и уравновешенной личностью и полагала, что выйти из себя и побить детей — это поступок, выходящий за нормы морали и моего личного нравственного кодекса. Но… С каждым днём этот сценарий представлялся мне всё более привлекательным. Даже выпуск из Академии уже не казался ужасным, если я напоследок раскрашу так надоевшие лица.       Останавливал меня только выглядывающий из-под футболки крестик, который я носила не снимая и огрызалась на всех, кто смел поинтересоваться о его назначении. Религия была в этом мире вопросом, в котором я не стремилась разбираться, мне достаточно было знать, что христианства здесь не существовало. Один этот факт вызывал в голове множество вопросов, но я и не стремилась в них разобраться, зная лишь одно — если у меня заберут и Бога, то что… Что тогда останется у меня?       На обед я позорно сбежала на чердачные помещения, где мне нравилось есть из-за отсутствия раздражающих факторов и тишины, которую изредка разбавляло эхо от громких криков снизу.       Поглощая онигири в полутьме, я думала о своей жизни, о том, что она совсем не соответствует тому образу, что возникал у меня в детстве… И… Куда она движется, моя жизнь?

***

      Я не знала, почему не могу уснуть. Меня не мучали кошмары, днём меня редко что могло взволновать и испугать, но всё же… Бессонница стала неотъемлемой частью моей жизни. Я хотела спать всё утро, день и вечер, чтобы ночью лечь в кровать и понять, что без таблеток я заснуть не в состоянии.       Это меня волновало, вызывало ворох вопросов, на которые отвечать я не хотела. И я привычно отмахивалась, выпивала снотворное, думая, что на следующий день это пройдёт. Не проходило.       Лёжа на кровати и считая кружащих у окна светлячков, я чувствовала беспочвенную тревогу и волнения. Хотелось куда-то бежать, что-то быстро делать, но я лишь хмурилась сильнее, копаясь в себе и пытаясь отыскать причину такого состояния. — Я схожу с ума, — задумчиво пробормотала я себе под нос. — Я думала, это произойдёт позже. Гораздо позже.       Луна сегодня казалась мне особенно большой и яркой, и я завороженно смотрела на неё, понимая, почему люди множество лет назад её обожествляли, даря ей неземные черты. «Если бы она была божеством, то, наверное, очень жестоким. — подумалось мне. — Равнодушным к людским бедам и переживаниям. И пугающим. Вселяющим животный страх…»       Мои вялые, гипнотические мысли разрушил чей-то короткий вскрик.       Сердце, которое пыталось разорвать мне грудь, вдруг стало биться ровно и медленно, а непонятное волнение сменялось обречённостью и смирением. Я не понимала себя и свои чувства, всем естеством ощущая только одно — началось.       Но что?       Откинув одеяло, я поднялась с кровати и, едва дыша, пошла по коридору. Зеркальное отражение почему-то ничуть меня не удивило — горевшие костром глаза и дрожащие чёрные стрелки совсем не ощущались.       Звук моих шагов казался особенно громким.       В гостиной всё лежало на своих местах, эта картина была едва ли не выжжена в памяти, но я жадно осматривала каждую деталь, каждую мелочь и всё не могла насмотреться. Мой первый рисунок в аккуратной рамке, семейное фото с помятыми краями, тёплый плед на диване и позабытая кружка на столе… Пуговица на полу, — как долго я её искала — погнувшиеся кунаи в сумке, небрежно брошенные в углу с обещанием о скорой починке, — я постоянно откладывала и… мне так захотелось его выполнить, — подогнутая половица с неудавшимся тайником, в котором я попыталась спрятать сигареты, — ох, и влетело же мне тогда! — а это кресло… Кресло, что всегда стояло в углу. Мама очень любила сидеть там, создавая из ниток и спиц что-то совершенно волшебное и чудное.       Судорожно сжав в руках крестик, я читала про себя единственную знакомую мне молитву.       Движения человека в маске ласки были медленными, словно продирались через толщу воды.       Я видела всё — замах мечом, отливающие алым глаза, метнувшийся в сторону хвост чёрных волос… Как этот меч разрезал мою плоть, как алая кровь толчками вытекала из неё, как подкосились ноги и как темнело сознание. И как пугающе смотрели на меня глаза Итачи Учихи сквозь прорези маски, обагренной кровью.       Мои же горели огнём.