Мой утешительный приз

      Отборный грубый рэп в перемешку с гудящими битами отскакивал от бетонных голых стен, разносясь по узким коридорам рабочего здания из-за приоткрытой двери. В нос ударил запах пота и затхлой одежды, пропитанной неиспаряющейся влагой. Зная на ощупь каждый поворот дешёвой пошарпанной студии, где регулярно проводились тренировки после шести часов вечера в кругу местных уличных танцоров, я, не глядя в сторону группы подростков, упорно повторяющих за тренером шаг, занырнул за колыхающуюся от сквозняка штору, отгораживающую закуток, сооруженный в качестве раздевалки, от тесного зала. Дверь всегда открыта, стоит местным офисным клеркам покинуть свой рабочих муравейник, зазывающе приглашая в импровизированный джем. Добро пожаловать.       Здесь, отгородившись тонким куском ткани и бегло выглядывая за край, можно чувствовать себя незащищенным и уязвимым сколько угодно до тех пор, пока не познаешь всё разочарование оказаться не в духе открыть свой разум для вечерней прилюдной импровизации. Здесь учат выходить за рамки собственного тела и превознемогать смущение на глазах чужих тебе людей также успешно, как забивают, будто гвоздями, в мышцы уличную танцевальную базу намертво. Детишкам тут может нравиться или нет, но вместе с танцами тут учат жизни. Задерживаются не многие.       Задержался и я в своё время, зализывая рубленые душевные раны. Изнеможденные бесцельные забеги по ночным улицам, каждодневные вымученные силовые тренировки, а по вечерам тонны жесткой хореографии наперекор школьным дисциплинам, закатывающей под свой пресс любые непреодолимые переживания: мой личный рецепт отрезвить себя после его суицида.       Никогда я не считал отца слабым человеком, нет. В моих глазах он был эталоном силы и мужества, примером того, как нужно уметь сохранять самообладание и копать чуточку глубже, вместо того, чтобы принимать за данность лежащие на поверхности стереотипы. Его уход ознаменовал в моей жизни период, где я стал жить наперекор родительскому воспитанию. Всё внутри отзывалось во мне его походкой, манерой и привитыми с детства привычками, и, узнавая в каждой мелочи его незримый отпечаток рассудительности и холодного ума, временами даже в своём шаге его ровный твёрдый шаг, я всегда задавался одним вопросом: “Что ты такого узнал под налётом привычной подлости, там, глубоко запрятанного под поверхностными человеческими взглядами, что лишил нас своего присутствия не обыденным уходом из семьи, а своим убийством?..” Неужели у тебя, папа, не было другого выхода...       Раньше я не знал бед и считал людей, покончивших с собой, слабыми. А сейчас не считаю никак, потому что узнал, какого это, даже не попрощаться с родным отцом, повисшем на прочном гибком проводе над опрокинутой табуреткой. Иногда мне продолжает сниться его отекшее бледное лицо, и разве у меня самого могут быть силы что-то считать по поводу его выбора? ― Отлично, тренировка окончена, ― я нашёл в своих дрожащих руках смятую в кулаки белую майку и небрежно накинул на себя, прикрывая содрогающуюся под болезненными ударами сердца бледную грудь от приближающихся к шторке устало выдыхающих школьниц. Скамья была забита небрежно раскиданными вещами и раскрытыми сумками, заставленными поверх друг друга. Моя отправилась на пол. ― Здорово, ― отодвинув ткань, я буквально наткнулся на Джастина в дверном проёме, и, пожимая его руку, второй попутно похлопывая по плечу, вдохнул резкий насыщенный парфюм, исходящий от его наглаженной рубашки. ― Чего какой унылый опять?! Забыл, по какому поводу собрались? ― он решительно сбросил с плеча спортивную сумку и, не глядя на переговаривающихся подростков, принялся расстегивать неподдающиеся пуговицы и переодеваться в майку у порога. ― Постыдился бы перед школьницами, ― недовольно прошипев, я всматривался в его непонятно по какому поводу чересчур опрятный облик, холеную подстриженную щетину и уложенные волосы - как странно - перед нашей стандартной усердной тренировкой. Шестнадцатилетние девчонки шумели одеждой и молниями сумок за шторой, пока немногочисленные нескладные парни переминались у подоконника, с интересом рассматривая брюнета. ― Не переживай за них, у них всё в порядке. А вот что опять с твоим настроением? ― я внутренне метался между обстановкой зала и мрачными мыслями, временами так не вовремя отягощающих мою повседневность, и, не найдясь, что ответить, с облегчением встретил ладонью рукопожатие знакомого тренера, лениво плетущегося в нашу сторону. Имени его я не знал, здесь только прозвища. ― Держи, ― афроамериканец вложил мне в руку связку ключей и потрепал по голове. ― Поздравляю, надеюсь, не оплошаешь. И тебя поздравляю, но его сильнее, ― Джастин хохотнул, салютуя танцору. ― Тебе-то зачем поступать? ― Да я не ожидал, что так получится, поддержать хотел. В итоге, чуть место не занял... ― эта история слушалась для меня уже тошнотворно заезженной, потому что приходилось посвящать в неё всех знакомых в очередной раз, а я не любил повторяться. ― А потом Брэндон у нас не промах, сразу какую-то девчонку подцепил... ― Да, мне рассказывали, что тебе помогла одна милашка. Ты хоть номерок её взял? ― тренер обернулся ко мне, игнорируя пересказ Джастина и живо намекая бровями на своё желание знать пикантные подробности. Но я с трудом припомнил её имя, а потом в очередной раз застигнутый врасплох странным преследующим меня эти дни чувством стыда за то, что не нашёлся вовремя её поблагодарить и упустил, замер перед парнями в неловком молчании. ― Ты что, бледный, хватку теряешь?..       Танцоры неспешно покидали зал, пока Джастин прошёл в глубину и, переплетая два протёртых до дыр в жилах проводка, извлекал из отжившей свой век стереосистемы музыку.       Её звали Мишель, и она стала мне сниться, прерывая привычные тревожные сны на приятные мимолетные паузы, словно реклама шоколадного йогурта между показом триллера. Шаг, и я чувствую на коже рассыпающиеся тёмные пряди, шаг, и девушка пристально заглядывает в глаза. У меня на сетчатке запечатлелся каждый нитевидный узор серой радужки, обрамляющий мрак черных бездонных зрачков. Я вижу их по ночам, пока мне снится её нежный запах сливочного шоколада, вынуждающий меня вдыхать чрезмерно воздух до резкого неожиданного пробуждения. И каждый раз вскакивая с кровати, я ищу глазами её присутствия, но насмешливо встречаюсь взглядом с привычной обстановкой съемной квартиры. ― Что будем танцевать? ― стереосистема пиковала, прерывая трек неприятным громким хрипом. Джастин крепко выругался, теребя в руках провода. ― А что мы можем показать вдвоём? ― в голове замелькали картинки различных жанров, и я мысленно принялся примерять каждый на себя и друга. ― Нам необходимо как-то взаимодействовать. ― Брось, давай покажем хореографию на фоне друг друга. Жюри просто сравнят и выберут то, что им нужно, ― я не мог упустить из виду отсылку члена комиссии про умение работать в тандеме и с недовольством осмотрел Джастина, приглаживающего выбивающиеся волоски на шевелюре. ― Нет, будем контактировать и покажем командную работу. У нас один номер на двоих, но это не значит, что мы должны быть обособленны, он же намекнул, что хочет видеть завершённую работу, ― брюнет закатил глаза, мягко встречаясь затылком со стеной, нервно сминая жилы на стыке. ― А если что-то случится, а мы завязаны друг на друге? ― опешив от его странного вопроса, я почувствовал, как брови мои едва ли не сомкнулись на переносице, и я выдернул из его рук провода, прерывая серию хриплых залпов сломанного оборудования и настороженно уточнил. ― Что, например? ― Да мало ли что! Перелом, запой, ― брюнет громогласно расхохотался и пихнул меня в плечо, невзначай выбивая своей шуткой из шаткого душевного равновесия. Из колонок загремела музыка. Порой мне кажется, что Джастин дурачок без справки. ― Ладно, сделаем так, как скажешь ты, ― он мельком скользнул взволнованным взглядом по моему, видимо, слишком суровому лицу и с готовностью встал напротив заляпанного зеркала, а я ещё долго переваривал гадкий осадок от несерьёзной шутки, задумчиво приглаживая волосы.       По правилам второго отбора необходимо было показать свою собственную хореографию, и для себя я чуть ли не сразу же решил, что необходимо реабилитироваться в глазах комиссии с лирическим жанром, но ничего конкретного Джастину я объяснить не мог: пускай это был бы излюбленный современной школой джаз-модерн с его свободолюбием и протестом против балетных шаблонов, но чуть более смелый, гранича с облагороженным экспериментальным стилем, на тонкой грани того, чтобы выполнить впечатляющие нестандартные поддержки, которые мы воспроизводили с Джастином на наших закрытых тренировках, но не опускаясь до агрессивной уличной культуры. Поэтому определенного стиля не было: мы танцевали по наитию, комбинируя ощущения от разных жанров; здесь было важно чувствовать их видение.       Тренировка проходила в поисках этой тонкой грани и со стороны могла напоминать столкновение двух враждебных непримиримых точек зрения: мы спорили над любым незначительным развитием танца, боясь показаться примитивными, и каждый раз между повторениями врезающихся в память тела шлифованных движений, я немного с облегчением выдыхал, расслабляясь, глядя на серьёзного Джастина. Брюнет сосредоточенно следил за нашими мелькающими отражениями, а я убеждался в том, как всё-таки серьёзно от относится к танцу. К поступлению - наверное, нет. А к своему делу вместе с тотальным контролем над телом он вкладывал энергию. ― Я, кстати, поделиться с тобой хотел, ― в одном из коротких перерывов на глоток свежего воздуха из распахнутого окна, он облокотился на подоконник рядом со мной, пока я высматривал в старом районе прогуливающихся людей по вечернему померкшему городу. ― Я познакомился с одной девушкой... ― от чего-то слишком настороженно и пренебрежительно устремив взгляд на брюнета, я опрокинул бутылку, позволяя воде растекаться по подбородку и груди. ― Да я понял, ― Джастин выглядел довольно удивлённо и растерянно после моего затянутого ответа. ― Как? ― я утёр мокрые губы краем майки и взъерошил волосы, в очередной раз рассматривая уложенную шевелюру брюнета, которую он трепетно оберегал всё это время. ― Сегодня ты выглядишь, как прилизанный петух с пригородной фермы, ― наверное, такие меры выглядели вычурно и подозрительно для недалекого в уходе за собой друга, не заморачивающегося ранее для флирта с девушками. ― Наверное, ты считаешь это смешной шуткой, ― он беззлобно улыбнулся и похлопал меня по плечу. ― Но я должен соответствовать внешнему виду своей сегодняшней спутницы, ― я тут же облегченно вздохнул и ехидно ухмыльнулся. ― Ну если только “сегодняшней”, то всё на своих местах. ― Ну, возможно, не только “сегодняшней”, но и немного будущей... Не знаю, сколько продлится наше общение, ― брюнет спокойно пожал плечами и уткнулся в экран загоревшегося мобильника. ― Она - знойная брюнетка, слушает Марай Кэрри и потрясающе двигается, ― Джастин обворожительно улыбнулся, рекламируя свою новую пассию и отвечая, видимо, на её сообщение - пока что первое за сегодняшний вечер. ― Брось, красивых брюнеток вокруг хоть отбавляй, Марай Кэрри слушает каждая вторая. У тебя странные критерии, ― я бесцеремонно заглянул к нему в мобильник, от чего парень отшатнулся, пряча от меня горящий экран. ― Что, на прослушивании познакомились? ― А что такое? Ты со своей знойной брюнеткой тоже, ― заблокированный телефон отправился на подоконник, а руки брюнета скрестились недовольным жестом на груди. ― С каких это пор у тебя есть критерии помимо внешности, чтобы спать с девушками? ― я, уличённый в какой-то неоправданной мнительности, немного опешил. ― На войне все средства хороши: на меня клюнули из-за временного успеха, на тебя, чтобы пожалеть из-за его отсутствия, но итог-то будет один, Брэндон... Ты слишком загнался из-за академии, будь попроще.       Будь попроще...       Тренировка продолжалась до тех пор, пока большая стрелка настенных часов не пересекла десять вечера, и телефон Джастина принялся с завидной частотой отвлекать его от стоящего дела. Доведя поставленную хореографию до логического завершения сегодняшней репетиции, мы разошлись: домой и на свидание.       А я ещё долго думал над словами друга и не мог сомкнуть глаз, лёжа на холодных белых простынях в небольшой спальне. Я не умею быть проще, Джас: это же танцы...       Все развлечения хороши, пока они не берут верх над твоим главным предназначением. Но точно до конца я не мог знать ― это ли мой истинный смысл или попытка бежать не оглядываясь от горькой утраты и разрушенного прошлого. Его уже не существует, но оно всегда даёт о себе знать в постепенно сложившемся закостенелом мировоззрении, которое мне было не подвластно изменить - это была отправная точка для некоторой уверенности и защищенности в моей жизни. Поверхностные знакомства, фальшивые улыбки и маленькие намёки на искренность только лишь в поиске кратковременного удовлетворения стали моим уделом, и я не могу осуждать за те же безнравственные методы Джастина, да и никогда этого не делал, но всё же танцы приносят мне то облегчение, на которое может рассчитывать наркоман после принятия долгожданной дозы. Это было важно и очень важно, а поэтому я мог вести себя ревностно в отношении всего, что могло отвлекать нас от поставленной цели.       “Мне действительно, следовало быть проще, но только оглядываясь на то, что я сделаю максимум от себя зависящего.” Такой мыслью я увенчал все безмолвные стенания, удавив внутри груди ноющее расстройство - непонятную мне смесь разочарования, необоснованных опасений и щемящей грусти. Сквозь дремоту я чувствовал, как мне становится легче, ведь приятнее всего было думать о танцах с ней. К этому я стал возвращаться осознанно, чтобы совсем не сгорать от так удачно подаренной мне ответственности второго шанса, а потому с утра я встал в прекрасном расположении духа. ― Прошу прощения, можно присесть? ― девушка со светлыми, изучающими меня глазами оторвалась от спинки стула, встречая меня доброй улыбкой, и я не удержался, скривив ядовитую ухмылочку ей в ответ, явно разбавляя своё обращение слащавой ложечкой дегтя. Вокруг было море абитуриентов, слоняющихся по коридорам в поисках списков поступивших, свежеиспечённые выпускники заполонили холл главного корпуса, и мы смотрели на них с высоты второго этажа через витиеватые перилла, заслоняющие выставленные в коридоре столики приёмной комиссии. ― Здравствуйте, по какому вопросу? ― в руках я сжимал папку с документами для поступления и в этот момент точно сохранял спокойствие, даже неплохо добавляя к своей внешней безмятежности приподнятое настроение. ― Я снова к вам поступать. Строгий дяденька в очках из комиссии надо мной сжалился и допустил до следующего испытания, ― папка рухнула перед ней на стол, и девушка озадаченно покосилась в сторону пустых бланков. ― Не дяденька, а мистер Купер. Повезло тебе, ― блондинка принялась перебирать бумаги, попутно что-то отмечая в ноутбуке, и я даже немного заскучал, рассматривая маленький вздёрнутый носик над по-детски пухлыми розовыми губами. Взгляд скользнул по её шее и расстегнутой верхней пуговке на шифоновой блузке, и на её фоне я мельком уцепил знакомый до ломоты силуэт.       Позади и вдалеке коридора стояла Мишель в компании какого-то высокого крепкого парня. Увидев маленькую точёную фигурку в коротенькой юбке, оголённые плечи, обрамлённые пышными тёмными волосами, я ощутил, как участилось моё глубокое дыхание и вдохнул приторный и от чего-то омерзительный запах женских духов работницы приёмной комиссии. Реальная картинка запечатлелась во мне в перемешку с воспоминаниями о тошном запахе, как о предупреждении о неизбежной опасности. Сердце гулко стучало в ушах, пока я внимал её ясному образу и её собеседника.       Видеть Мишель было сладко и мерзко, потому что светловолосый незнакомец приобнял её за талию, увлекая в какой-то эмоциональный рассказ, и мысленно прикасаясь к знакомой тёплой коже вместо него, я возвращался к реальности воспоминаниями о том, что не нашёл для танцовщицы слов благодарности. Интересно, зачем девушке в отношениях помогать одиноко страдающему смазливому парню?.. ― Кхм, заполни здесь, пожалуйста, ― я принялся размашисто и бездумно заполнять какие-то бланки, но чернила закончились на мне, и я зло хлопнул ручкой по столешнице, привлекая внимание блондинки, тихо стучащей по клавишам. ― Минуту, ― её светлая голова скрылась под столом, где стояла коробка с канцтоварами.       Я от чего-то почувствовал себя обманутым - но обманул я как всегда себя сам. Это лишь глупые догадки и поспешные выводы, а потом болезненная впечатлительность сыграли со мной злую шутку. Мишель вдруг обернулась и из всех возможных точек в пространстве выбрала моё лицо, заметно удивившись моему присутствию и пристальному неотрывному взгляду. Парень что-то увлеченно рассказывал ей на ухо, жестикулируя свободной рукой, а второй сжимая ткань блузки тяжелой мужской ладонью. Я не мог оторваться и продолжал смотреть прямо в пепельно-серые блестящие глаза.