Мой утешительный приз

      Темнота закулисья словно поглощала ладони, которые я рассматривал сидя на ящике среди черного бархата. Здесь пахло приятной сыростью из подпола и пылью, выгорающей в лучах концертного зала. Странным образом я оказался отгорожен от людей, пока они окружали меня толпами; у каждого порядковый номер на запястье. Тихий шепот с оттенками волнения и стервозности смешивался в громкое шипение, теряющееся в тканях кулис. А мне было паршиво до такой степени, что неприятно сосало под ложечкой; события накануне вышибли из меня самообладание, я потерял внутренний стержень, оглядываясь на прошедшие несколько дней с нервозностью и апатией: ни Мишель, ни Джастин не отвечали на звонки.       Связь со мной стоила танцовщице репутации, и своим моментальным исчезновением из моей жизни она ясно дала мне понять, что её это задело и напугало. Телефон каждую мою редкую настороженную попытку дозвониться сообщал, что абонент недоступен, пока я с замиранием сердца пытался услышать не компьютерный стеклянный голос, а её – живой, глубокий, обычно спокойный, а может быть и разозлённый… «Абонент не в сети» разъедало мой слух до тупой боли в голове. Можно только предположить, что атакующий нескончаемый ряд издевочных сообщений заставил Мишель сменить номер телефона, но от того, что вместе с потоком посторонних, осуждающих её ни за что людей, она вычеркнула и меня, в теле поселилось досадное чувство обманутости и разочарования, словно вплетаясь корнями в ребра.       Сегодня мы могли бы увидеться: это был не лучший день для выяснения отношений – крайний день экзамена. Именно сегодня должна была решиться судьба каждого находящегося здесь танцора: удастся ли пройти на заветное место в академии, а поэтому я боялся, что всё-таки дозвонюсь до Мишель или столкнусь с ней за кулисами. Я не должен был стать причиной её волнений, ведь и так уже нанес свой особый отпечаток на нынешние события, осложнив ей поступление. И всё же я не прекращал ждать встречи с танцовщицей, надеялся хотя бы мельком увидеть её в сияющих лучах сцены. Удостовериться, что она зла на меня и не хочет видеть, ведь я изнывал от несправедливости и непонимания. Было важно убедиться, что она всё ещё помнит, каким образом я допустился до экзаменов, что окончательное решение прекратить со мной общение уже принято, а я не смогу ничего предпринять даже после того, что между нами было...       Идиотская фраза. Раз за разом я внимательно прослеживал острые пронизывающие уколы в области груди при воспоминании о её тонких пальчиках, поглаживающих подушечками мои плечи в танце и сексе, о её вздрагивающем теле от глубоких, буквально бесстыжих взглядов при каждой случайной встрече и в баре, где была сделана та чёртова фотография, перечеркнувшая любое светлое, что я испытывал к Мишель; что-то внутри сжималось, принося организму ноющую окутывающую ломоту. Девушка могла быть очередной, если бы не мрачное гнетущее чувство у меня в груди, взращивающее откуда-то взявшуюся потребность быть вместе. За это я ругал себя, и вновь вспоминал, что это бесполезно: танцовщица действительно приняла решение исчезнуть без объяснений. Стоило узнать её чуть ближе, как проскальзывающий снобизм и завышенные требования к себе и окружающим начинали меркнуть на фоне её силы и одновременно нежности; всматриваясь в серые выразительные глаза, я погружался в смелый серьезный взгляд и ошибочно стал думать, что Мишель "правильная девочка", но ведь она исчезла из моей жизни ещё быстрее, чем появилась, гораздо быстрее, чем мне пришлось смириться с постоянными мыслями о ней. Обычно так поступал я: молча уходил без объяснений подальше от изжившего себя времяпрепровождения...       Сегодня мне пришлось думать, что ей может быть плохо из-за расставания с бывшим – попытка оправдать её тихое исчезновение, как будто без этого у неё не было причин уйти. Если Мишель и без того было трудно, то теперь к её проблемам добавились глупые сплетни, выбивающие нас двоих из колеи, и связь со мной, которая не могла её не беспокоить – так хотелось верить. Если я сам был напуган глубиной своих чувств и их важностью, то могло ли это иметь такое же значение для чувствительной доверчивой девушки? Или для раскрепощённой, вынашивающей месть к своему бывшему парню?       Её нигде не было, как и Джастина, и с каждой прожитой минутой на меня надвигалось всё ближе цунами тревоги и глубокого разочарования. В пальцах поселилась дрожь, а в голову закрадывались худшие предположения. Джастин не брал трубку с раннего утра, хотя мы должны были встретиться в зале, чтобы прогнать окончательный вариант нашего танца на старой студии ещё до начала экзамена, но этот уговор, видимо, был нарушен скандалом накануне вечером. Танцор не явился утром в зал, а теперь испытывал мой запас терпения, пока подходило время выступления. Я ждал и наблюдал, как медленно таят мои нервные ресурсы.       Эти несколько дней мне приходилось долго мучаться в догадках, кто сделал снимок Мишель в моих объятиях и с какой целью, в конце концов придя к тому, что в баре было не так уж много людей, чтобы не заметить среди них знакомого недоброжелателя. Дружка Мишель я видел пару раз – мельком на мастер классе и в коридоре, но узнал бы с одного взгляда даже подшофе, и никакое головокружение от виски не смогло бы затмить постороннего повышенного внимания в сторону бывшей девушки. Фотография могла бы стать инструментом мести, если бы только не то обстоятельство, что парень сам ушёл от Мишель. Зачем ему делать больно, когда инициатор расставания – он сам?       Ещё меньше времени, искореняя мысли о мести Чарльза – так Мишель назвала меня в фойе после мастер-класса – мне понадобилось понять, что снимок сделала общительная и влиятельная в кругах танцоров сплетница.       Недоброжелатель всё это время попивал сладкий коктейль в нашей компании, и мне к горлу подкатил тошнотворный ком, который застрял густым осадком где-то в районе груди вдобавок к неизъяснимой душевной тяжести: это была Изабель. Тем вечером прозвучало так много личной информации… Мы все были уязвимы и беззащитны под действием её сплетен и расчетливых поступков, от этого на меня находила горьковатая досада. Неужели чужое вмешательство со стороны в жизни людей может иметь такой весомый и грязный оттенок? Эта каменная ледяная крепость, подминающая под себя всё на своём пути, наводила тревожное ожидание. Змея заползла в наш круг общения, выпуская яд через осторожные расчетливые укусы.       Именно об этом состоялся разговор во время нашей последней репетиции. Джастин защищал грудью свою девушку, явно строившую козни против меня, Мишель, наверняка его самого, и только стоило мне озвучить свои догадки, подкрепленные аргументами, как Джастин разъяренно хлопнул дверью репетиционной.       Мне начинало казаться, что он не придёт. Я всматривался в череду лиц, выглядывающих из гримерок в коридоры и закулисье, с трепетным ожиданием изучая чужие черты всё пытался увидеть Мишель или Джастина, но их словно вырезали из моей жизни. Люди шептались. Было слышно, как обсуждают меня, Мишель, косые осуждающие взгляды блуждали по моему телу жгучим неприятным теплом, разнося негодование. Две девушки зашли в дальний карман кулисы, устроившись рядом со мной, и я в очередной раз получил порцию желчи от прожжённого сквозившего сарказма. Состояние моих мыслей казалось не лучше, чем отношение совершенно посторонних людей к моим вымышленным похождениям и репутации шлюхи, присвоенной Мишель не по заслугам. Она была озабочена разве что поступлением и планами своей семьи... ─ …Ты же достаточно готова сегодня, чтобы не прибегать к роли потаскухи, как некоторые себя здесь ведут?.. – Я бы с удовольствием избавил себя от услышанных деталей чужого разговора, но танцовщицы говорили так громко, словно и не скрывали своей неприязни, стараясь быть услышанными нарочно. – Наверное, всё было бы гораздо проще, если бы я могла просто трахнуться с жюри. Но я за честные методы, – с особой настороженностью я замер, не поворачивая головы в сторону двух девушек, накладывающих эластичный бинт. Краем глаза проследив за их телодвижениями, я вдруг задышал глубже, пытаясь задавить злость. – Правильно, экзамен можно сдать и своими силами. Другое дело, если ты тратишь их на беспорядочные половые связи… – Легкие наполнились свинцовой тяжестью, заставляя меня вдыхать воздух всё тяжелее и неразмеренно, испытывать удушающую тесноту. Взглядом я встретился с небольшого роста блондинкой, морозным видом демонстрирующей презрение к моему присутствию. Я не выдержал, встревая со всей рьяной грубостью в провокационный диалог. – На кого-то намекаешь? Можешь показать пальцем? – Испытывая непонятного рода омерзение, я выпрямился, выжидающе рассматривая танцовщиц с высоты своего роста.       Грань между светловолосым смазливым плейбоем и аморальным, одержимым целью, несостоявшимся танцором стёрлась, приводя меня ясным сознанием в тошнотворную реальность - мог ли я так поступить на самом деле, если бы в жюри оказалась пассия симпатичнее? Но ещё хуже были намёки на испорченность Мишель. Потому что она на самом деле была замечательна и доверчива, и её личная жизнь не должна касаться кого-то, кроме неё самой и её парня - даже я остался за чертой её доверия. Это было недоразумение, раздутое до неконтролируемых размеров при помощи провокации. – Я не намекаю, а говорю прямо, что твоя новая подружка – потаскуха, – блондинка победно сложила руки на груди, зло оскалившись мне в ответ, убеждённая в информации, которую вещала на всё закулисье. Танцоры даже оборачивались в нашу сторону, услышав повышенные тона, от чего к рукам и щекам приливала горячая кровь. Снова оказаться в центре внимания не при помощи хореографии, а личной жизни - так выглядит тихое страдание, овладевающее уже бесконтрольным телом. Пальцы потянулись в кулак. – Мишель - не подружка, а моя девушка, – от закипевшей ярости вспыхнуло лицо, словно меня обдали кипятком. Я не мог допустить, чтобы о ней так думали, так продолжаться не может… Подумать только, с чем приходится сталкиваться нам только лишь пробуя себя на пути к месту в академии. Не сделал ли я хуже, втянув Мишель в несуществующие отношения с собой? – Значит, «твоя девушка» сейчас с другим парнем жмётся в коридоре…       Наверное, лицо невольно меня выдало в ответ на горделивую удовлетворенную результатом гримасу; агрессия плавно отпустила, уступая недоверчивому недоумению, а потом растворилась в пронзительной тишине внутри меня, оголяя внезапно выстрелившую боль. Неужели это возможно? – Где она? – С особым удовольствием играя роль разоблачительницы, танцовщица подскочила к двери, распахнув её передо мной, жестом провожая из тёмных кулис в сторону длинного светлого коридора. – Прямо и справа увидишь. Даже не знаю, что лучше: её поведение или твои методы поступления…       Какая вам всем к черту разница?       Пряча дрожь от негодования и легкого волнения в руках, я выскочил в коридор под неразборчивое гудение микрофона в зале, нервно приглаживая растрепавшиеся светлые пряди. Вся эта картинка с поступлением, тесной очередью на сцену, гремящей музыкой и неестественными улыбками будто оставалась позади. Девушка, в которую я влюбился несмотря на внутренние кричащие предупреждения держать сопливые чувства подальше от кого бы то ни было, такая правильная, добродетельная, извела меня непоследовательным общением, собственной болью о прошлом и исчезла, а сейчас так просто... Неужели встретила кого-то другого?       Или всё-таки вернулась к Чарльзу?       Измеряя шагами просторный светлый холл, я уверенно направился в указанную мне сторону, не до конца сознаваясь себе, что не хочу видеть Мишель с кем-то в объятиях, кто бы это ни был. Она захотела оставить меня без объяснений, легко отказавшись от общения после нашей близости, которой я зачем-то придал особый смысл, и встревать между девушкой и её новым или старым выбором у меня не было никакого желания. Только лишь убедиться, что люди знают, о чём говорят. Все эти слухи…       Стоило ли подумать, что с этим расчетом и распустили сплетни: чтобы мы думали друг о друге плохо, причиняли боль? Я просто приближался к двум силуэтам, с горькой ухмылкой заключая, что роль искусителя должна была принадлежать мне...       Мишель действительно была там и тихо плакала навзрыд. Не сразу придя в себя и поняв, что происходит, я замер, приблизившись достаточно, чтобы слышать её слова, но оставшись незамеченным ею и светловолосым парнем, в котором и узнал её бывшего. Чарльз, как и бесшумно стонущая от шквала слёз девушка, не обращали внимания на моё молчаливое озадаченное присутствие, пока его ладони пытались усмирить заметную дрожь в её плечах. Это были такие надрывные слёзы, что внутри груди я ощутил сердце, щемящее от каждого сиплого всхлипа Мишель, заметно смутившись и поубавив желание наброситься на блондина с кулаками.       Не поступила? Поругалась с Чарльзом? Устала терпеть сплетни? Если бы только одна из этих причин заставила танцовщицу обнажить душу в публичном месте настолько откровенно, я бы вырвал её из рук парня и потрепал за голову, заставляя прижаться к себе ближе, но на её красном мокром личике была видна такая нестерпимая боль, что я мгновенно узнал это глубоко осмысленное чувство. Эти объятия были совсем не романтические и даже не дружеские, а слёзы совсем не по заурядным проблемам, регулярно случающимся до этого на нашем пути. Все эти мелкие неурядицы вмиг стали неважны. Мишель прямо передо мной, будто голограмма или плохо запечатленное воспоминание, бледнее, чем самое туманное утро, и мне становилось так остро-больно при виде неё, словно кто-то вонзает спицы по позвоночнику. Это та самая причина, по которой танцовщица пропала из моей жизни... – Чарльз, моё сердце! Оно разорвётся сейчас! – Её голос переходил на сиплый крик, оседая в горле ощутимым невыплаканным грузом. Было видно, как этот груз обосновался в её маленьком хрупком теле, накладывая свой отпечаток на её искривившемся от боли лице.       Мучительная безутешная скорбь: так плачут по ушедшим близким. Спину обдало снедающим мерзким холодом, закравшимся под рёбра. Помнится, я когда-то счёл её слишком важной для её маленьких девчачьих проблем: семья, академия, танцы; вымышленные серьёзности, непомерно крохотные по сравнению с моими, как мне казалось, потрясениями. Но я бы никогда не пожелал ей пережить смерть близкого человека... Никогда бы я не пожелал чувствовать такую неподдельную боль, разрывающую душу на истерзанные клочья, никому! Лапуля... – Мишель, пожалуйста, вдохни воздуха, – Теперь я видел, как дрожали и его руки, в то время как Чарльз едва ли задерживал дыхание, чтобы унять собственный мандраж. – Их больше нет, Чарльз! Их нет, – Мишель с силой колотилась кулаками о собственную голову, пряча за прилипающие волосы мокрое багровое лицо, пока парень пытался уберечь её от случайных травм. Мне было не по себе...       Эти несколько дней казались испытанием перед экзаменом и отсутствием этой девушки в моей жизни; я посмел думать о Мишель плохо, что она действительно та, которой её называли в сплетнях, но теперь любые догадки обращались в прах на фоне её настоящей трагедии. Кто знает, сколько она уже находится в таком состоянии? Мне стало невыносимо стыдно... – Боже, – девушку колотило изнутри, её покрасневшие раскрытые губы дрожали, и остолбенев от растворяющейся в крови скорби, буквально ощущая, как меня начинает потряхивать от одного её вида, я не мог отвести взгляд, заговорить или же двинуться с места в её сторону, чтобы не тревожить убитую горем Мишель. – Пожалуйста, вдыхай ровнее. Давай перевезём сегодня ваши с Молли вещи ко мне, – Чарльз забегал взглядом по полу, не находя себе места, пока девушка боролась со сбитым дыханием, глоток за глотком сопротивляясь вырывающимся всхлипам, а потом согласно закивала чаще, чем дрожало её личико.       В ту же секунду я двинулся с места, удаляясь в сторону гримерок и подсобных помещений, до сих пор оставаясь незамеченным. Её жизнь перечёркнута: Мишель лишилась родителей, осталась один на один с маленькой сестрой, и только что приняла решение разделить свою боль и ответственность с бывшим парнем.       Это был жирный крест на зародившихся чувствах к маленькой хрупкой девушке, обратившейся за помощью к Чарльзу, оставшимся для неё самым близким человеком и по сей день. Меня не должно было быть здесь, как и на самом экзамене, как и в одной постели с Мишель. Я сожалею, мне жаль!       Мне так жаль, что мы встретились и стали слишком похожи...       Коридоры мелькали сквозь замыленный взгляд, пока я упорно сопротивлялся накатывающим слезам: это слишком жестоко, чтобы быть правдой, слишком близко к тому, что я испытывал десяток лет назад и пытаюсь пережить до сих пор. Моя скорбь по отцу и её родителям свежими ранами залегла в груди; мне нужно было уединение, которое я искал сквозь редкие горючие слёзы, но натыкался лишь на танцоров в гуще оживленных разговоров. Так странно, но мне хотелось забрать всю её боль себе и больше не появляться в её жизни, не видеть больше пепельно-серые глаза никогда, не находить больше сходства её черт лица в других людях и отказаться от всех воспоминаний о ней, взамен на то, чтобы Мишель не испытывала эти муки...       Бездумно, по инерции я зашёл за кулисы, привыкая к окутывающей темноте среди бархатных плотных штор, и тут же испытал дикий разряд волнения, прошедшийся по коже отрезвляющим холодом.       Изабель сошла со сцены, тяжело, но облегченно дыша, пронырнула между спадающих сверху кулисных тканей, раздвигая бархат бледными руками, и резво приблизилась ко мне так, что я почувствовал её сбившееся от ритмичного танца дыхание. Она выглядела счастливо, и во взгляде её прорывалось неизъяснимое наслаждение. – Где вас носит? Ты и Джастин следующие!