Мой утешительный приз

      Полностью растворившись сознанием в сожалении к беззащитной танцовщице, против которой словно выстроился столпом весь её ненадежный мир и принялся обрушиваться на хрупкие женские плечи, я пару секунд замешкался. Пока в груди выжигало остатки сердца, превращая его в раскаленные, дымящиеся унынием угли, я непонимающе огляделся среди суетливо сновавших танцоров и подавленно поднял взгляд к милому, но суровому личику Изабель, со сладким нетерпением пристально рассматривающей меня будто под увеличительным стеклом. Меня убивала тупая боль, такая странная, в ней было что-то помимо скорби... — Я не видел Джастина со вчерашнего дня, — дрогнувшие ладони опустились вдоль тела, демонстрируя мою поверженность и полную отрешенность. — Странно, мы виделись утром... — Изабель строго вздернула подбородок, а потом быстро убрала за ухо выбившиеся после выступления пряди, пока её фраза ещё какое-то время раздавалась громом в голове... Мысли казались густой пеной, забивающейся от любых рассуждений в самые дальние локации моего внутреннего пожара, мгновенно перебивая гудящую боль догадками. — Уходя, пожелала ему сладких снов...       Конечно, это была ты...       Гребаная сука. Я не удержал едва заметный поверхностный вздох от лёгкого удивления, но лишь на одно мгновение, ощутив насколько правдивы были мои домыслы и ничтожны поступки этой дряни в сравнении с действительно важными вещами. Очередь из воспоминаний и трепетных глубоких чувств выстроилась окутывающей пеленой, возникая перед глазами: от опрокинутой табуретки, повисшим над ней обездвиженным телом отца, от изнурительных пробежек и тренировок, впившихся в память одиночеством и острым сырым запахом осени, от самой гребаной идеи оказаться здесь до нынешней реальности, где в итоге мне приходится стоять лицом к лицу с Изабель и чувствовать то, что было мне уготовлено. Чувствовать то, что было припасено и для Мишель... Она не заслуживала испытывать эту боль, выплакивать эту горечь, отравляющую душу: сегодня девушка должна была оказаться за праздничным столом в кругу своей семьи и отмечать поступление...       Проглотив тугой ком в горле, я с трудом поднял взгляд к лицу Изабель, сталкиваясь с её постепенно таящим в растерянности довольством. Ты победила, гадюка, только всем насрать на тебя...       Сквозь сдержанный на фразы диалог, нарушенный на непонятный мне период времени тоскливыми мыслями, из зала прорвался чей-то жесткий, как наждачка, хрипящий в микрофон голос, раздраженно вещающий моё имя и моего напарника. Я вдруг очнулся от череды болезненный потрясений, пропуская по телу дрожь: кажется, пора выходить на сцену.       Будто не моя ладонь накрыла лицо, перекрывая возможность видеть перед собой мрачное закулисье; я растёр побледневшую кожу до красноты, провёл по волосам, чувствуя, как светлые пряди упали на лоб, и преодолел окутывающую темноту, ровным слышным шагом выходя на сцену и оставляя позади не двинувшуюся с места Изабель. Вот теперь мне точно нечего терять.       Свет софитов мерцал, застилая мне вид пустого зала с вельветовыми креслами и не давая привыкнуть к его пугающим габаритам. Раздраженный тем, что бесперебойный порядок абитуриентов нарушился затянувшейся заминкой, мужчина в пиджаке сдавленно откашлялся, уводя микрофон, а потом я смог слышать то, насколько его голос приобрел недоумевающие оттенки: от растерянности до нескрываемой злости. Это был он - мистер Купер, но моё чувство стыда и ответственности будто атрофировалось, не позволяя ощущать всю степень огорчения от сорванного номера, даже при виде его сурового стеклянного взгляда. — Где второй участник?       Я в последний раз обернулся в сторону кулис, рассчитывая, что Джастин вот-вот выскочит ко мне и исправит всё это совершенно нелепое недоразумение, извинится за опоздание, и мы, как придется, исполним заготовленный номер, примем вдвоем это поражение, но его не было. Действительно сладко спал...       Изнутри мне было так плохо, что я находился в настоящем моменте до остервенения осознанно, в глазах будто мелькал двадцать пятый кадр, и между сиплыми сдержанными вздохами помещалось так много живых, ослепляющих тугой болью мыслей об отце, предателе-друге, упущенном шансе, о Мишель и ее будущем... О её предательстве по отношению ко мне... Я не знал, можно ли так говорить, стоит ли, но...       Мысли душили меня, одна всплывала за другой: то, что будет происходить сейчас - уже неважно, стою я здесь заведомо проигравшим.       Отец; её отец и мать. Мой проваленный экзамен и её пепельно-серые глаза, светящиеся радостью от пройденного этапа; её нежная кожа, как она касается меня в танце, а потом удивленно смотрит на мужчину в неизменно терракотовом пиджаке, растерянно застывшем при виде нас. Как она строго вытягивает стопу, следит за пальчиками, раскрывая руки в танце среди переполненного хореографического зала. Как он - Чарльз, смотрит в её пепельно-серые глаза и улыбается, и как дрожат его руки, касаясь её вздрагивающей спины. Она плачет, горько и надрывно, и она шепчет сквозь шипение дождя, как ей нравится быть вместе со мной...       Но со мной Мишель не будет. — Где Джастин? — Мистер Купер пристально смотрел на меня, игнорируя недовольство остальных членов комиссии, ожидая от меня вразумительного ответа. — Я не знаю... — Это возмутительно! Вам позволили здесь находиться, дали эту возможность! А вы так халатно относитесь к нашему времени!.. — Женщина треснула папкой со списками по столу, от чего по залу разнеслось, словно выстрелом, оглушительное эхо. В районе кулис стихли всякие разговоры и даже шепот, от чего я испытал внушительный страх перед вакуумной пробирающей тишиной. — Позвольте мне станцевать одному...       Завороженно наблюдая за тем, как клокочет в груди сердце, я просил о ещё одном шансе. Не знаю зачем, не понимаю: это то, что мне было нужно всё это время, моя цель, мой гребаный смысл, но он словно больше не был моим. Он чей-то: всех этих людей за кулисами, этих преподавателей, связавших свою жизнь с танцами и самоутверждающихся за счет своей маленькой власти над юными умами. Всем им нужна такая жизнь, и мне была нужна, но сейчас я готов отказаться от недавнего прошлого...       Единственная оставшаяся потребность - больше не знать этого места, этих людей... Вычеркнуть из своей жизни Джастина, забыть, как страшный сон, о том, что сделала Изабель, избавить свою память от Мишель, от её чертовой помощи. В горле комом встала фраза, преследующая меня с тех пор, как мы познакомились: "Я понимаю тебя"...       "А я не понимаю, почему ты снова открываешься Чарльзу"...       Со мной Мишель словно хотела забыться, а теперь мне предстояло забывать её. Довести дело до конца, поступить на зло, добиться цели. — Позвольте мне выступить! — Что это за наглость! — Молодой преподаватель, не уступающий своим коллегам в возрасте в злостном выражении лица, перекидывался взглядом то на меня, то на зашедшихся спором судей, пока я нетерпеливо ждал вердикта. — Включите ему музыку! Пускай пляшет! Я не буду оценивать это выступление! — Женщина демонстративно откинулась на спинку стула, впиваясь пальцами в сложенные на груди руки. Откуда столько злости... — Ты и твой напарник безответственны! Я не позволю, чтобы вы, юноша, оставались на сцене! Зачем вы его выпустили, мистер Купер? — Выступай! — Мужчина зарычал на меня, словно на мотор в раздолбанной тачке, который не заводится, игнорируя все возражения преподавателей. Я метнулся взглядом в сторону звукорежиссера, озирающегося в сторону судейского стола, посмотрел за кулисы, где танцовщики выглядывали на сцену в поисках объекта гнева судей, и ощутил знакомый мандраж, мигом распалившийся по всему телу. — Музыку!       Тут же заиграла песня, затертая до дыр в нашем репетиционном зале, тут же я закрыл глаза, последний раз позволяя себе погрузиться в выученные чувства, с которыми я уже успел свыкнуться, возникающие в теле от первых только услышанных нот. Всё это время я вёл себя как придурок: тайно надеялся, следил за её взглядами, искал встречи и пытался подобраться ближе; мечтал, имел смелость рассуждать на тему того, что мы могли бы переспать и в дальнейшем быть вместе, при этом всё ещё боялся оказаться в отношениях, думал, что у меня будет выбор, но стоило ей испариться, как до меня дошло, насколько я полюбил и вместе с этим стал зависим. Мишель делила свою боль не со мной; а я делил свою боль со сценой.       Этот танец стал признанием: помимо скорби и сострадания меня убивал её выбор.       Позволив телу взят верх над разумом, я не сразу понял, что происходит, мельком осмотрев осунувшиеся лица жюри, освещенные одинокой лампой на столике. Каждый пристально следил со стороны за тем, за чем не мог уследить я внутри танца. Казалось, конечности ни сколько не весят, ни чуть не сопротивляются пространству, словно вся тяжесть сосредоточилась в грудной клетке, тянувшей меня на дно концертного зала. По пальцам проходил озноб, стоило лишь слегка развести руки, а корпус приходил в гибкое состояние, очерчивая излюбленные мной траектории. Шаги перебивали выпады на колени, и я будто терял равновесие от осязаемых ударов, скользил лопатками по ледяному полу, тут же изворачиваясь от накатывающей боли.       Превознемогая свинцовый на душе груз, я находил опору в плечах, тут же в локтях; перетекая в сидячее положение, я видел с закрытыми глазами элементы танца в фойе, который я прокручивал в голове миллиарды раз: голые ступни скользили по покрытию, ноги раскачивались, словно маятник, и очерчивали круг над головой: таз по инерции возвращался к полу, чтобы я смог снова оторваться. Не хватало лишь коснуться пальчиков Мишель...       Меня тянуло к полу. На долю секунды оказавшись в прыжке, я находил точки приземления в голенях, не жалея свои колени, чтобы столкнуться грудной клеткой с паркетом, и вновь отталкивался бедром, скручивая корпус. Физические страдания обнажали лишь малую часть того, что скрывалось в моей черепной коробке, и мне казалось, словно я снова и снова выпутываюсь от сжимающих шею и грудь жгутов, в конце концов найдя себя на краю сцены с дикой одышкой на грани того, чтобы сдержать плач.       С трудом открыв глаза, я встретился с ослепительным светом загоревшейся хрустальной люстры, отведя голову в сторону, и ощутил горячим лбом ледяной паркет. Пахло концертной пылью... — Перерыв! — Судя по звукам, весь состав жюри торопливо покинул зал, пока я приходил в себя. За сценой послышался возмущенный гул и громкие неразборчивые разговоры, а справа от головы раздались шоркающие по ворсу ковра шаги, и в очередной раз открыв глаза, я встретился взглядом с мистером Купером, стоящим около края сцены и с опаской рассматривающим мой внешний вид. — Брэндон, ты не навредил себе? — Проморгавшись от внезапно яркого света, озарившего зал, и не вставая с пола, я равнодушно уставился в его широко распахнутые от испуга глаза. Обеспокоенное выражение лица мужчины ни чуть не выдавало принятого решения, а стол комиссии был пуст. — Мистер Купер, я что-то не так сделал? — Он с непонятным мне излишним трепетом отвёл взгляд в сторону, словно ребенок стыдился съеденной конфеты. — Послушай, Брэндон. Не всё в моих силах, но у тебя сейчас есть ещё одна возможность поступить, — мужчина поперхнулся, удерживаясь от того, чтобы совсем сникнуть, и принялся говорить ещё тише. — Ты неоднозначный танцор, но яркая личность. Сейчас поднимись в зал художественной хореографии и обсуди возможность своего поступления с мисс Тафт, если тебя устроят условия... — Меня устроят условия, я хочу учиться здесь! — Ощутив, насколько близка призрачная цель, я вскочил с пола, усердно пытаясь отмахнуться от терзающего уныния в районе солнечного сплетения. Заткнись! Заткнись, Брэндон! Что-то внутри твердило мне, что это больше не мой путь, но теперь я избрал его для себя в качестве утешения. Кровь в венах словно замедлилась, организм хотел беспробудного спокойного сна, но тревожный кошмар продолжался наяву, не давая мне снова опуститься к полу. Не верится, что всё теперь так... — Не торопись. Сначала узнай условия...

***

      Прежде, чем зайти в кабинет, пришлось ждать. Ожидание становилось всё более невыносимым, с того момента, как я вернулся мыслями от Мишель к поступлению. Затмившие глаза скорбь, болезненная жалость улеглись ровным слоем на дно моей души, словно концертная пыль на кулисные шторы, и я увидел с ясностью, как меня накрывает новой силы волна озлобленности на этот мир. Джастин, чёртов ублюдок, спишь ли ты сейчас пьяный, пуская слюни на подушку, или уже проснулся, осознав, что просрал свой и мой шанс, подставив нас двоих, я бы хотел, чтобы ты знал, как ненавижу тебя...       Сердце колотилось в горле от воспоминаний о том, какой причесанный он приходил на репетиции, как убегал раньше времени на свидание с этой змеей, и как орал на меня вчера, доказывая, какая всё-таки ангелесса его девушка, с которой они и месяца не провели. Джастин не знал Изабель близко, доверяясь ей больше, чем своему лучшему другу, и в этом плане я завидовал ему до боли в сомкнутых челюстях: такой роскоши я себе позволить не мог и, видимо, не зря...       Его предала Изабель, меня предал он и Мишель. Нас обоих надурили, исход один, но эти дни Джастин был явно счастливее меня, он был проще... Настолько проще, что ему плевать.       Дверь открылась перед моим носом, но не до конца, не позволяя заглянуть внутрь, и меня встретила уже знакомая мисс Тафт - одна из членов жюри, ни на секунду не расставаясь со своей суровой гримасой. Женщина сорока лет, всё в том же строгом платье, с прямым обескураживающим взглядом, вблизи с ней мне стало ещё более не по себе. Недоуменно осмотрев её сдержанное выражение лица, подметив про себя, что мисс Тафт распустила волосы из тугого строгого хвоста, я обратил внимание на то, как недовольно она поджала губы. Женщина молчала, всё ещё держа ручку двери и не давая мне войти, а я выжидающе замер, не понимая, что я должен сказать. — Брэндон, — Мисс Тафт заговорила неожиданно мягко, слегла проскользив взглядом от моей шеи, где заметно пульсировало от смятения и навалившихся переживаний, к сжатым в кулак ладоням. Она застала меня в момент, где если бы рядом стоял Джастин, я не смог бы вести себя достойно. — Оказывается, ты очень талантливый мальчик, стоило нам повнимательнее к тебе отнестись... Но нам нужно убедиться в тебе наверняка. — Что я должен сделать? — Женщина не повернула и головы, одним только взглядом осмотрев пустой тихий коридор, и приоткрыла дверь, приглашающе разводя руками.       Нервно сглотнув, ожидая любых очередных испытаний, я шагнул в огромный зал, где свет горел лишь по периметру станков, и услышал со спины как звякнула щеколда на двери. Не поворачиваясь, я настороженно застыл, а потом с силой зажмурил глаза, от накатившей гадкой тошноты, не сразу придя в себя от теплых прикосновений чужих рук на плечах и торсе.