Звенья

4 декабря 1939г. Краков. Продолжение.       Всё это не имело смысла. Азирафелю казалось, что происходящего не понимают ни жертвы, ни агрессоры.       Началось всё довольно мирно: сперва останавливали только прохожих для проверки документов. Очень быстро «проверка» переместилась в дома, и, помимо документов, изучалось имущество граждан с его последующей конфискацией «для нужд армии, госпиталей, вдов, сирот, офицерских котов и т.д.». Всё ещё без откровенного насилия. Жертвам предлагали подписать списки изъятых вещей, хладнокровно или со снисходительной улыбкой выслушивали слабые протесты, обвинения в нарушении закона и угрозы обратиться к властям и полиции. Пару раз ангел издали видел Кроули, вооружённого кинокамерой и сосредоточенно снимавшего происходящее. Пожалуй, это было неплохо. Присутствие оператора в какой-то мере удерживало людей от чрезмерного насилия, но с каждой секундой маска воспитанности и гуманности таяла, уступая место звериной жестокости. Безнаказанность и отсутствие сопротивления пьянили.       Первая вспышка произошла практически на глазах у Азирафеля. На улице он увидел мальчика лет двенадцати. Раздетый до нижнего белья подросток с разбитыми носом и губами сидел на мостовой, прижимая к груди какие-то палки. Подойдя чуть поближе, Ангел разглядел, что это были обломки лыж. Из переломанного, сплющенного носа текла кровь, но мальчуган не обращал на неё никакого внимания, смотрел вперёд пустым равнодушным взглядом.       — Что с тобой случилось, дорогой?       Ангел поспешно снял пальто и набросил его на худые плечи. Мальчишка не шелохнулся.       —Эй?       Азирафель присел на корточки, приподнял лицо мальчика за подбородок и, бережно касаясь, стёр кровь.       — Кажется, у тебя сломан нос. Я посмотрю, хорошо? Будет немного больно, потерпи, пожалуйста.       Больно было ни немножко, и Азирафель это знал. Быстрое чёткое движение, небольшое чудо, и кости с хрустом встали на место. Мальчик дёрнулся, его рот искривился от боли. Ну, хотя бы немного пришёл в себя.       —Так-то лучше. Как тебя зовут? Где ты живёшь? Нужно отвести тебя домой, пока ты не простудился.       Ангел протянул пареньку руку, но тот продолжал упрямо сидеть на холодных камнях, ещё крепче сжав обломки.       — Они сломали мои лыжи, — тихо произнёс мальчик. — Сначала они хотели их забрать… Зачем им лыжи? Я не хотел отдавать… Тогда они сломали… Они всё сломали… Всё разрушили…       Спрашивать кто «они» не имело смысла.       — Я вижу, милый. Мне очень жаль.       Азирафель хотел было сказать, что лыжи — это всего лишь два куска дерева, со временем можно купить новые, но промолчал. Беда была гораздо глубже и страшнее сломанных лыж.       — Я катаюсь с детства. Бегаю быстрее всех в городе. Даже взрослого могу обогнать. Я мог бы участвовать в Олимпийских играх! Мог бы выиграть!       Подросток с отчаянием посмотрел на Азирафеля полными слёз глазами.       — Они никогда не допустят такого, как я! — выкрикнул он. — Им проще убить меня!       Паренёк резко вскочил на ноги, едва не сбив Ангела с ног, и изо всех сил швырнул деревянные обломки о мостовую.       — Вот! Можете забирать! Подавитесь!       Азирафель испуганно оглянулся, опасаясь, как бы слишком бурное проявление горя не навредило мальчишке ещё больше.       — Т-ш-ш. Тише, малыш. Всё будет хорошо. Всё наладится, вот увидишь. — ангел приобнял несчастного за плечи.— Пойдём.       — Не наладится, — обречённо прошептал мальчик.       Как Азирафель ни старался, парень наотрез отказался говорить, как его зовут и где он живёт. Может быть, не хотел, может быть, не помнил. Ангел был на грани отчаяния, нужно было как можно быстрее увести травмированного полуголого ребёнка с улицы.       Ситуация ухудшалась с каждой секундой. Эсэсовцы врывались в дома, уже не стесняясь, выкидывали все вещи из шкафов и комодов на пол, ломали стулья, крушили люстры и зеркала. При малейшем протесте в ход шли кулаки и приклады автоматов. Грубо смеясь, они срывали с женщин одежду и выталкивали их раздетыми на улицу, стариков таскали за бороды и пейсы. Людей сгоняли в кучу и заставляли маршировать. Били витрины. Сваливали в кучу книги, документы, фотографии и поджигали, заставляя своих несчастных жертв водить хороводы вокруг импровизированных костров.       Седая женщина в криво застёгнутом пальто врезалась в них так, что ангел едва устоял на ногах.       — Вы не видели моего мужа? — срывающимся голосом спросила она, вцепившись Азирафелю в рукав и заглядывая ему в глаза. — Соломон Мойер? Такой высокий мужчина, очень красивый?       В её голосе проскользнули нотки гордости.       Ангел на секунду задумался, пытаясь припомнить мелькавшие в это утро лица.       — Боюсь, что не видел, мадам.       Ангел осторожно попытался высвободиться из её рук.       — А ты, мальчик? Высокий мужчина, он был в шляпе. Его увели, и я не знаю куда.       Подопечный Азирафеля не ответил.       — Будет лучше, если вы сейчас пойдёте домой. Вдруг ваш муж уже вернулся, а вас нет.       Женщина посмотрела на него с сомнением.       — Позвольте, мы с моим другом вас проводим. Вы далеко живёте? Тем временем вы расскажете мне поподробнее, как выглядит ваш супруг, во что был одет. Может быть, у вас есть его фотография, тогда я смогу пойти поискать его. А вы останетесь, на случай если он вдруг вернётся. И-и… Марк, — Азирафель назвал первое, пришедшее на ум имя. — Побудет с вами.       Женщина неуверенно кивнула.       Азирафель вздохнул. Не очень удачный план, но, по крайней мере, его найдёныш будет в тепле, пока он не выяснит, где его родные. И … Соломон Мойер, пожалуй, можно будет попросить Кроули выяснить, куда именно его забрали.       Грузный бородатый мужчина с всклокоченными волосами неожиданно схватил ангела за руку и потащил к одному из костров.       — Пойдём с нами танцевать!       Он разразился громким безумным хохотом. Несколько человек действительно, взявшись за руки, кружили вокруг костра в бурном, сумасшедшем танце. Солдат рядом не было. За ними уже никто не следил.       — Всем танцевать!       Азирафель вырвал руку.       — Прекратите! Что вы делаете?! Вас уже никто не заставляет. Ступайте домой!       Мужчина расхохотался ещё сильнее.       — Нет у нас больше дома! — Заорал он во всё горло — Нет! Ничего больше нет! Выгнали нас!       Несчастный ткнул пальцем в сторону огня.       — Смотри! Моё кресло и мой комод! Ты только посмотри, как красиво горят! И я буду танцевать, пока сам не сгорю!       Забыв об Азирафеле, он принялся бешено отплясывать.       Ангел до крови закусил губу. Неужели он ничего, совсем ничего не сможет поделать? По крайней мере, сейчас им было тепло. Чуть позже, когда тело устанет, этим людям понадобится тёплая пища и кров. А вот найдёныш, несмотря на пальто, похоже совсем замёрз. Нужно было спешить.       К счастью, идти было недалеко.       Квартира Мойеров относительно мало пострадала. Столы и стулья хоть и были опрокинуты, остались целы. Больше всего досталось матрасам, диванам и креслам, эсэсовцы разрезали обивку, когда искали деньги и драгоценности.       Азрафель заметался по разгромленной квартире в поисках пледа или одеяла. Искомые предметы обнаружились практически сразу, и ангел тщательно укутал своего подопечного. Мадам Мойер смотрела на них с подозрением. Знакомая обстановка немного успокоила испуганную женщину и вернула ей способность трезво мыслить.       — Что с вашим сыном? — спросила она, указывая на мальчика. — Он всегда такой… странный?       — Он не странный, у него шок. И он - не мой сын. Можно вас попросить поставить чайник? И вам и ему сейчас необходимо выпить горячего чаю.       Женщина не двинулась с места, и Азирафель испугался, что она сейчас выгонит их из дома.       — Вы поэтому сказали, что проводите меня? Чтобы притащить его сюда? Вы даже не собирались искать моего мужа.       Азирафель вздохнул и прикрыл глаза. Врать не имело смысла.       — Отчасти вы правы. Я нашёл раздетого ребёнка на улице и хотел отвести домой, но он, не помнит, где живёт. Потом появились вы… Не смог придумать ничего лучше, простите.       Женщина неопределённо кивнула головой.       — Если вы обещаете позаботиться о мальчике, я попытаюсь найти вашего мужа.       Она задумалась, переводя взгляд с задремавшего сидя в одеялах найдёныша на Азирафеля.       — Вы обещаете, что найдёте его?       — Я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах. Постарайтесь разыскать его фотографию.

***

      Ангел внимательно изучил чёрно-белую карточку, прежде чем убрать её во внутренний карман пиджака. Запечатлённый на ней мужчина действительно был очень красив. У Азирафеля возникло нехорошее предчувствие, что живым он этого человека не найдёт. Пора было двигаться в путь, ведь он обещал.       Снова улица, являвшая собой воплощение хаоса. Люди налетали на него, цеплялись за пальто, пытались сбить с ног или сам падали. Ангел поднимал их, успокаивал, перевязывал порезы и ссадины, помогал найти родственников или знакомых, готовых принять пострадавших. Раз за разом он спрашивал людей, не знают ли они имени юного лыжника или не видели ли высокого, красивого мужчину в шляпе. От дыма слезились глаза, а может быть, он плакал. Азирафель уже видел такое и не раз. Ангел словно перенёсся в прошлое, в 1494 год, когда на этих же улицах так же избивали евреев. Неужели за почти пятьсот лет ничего не изменилось? Ангел задыхался. Безумная ненависть сдавливала грудь, не давала дышать. Увы, он чувствовал её так же хорошо, как и любовь. Ненависть всех и каждого. Жертвы ненавидели палачей, и не меньше ненавидели себя, за то, что позволяли себя истязать. Жены проклинали своих мужей, которые не могли их защитить. Мужья ненавидели жён, за то, что видели их такими: истерзанными, униженными, опозоренными. Палачи ненавидели себя и своих жертв за каждый удар, что наносили им. Так было нельзя! Азирафелю хотелось кричать. Хотелось остановить время, чтобы всё замерло, и проорать так громко, чтобы услышала вся земля, каждый человек: мужчина, женщина и ребёнок. Остановитесь! Так — нельзя! Почему они не слышат его?! Неужели его никто не слышит?! Огромное стекло разлетелось рядом с ним, осыпав дождём острых осколков, каждый из которых, казалось, вонзился ему в самое сердце.

***

      Без сил, содрогаясь от рыданий, она упала на колени на покрытый осколками зеркал, растерзанными журналами, изодранными полотенцами и обломками стульев пол.       — Чтоб ты сдох! Ненавижу! Чтоб ты…       Девушка резко подняла заплаканное лицо, жестокая, почти безумная улыбка скривила её губы.       — Чтоб ты сдох! — повторила она зло.       С минуту она сидела неподвижно, дыша тяжело и загнано, словно затравленное животное, затем решительно оттёрла слёзы. Кое-как, с помощью осколка зеркала, чудом уцелевшей расчёски и остатков какого-то лосьона, ей удалось привести себя в порядок. Расчесав белокурые волосы, она заплела их в небольшую, свободную косу. Простенько, но мило. После плача, глаза приобрели совершенно фантастический синий оттенок. Изорванные до невозможности чулки пришлось снять и выбросить. Ну, вот, она готова. Девушка ласково улыбнулась своему отражению в осколке. Он называл её куколкой, ангелочком. Второе прозвище ей нравилось больше. Ангелочек. Ангел. Ангел возмездия.       Она шла не торопясь, спокойно, словно королева, совершенно не обращая внимания на происходящую вокруг кровавую расправу. На губах играла лёгкая улыбка. Она наслаждалась предвкушением.       Юный светловолосый немецкий офицер сразу привлёк её внимание. Лёгкой походкой девушка подошла к нему и осторожно коснулась его плеча.       — Я могу рассказать, где они прячутся, если хотите.

***

      Он отчаянно мёрз. Мама говорила, что это из-за того, что он плохо ест. Онемевшими от холода пальцами он крепко сжимал её руку.       — Хозяйка, не мешало бы доплатить…       Густав почувствовал, как мама вздрогнула, её ледяные пальцы почти до боли сжали его ладонь, но голос прозвучал твёрдо.       — Я уже полностью с вами всеми расплатилась.       — Как скажете.       Бородатый могильщик, демонстративно закинув лопату на плечо, отошёл от свежевырытой ямы. В свои двенадцать лет Густав мало разбирался в похоронном деле, но даже он понимал: глубины этой могилы едва хватит только чтобы чуть-чуть присыпать гроб землёй. Ничто не помешает лисам из соседнего леса, да и тем же кладбищенским псам добраться до тела его отца.       Густав знал, что денег нет. Чтобы расплатиться с долгами пришлось продать всё: даже его велосипед и кроватку Фридриха. Мать беспомощно оглянулась.       — У меня больше нет денег, — прошептала она, пытаясь вызвать в бородатом ублюдке хоть каплю сочувствия.       Тот лишь флегматично пожал плечами.       — Не обязательно деньги, можно какую-нибудь ненужную вам безделушку.       Мерзавец выразительно уставился на её серёжки. Густав до крови закусил губу, стараясь не взвыть в голос. Эти серёжки — золотые с красивым зелёным, как её глаза, камнем — они с папой подарили маме на прошлое рождество. До того, как беда пришла в их дом.       Лавка уже давно не приносила прибыли и лишь чудом держалась на плаву. После Рождества дела пошли совсем плохо. Папа. Его замечательный, добродушный, весёлый папа становился всё мрачнее и мрачнее с каждым днём. Он и раньше пил немало, но даже будучи пьяным, никогда не становился злым. Папа громко пел, будя соседей. Он вытаскивал маленького Фридриха из кроватки и начинал кружить его на вытянутых руках, и Фридрих звонко смеялся, или прыгал на одной ноге, посадив Густава на плечи, и тот чувствовал себя ковбоем, объезжающим дикого мустанга. Он обнимал маму, и они танцевали на кухне.       Всё изменилось. Не было больше ни песен, ни танцев, ни весёлого родео. Отец злился на всех и вся: на маму, на Густава, даже на простудившегося и потому капризничавшего Фридриха.       Однажды, это было в середине весны, отец пришёл домой непривычно довольным. Он принёс виноград и бутылку хорошего вина для мамы, а им с братишкой пирожные и лимонад. Они все очень удивились, а папа сказал, что теперь всё будет хорошо. Мама всегда говорила, что евреям нельзя верить. Она умоляла отца не связываться с этими носатыми мерзавцами, но он лишь прикрикнул, чтобы она знала своё место и не лезла в мужские дела. На некоторое время лавка действительно будто ожила: появились новые товары, заново покрасили вывеску, рядом с витриной соорудили небольшую клумбу.       Расплата пришла неожиданно. Отец пытался договориться с кредиторами, просил отсрочку, умолял, плакал. Он ушёл из дому в зимнюю ночь и не попрощался.       Мама велела ему быть сильным. Они вышли из дома на рассвете, чтобы поехать на кладбище на окраине Мюнхена. И тогда Густав увидел, что вывеску, ту самую, которую они красили с папой вдвоём, поменяли. На месте их лавки, сверкая свежевымытыми стёклами, дразня нарядными тортами и пирожными, красовалась модная кондитерская. Новый хозяин — курчавый кареглазый еврей — в безупречном темно-сером костюме встречал первых посетителей. Отца ещё даже не похоронили!       Еврей тогда подошёл к нему и положил свою до отвращения аккуратную руку ему на плечо.       — Мне жаль твоего отца, малыш, — сказал он, — Я слышал, ты бойкий парень, хочешь, возьму тебя посыльным? Будешь работать после школы. Семье будет легче.       Густаву казалось, что он сейчас задохнётся от гнева. Как осмелился этот подлец подойти к нему!       — Ублюдок! — прохрипел Густав — Поганая жидовская морда!       Он подхватил с земли увесистый булыжник, намереваясь со всей силой запустить его в сверкающую новизной витрину. Разгромить, разрушить это всё: и эти поганые стёкла, и новую изящную вывеску, и лёгкие кружевные занавески, а напоследок повалить эту улыбающуюся тварь и молотить его холёную рожу до тех пор, пока он не захлебнётся собственной кровью. Еврей с неожиданной силой выкрутил ему руку, заставив выпустить булыжник.       — Не советую, мальчик! — прошипел он. — Боюсь, у твоей мамы не хватит денег заплатить за стекло такого размера.       Густав плюнул ему в лицо. Тот лишь рассмеялся, отпустил его руку и зашагал прочь, вытирая слюну свежим клетчатым платком. Жестом он подозвал стоявшего неподалёку полицейского, что-то сказал ему, указав рукой на Густава и на стекло. Полицейский кивнул, приложив руку к козырьку, а затем погрозил мальчику кулаком.        Они всё ещё стояли над мелкой могилой. Мать расстегнула замочек, аккуратно вытащила из уха серёжку и протянула её могильщику. Она всё ещё надеялась сохранить хотя бы половину подарка. Бородатый вор нагло ухмыльнулся.       — Давайте вторую и считайте, мы в расчёте.       Промёрзшая земля с глухим стуком ударялась о крышку гроба.       Папа всегда хотел, чтобы он стал хирургом. Густав достал из кармана припасённый камень. Жаль, что не тот самый, который он подобрал с земли в Мюнхене в день похорон семь лет назад. Если бы он тогда знал, то непременно сохранил бы тот обломок красного кирпича. Сильный замах и огромное стекло со звоном обрушилось тысячей сверкающих осколков.       —Я стал хирургом, папа, — улыбаясь сквозь слёзы, прошептал Густав. — Я удалю эту раковую опухоль с тела человечества.       Ночью Густав опять грезил, раз за разом представляя себе свою самую заветную мечту — встречу с Фюрером. Фантазировал, добавлял новые детали. Они могли бы встретиться в госпитале, где он лежал, поправляясь после тяжёлого ранения. Или Густав получил бы из его рук заслуженную награду. Или просто случайно пересеклись, прогуливаясь по парку. С тех пор, как папы не стало, Гитлер стал ему всем: учителем, отцом, братом, другом, утешением и надеждой. Долгими бессонными ночами он мечтал о своём кумире. Когда-нибудь они непременно пересекутся, и он сможет пожать ему руку. Наверное, он не сможет сдержать слёз. Они с Фюрером станут друг другу ближе, чем родные братья. Нигде и никогда не будет более преданного друга и соратника, чем он. Он не сомневался, что Гитлер поймёт это, оценит.

***

      Эти пятеро прятались в подвале. Дверца, ведущая из небольшой кладовой в тайник, была так хорошо замаскирована, что если бы не наводка, они бы в жизни её не нашли. Последней из подвала вылезала женщина. Костлявая, носатая еврейка со спутанными, похожими на воронье гнездо чёрными волосами. Он крепко сжал их в кулаке и, не дожидаясь пока она соблаговолит подняться по лестнице, выволок её на свет божий.       — Думала спрятаться от меня, крыса?       Он наотмашь ударил её ладонью по лицу, с удовольствием наблюдая, как алые струйки крови заливают тонкие губы и катятся по подбородку.       — Ты думала обмануть меня?!       Его голос сорвался практически на визг. Ещё несколько ударов. Женщина заскулила и попыталась прикрыть разбитое лицо руками. Её родственничков товарищи держали на прицеле, да они и не делали попыток ей помочь.       — Мразь!       Он замахнулся ещё раз и почувствовал, как чья-то сильная ладонь перехватила его руку.       — Достаточно! — Произнёс тихий спокойный голос.       Он выпустил волосы женщины, резко обернулся и неверящим взглядом уставился на светловолосого мужчину, посмевшего ему помешать. Густав нахмурился, изо всех сил пытаясь вспомнить, где же он видел этого блондина. В памяти всплывали лишь смутные обрывки: море выпивки, тосты за здоровье фюрера, тёмная улица с разбитыми фонарями, двое прохожих, белокурый мужчина с ледяными глазами, неконтролируемый страх. Дежавю. Возможно, ему это когда-то приснилось.       — Мы выполним все ваши приказания, нет необходимости применять силу, — незнакомец отпустил его руку.       Женщина, всхлипывая и тихонько подвывая, отползла к остальным.       — Ах ты, собака!       Парень ухватил белобрысого наглеца за воротник и попытался швырнуть его на пол. К его огромному удивлению, тот сумел устоять на ногах. Вот значит как.       Дуло пистолета блеснуло в нескольких сантиметрах от лица Азирафеля. Ангел попытался поймать взгляд юноши, но тот метался в стороны, как у умалишённого. Азирафель понимал, что мог бы с лёгкостью разоружить этого человека, но опасался, что его товарищи могут начать беспорядочную пальбу и заденут кого-нибудь.       — В этом нет необходимости, — ещё раз тихо произнёс Азирафель.       Густаву показалось, что весь мир перестал существовать. Остались только они вдвоём в тесной подсобке бакалейного магазина.       — Пытаешься спасти свою жалкую жизнь, жид? — прошипел он, зло скалясь в безмятежное лицо.       Ангел ласково улыбнулся.       — И твою тоже, мальчик.       Тёмная ярость всколыхнулась в душе. Как он посмел его назвать?!       — Если ты сейчас выстрелишь, то всю оставшуюся жизнь будешь помнить, как убил безоружного человека. Зачем тебе этот груз на совести? Ещё не поздно всё изменить.       — Я пристрелю тебя, как собаку! Твоя болтовня мне не помешает! — Закричал парень.       Густав на секунду бросил взгляд на стоящих позади сослуживцев. Они сосредоточенно наблюдали за их маленьким поединком. Он не может выставить себя слабаком у них на глазах.       — Выбор твой.       Азирафель видел, как в глазах парня мелькнула злая решимость. Кажется, эту душу уже не спасти. Ангел грустно улыбнулся и на мгновение прикрыл глаза. Раздался громкий щелчок, но выстрела так и не последовало. Заклинило патрон. Мальчишка с удивлением уставился на оружие в своих руках. Он нажал на спусковой крючок ещё раз — безрезультатно. Густав резко убрал бесполезный маузер обратно в кобуру. Где-то очень глубоко в душе он был рад, что пистолет не выстрелил.       — Повезло тебе, жид, — буркнул Густав. — Выводите этих! — громко приказал он.       Ну, вот его взяли. Ангел невесело рассмеялся. Странно, что только сейчас, спустя несколько часов. С окрестных домов согнали около ста человек, включая его и тех, что прятались в подвале, велели построиться в шеренги по пять человек и куда-то повели.       — Короче, дойдём до переулка и драпаем. Вы с Юргой через портнихин подвал, а мы с Ромеком по крышам. — донёсся до Азирафаеля тихий взволнованный шёпот. Рядом с ним шли четверо подростков.       — Думаешь, получится? — неуверенно спросил младший из мальчиков.       — Получится, если ворон считать не будешь. Следующий поворот наш. Да не пялься ты, тупица! Голову опусти!       — Тот жирдяй наблюдает за нами. Глаз не сводит.       Мальчишка испуганно оглянулся на действительно очень толстого солдата, но потом сразу же опустил голову, как советовал его старший товарищ.       —Ну, и шут бы с ним! Ему за нами не угнаться. Спорим, он и десяти метров не пробежит!       До заветного переулка оставалось меньше сотни метров. Азирафель чувствовал, как мальчики напряглись, готовые бежать. «Жирдяй» действительно следил за ними. Старший из парней был прав, догнать он их не сможет, но у него был автомат. Азирафель всем сердцем надеялся, что он не начнёт стрелять в детей.       Внезапно шедший справа и чуть позади Азирафеля пожилой мужчина хрипло вскрикнул и, схватившись рукой за грудь, начал падать, увлекая за собой некстати оказавшуюся рядом женщину и едва не повалив самого ангела.       — Помогите! Сердце! Умираю! — Громко стонал несчастный, протягивая руки.        Люди спотыкались о его ноги, поскальзывались в жидкой грязи, падали. Вокруг них образовалась настоящая куча-мала. Азирафель присел, склонившись над стариком.       — Что происходит?! А ну разошлись!       Тот самый солдат, которого мальчишки окрестили «жирдяем», стремительно приближался к ним, расчищая себе дорогу ударами увесистого кулака.       — Встать быстро! Кому сказал?!       — У него сердечный приступ…— попытался вступитья за старика кто-то в толпе.       — Молчать! — прикрикнул «жирдяй», однако вглядевшись в посеревшее лицо мужчины, понял, что тот прав.       — Ты, белобрысый ублюдок! — Тяжёлый пинок опрокинул Азирафеля на колени и локти, — Вытащи его отсюда! Помоги ему! Остальные вперёд! Чего застыли, бараны!       Подхватив обмякшее худощавое тело подмышки, ангел поспешил вынести больного из толпы и, за неимением лучшего, втащил в первый попавшийся подъезд. Светлое пальто было уже безнадёжно испорчено, Азирафель аккуратно подложил его мужчине под голову. Пожалуй, неплохо было бы ещё раздобыть воды. Азирафель сжал холодное запястье и привычным движением нащупал пульс. К счастью, последний был абсолютно ровным и сильным, может быть лишь чуть ускоренным. Это обнадёживало.       — Как вы себя чувствуете? — участливо спросил ангел, — Вам лучше? Что я могу для вас сделать? Может быть, у вас есть с собой лекарство?       Вместо ответа старик перестал надсадно хрипеть, с удивительным для умирающего проворством, перевернулся на живот, на четвереньках подполз к входной двери и осторожно выглянул на улицу. Увидев, что колонна, подгоняемая вооружёнными солдатами, ушла довольно далеко, он вздохнул с облегчением и поднялся на ноги.       — Я прошу прощения за этот спектакль.       Азирафель не ответил, лишь удивлённо рассматривал чудом исцелившегося смертного. Тем временем тот подошёл к нему вплотную и протянул руку, помогая подняться с пола.       — Я услышал, как детишки обсуждали побег, и решил им чуть-чуть помочь — отвлечь внимание на себя. — объяснил мужчина. — Как видите, мой план отлично сработал: парни сбежали. Никто даже не заметил.       Азирафель лишь изумлённо ахнул.       — Мне жаль, что вы пострадали. Но, думаю, ваша задница это переживёт, а вот пацанам пробовать немецкие сапоги ещё рановато.       — Согласен. Однако хочу сказать, вы сильно рисковали. Повезло, что дело ограничилось всего лишь одним пинком.       — И достался он не мне. Простите. Я вовсе не хочу вас обидеть. Должно быть, вам ужасно больно и обидно, но я бы после такого вообще не смог подняться.       Азирафель усмехнулся. С каждой минутой старик нравился ему всё больше.       — Нам действительно повезло, — в глазах человека мелькнула печаль. — Пару часов назад эти подонки хладнокровно застрелили моего пациента. Я был морально готов, что меня постигнет та же участь. Возможно, не вмешайся вы, так бы и случилось. На секунду мне даже показалось, что сам ангел спустился на землю, чтобы защитить меня.       — Вы преувеличиваете, — смущённо пробормотал Азирафель.       — Меня зовут Леопольд Розенберг. Доктор Розенберг.       — Айзек Фелл. Рад знакомству.       — Взаимно.       Доктор ухватил Азирафеля под локоть и начал подниматься вверх по лестнице, увлекая ангела за собой.       — Предлагаю продолжить общение в более безопасном месте. Один из моих пациентов рассказывал, что в этом доме на чердаке есть тайный закуток. Он периодически сбегает туда от жены, чтобы тайком промочить горло. Если уж жена не смогла найти, то немцы и подавно не найдут.       Азирафель замер в нерешительности. Не к лицу небесному воину прятаться, когда другие страдают. Розенберг раздраженно цокнул языком и сильно дёрнул ангела за руку.       — Я сразу понял, что у вас благородное сердце, но не будьте идиотом, молодой человек! Идёмте! Поверьте старому врачу и ветерану двух войн — живой вы принесёте людям гораздо больше пользы.       Азирафель неохотно подчинился. В словах доктора была доля правды. По крайней мере, стоило хоть немного посидеть, обдумать происходящее и попытаться найти выход.       Закуток отыскался с трудом. Обнаружить маленькое пространство, скрытое наваленными грудой досками, если не знать о нём, было невозможно. Едва проникнув в тайник, доктор принялся судорожно шарить по углам, и спустя минуту то ли со с тихим смехом, то ли со всхлипом извлёк откуда-то почти пустую бутылку водки и пачку сигарет. Дрожащими пальцами он торопливо извлёк сигарету, чиркнул спичкой и, прикрыв глаза от наслаждения, затянулся.       — Прошу прощения, друг мой, но я не курил уже почти трое суток, – доктор широко зевнул. — И столько же не спал. На самом деле я не так и далёк от настоящего сердечного приступа.       Он протянул Азирафелю бутылку.       — Нам обоим сейчас не помешает выпить, покурить и немного успокоиться. Обещаю, если мы останемся живы, я принесу этому алкоголику целую бутылку взамен этих жалких остатков.       Азирафель не стал спорить и отпил щедрый глоток. Они сидели молча, погружённые каждый в свои мысли. Розенберг утолял никотиновый голод уже четвёртой сигаретой, прикуривая одну от другой.       Азирафель уже собирался сказать новому знакомому, что ему пора идти, когда заметил, что доктор заснул сидя с зажённой сигаретой. Ангел вытащил её из расслабленных пальцев и затушил. Осторожно, стараясь не удариться о доски головой и не наделать шума, поднялся на ноги и тихонько выбрался из укрытия.       На улице не было ни души, словно все люди волшебным образом испарились. В воздухе повисла странная тишина. Ангел чувствовал, что за ним из окон или из-за дверей подъездов наблюдают десятки глаз. Мощный взрыв опрокинул его на мостовую. Перевернувшись на спину, ангел увидел, как над крышами огромный столб пламени взмыл в закатное небо.