Тайны Тенистых Садов

Каждое утро должно быть благословенными вратами в новый день, иначе не будет радости, и хлеб выйдет невкусный, и непременно случится какое-то несчастье. Асенат старалась начинать своё утро правильно, а для этого первым делом нужно выйти на улицу и налить в одну миску чистую воду, а во вторую остатки вчерашней похлёбки, чтобы бродячие собаки могли поесть и утолить жажду. На окраинах это было не сложно — пусть дома бедные, но и собаки мелкие. Асенат с прищуром смотрела в сторону поднимающегося солнца, там высился храм Анубиса. Тяжёлый, массивный, излучающий силу и уверенность божества. Вот там и дома богаче, но и собаки крупнее. Всё-таки в мире всё распределяется разумно, ведь на скромные прибыли Асенат она вряд ли могла бы прокормить более крупных псов. Зато две бездомные дворняги, облюбовавшие её скромный дом, уже заметно похорошели и округлились, посматривали с дружелюбным интересом, виляли хвостами. Ещё немного, и они могут согласиться войти в дом, остаться насовсем, и тогда можно считать, что Анубис бросил на её небогатое жилище пусть и короткий, но всё-таки благосклонный взгляд. Асенат перебралась сюда после долгих колебаний, родной Шедит, казавшийся лучшим городом на свете, навсегда потерял для неё весь свой блеск, когда супруг оказался растерзан крокодилом, успев лишь отшвырнуть от себя подальше маленькую Ифе. Асенат ничего не могла сделать, только подхватить на руки дочку и бежать дальше от воды, пока крокодилы раздирали на куски её мужа. И ведь она должна была радоваться, ведь Себек обратил внимание на их семью, рассудив, что так будет лучше и правильнее, но смириться Асенат не смогла. И перестать плакать не могла, за что на неё косо смотрели соседки, и жрецы не одобряли. Храм Себека, с его пологими спусками к воде, раньше вызывал у Асенат благоговейный трепет, но после смерти мужа это была лишь дрожь смертного ужаса, озеро пугало, от шелеста камышей бросало в дрожь. Такова воля Себека! Ни единого слова утешения. Её поздравляли, как будто случилась невесть какая радость, но Асенат лишь плакала. И когда понимала, что своими слезами гневит бога, убивалась ещё сильнее. Хорошо, что дочка, испуганная и притихшая, мало что запомнила — она не видела самого страшного, от этого удалось её уберечь. И в этом Асенат видела немножко божественного милосердия, утешать дочь у неё не хватило бы душевной стойкости. Тогда дом удалось продать с большим убытком, никто не хотел покупать у отступницы. Когда же Асенат обнаружила за изгородью следы крокодильих лап и след от волочения хвоста, она была готова бросить жилище и бежать с ребёнком на руках хоть через великую пустыню, лишь бы подальше от страшного места. В Кас она добралась с греческими торговцами, которые любили этот город и называли его на свой манер Кинополь. И пусть у собак тоже есть зубы, а Анубис строг и тёмен, но никто не пытался скормить псам горожанина. Щенков можно гладить, они весело виляют хвостами, ластятся, и даже взрослые суки и кобели могут весело играть, задорным лаем отгонять опасность. Говорили, что в Касе даже не бывает пожаров, потому что Анубис любит свой город, и стоит только шаловливому огню где-то полыхнуть, собаки предупреждают людей. Разве можно сравнить весёлую собачью морду с ледяным и насмешливым взглядом крокодила? Разве можно крокодила гладить? Разве полезет он ласкаться под руку, просто потому как что-то зачесалось за ухом? Денег хватило на маленький домик за окраиной, без своего колодца. Асенат соглашалась на всё. Пусть в Шедите она зарабатывала стиркой, сейчас к большой воде её не могла бы заманить даже пригоршня чистого золота, так велик был страх перед крокодилами. Кас оказался мирным городом со спокойными людьми, Асенат зарабатывала уборкой в более зажиточных домах, где ещё не могли позволить себе постоянную прислугу, но уже нанимали для помощи людей со стороны. Со временем ужасы Шедита хоть и не забылись, но потускнели и сгладились, а сейчас к дому прибились маленькие собачки, это ли не признак, что Анубис не просто сжалился, но милостиво улыбнулся в сторону бедной вдовы? — Мама, у нас начали нестись куры! Наконец-то!!! — ликующий крик заставил Асенат вздрогнуть всем телом, собаки испугались и шарахнулись от миски. — Ифе, не кричи. Ты напугала их, — Асенат беспокойно глянула в сторону храма, потом присела на корточки и начала ласково увещевать собачек, чтобы не пугались и попробовали вкусную похлёбку. — Это Ифе, моя дочь. Она очень молода и восторженна, как маленький щенок. — Давай разобьём в миску пару яиц, — предложила Ифе виноватым шёпотом. — Это первые наши яйца от молодых курочек, будет правильно, если их съедят скромные слуги Анубиса. Асенат только покивала, знаком показала, чтобы дочь сама разбила яйца, размешала с похлёбкой, и только радостно прижала руки к груди. Нет, всё-таки Ифе умна, ведь правильно всё сделала. И собачки с интересом наблюдали, поднимая бархатистые ушки, а потом кинулись к миске и начали с жаром есть. Асенат с умилением смотрела на этот пир. — И не жалко? — спросил прохожий в рваной накидке. — Первые яйца от молодок, это же такая долгожданная награда. — Говорят, что такие яйца самые полезные, — охотно отозвалась Асенат. — С чего жалко-то? И полезно для шерсти, вкусно. — Водички вынеси, хозяйка? Во славу Анубиса. Своего колодца у Асенат не было, за водой приходилось ходить, и далеко. Но не дать воды, тем более во славу Анубиса — это неслыханно. Что прохожий пялится на её грудь, обтянутую выбеленным на солнце полотном, её мало заботило. Такая уж грудь удалась. Вынесла плошку воды, дождалась пока прохожий выпьет и вернёт посуду, и только потом глянула, ойкнула и села на большой камень возле изгороди. На дне плошки сиял золотой храмовый жетон, а прохожий уже ушёл! Ушёл, и ничего не сказал! Только сейчас Асенат сообразила, что под рваной накидкой странно блеснули шитые золотом одежды, да она решила, что утренним солнцем подсвечивает! — Мама! Что случилось, мам?! — Ифе испуганно побежала за водой, когда Асенат расплакалась, а потом поняла, что плачет она от радости. Обе бездомные собачки подбежали к расстроенной женщине, крутили хвостами, тыкались мокрыми носами, перемазанными в похлёбке. Утешали?! Они утешали и поздравляли её, а потом вообще улеглись отдыхать в тенёчке под стеной, почти приняв жилище Асенат за свой дом! Она просто протянула Ифе тяжёлый жетон, он так приятно давил на ладонь, блестел на солнце. Асенат утёрла счастливые слёзы. — Завтра утром пойдём к храму. Ифе, нам доверили покормить храмовых собак! Первый визит в храм Анубиса — это очень серьёзно. Асенат прекрасно понимала, что испорченное первое впечатление не исправить никакими усилиями, никакими мольбами, и заранее утешала себя на случай провала. — Нужно понимать, что даже если псы Анубиса сделают выбор в пользу чьей-то чужой еды, такова божественная воля. Ифе, слушай меня внимательно! Нет ничего ужасного в том, чтобы продолжать жить нашей скромной жизнью, ведь не всем сидеть на золотой вершине и подносить на золотом блюде… — она запнулась, потому что воображения не хватило. — Словом, вот всё что на золотых блюдах подносят, это не всем дано. Кто-то должен кормить и этих маленьких, иначе нарушится равновесие мира. — Мама, мне кажется, что ты слишком беспокоишься, — Ифе старательно перебирала запасы продуктов, чтобы ночью приготовить еду для утреннего подношения. — Если жрец выбрал тебя, то это уж точно не потому что хочет оставить нас на окраине кормить маленьких собачек. Хотя они очень милые. И дом можно будет продать дороже, раз его облюбовали малые слуги Анубиса, это ли не радость? Конечно, она была права. Асенат готовилась с таким душевным трепетом, что едва не забыла поесть сама, и только звонкий собачий лай на улице восстановил душевные силы. Это показалось хорошим знаком. Пришлось лечь спать очень рано, чтобы проснуться затемно и успеть всё подготовить. Асенат спала беспокойно, ложе впервые показалось жёстким и неудобным, мешала грудь, давила и не позволяла спокойно дышать. Не удивительно, что и приснилось сладкое, вожделенно-святотатственное. Взбудораженная внезапно данным шансом, Асенат всю ночь видела Анубиса, как он приближается к ней твёрдой поступью, такой величественный и тёмный. Сильные мускулы переливаются под гладкой кожей, глаза отливают хищным золотом. Ей ужасно хотелось, чтобы он подошёл ближе и хотя бы протянул руку, но даже во сне робость пересиливала наваливающееся возбуждение. Асенат проснулась с сильно бьющимся сердцем, грудь болела, между ног было мокро и горячо. Но разве Анубис обидится на бедную одинокую женщину? В конце концов, он сам родился из-за того, что его мать Нефтида поддалась вожделению. Асенат опасливо покосилась в сторону смежной маленькой комнатки, где спала Ифе, и положила пальцы между ног, мягко надавила, проникая внутрь. Влажный жар обхватил пальцы, Асенат прикусила нижнюю губу, чтобы не выдать себя. Она ласкала себя медленно и терпеливо, пальцы скользили по нежной плоти, истекающей сладким соком желания. Этого было мало, так мало! Асенат повозилась, перевернулась на живот и встала на четвереньки, сильно прогнулась в пояснице, как будто подставляясь. Она тёрлась сосками о своё ложе, вжималась пылающим лицом в постель, всё быстрее и быстрее всаживая пальцы в горячее лоно, трепетно сжимающееся в сладких судорогах предвкушения. В конце концов, задыхающаяся и взмокшая, она чуть не заскулила в голос, так сильно трясло от накатившего наслаждения. А после него накатило раскаяние. Асенат не могла взять в толк, что это на неё нашло, почему вдруг привиделось такое. Но пора было подниматься и готовиться. Она как раз заканчивала с омовением, когда проснулась Ифе, и уступила место дочери. — Только учти, никаких притираний и благовоний! Псы Анубиса очень чувствительны к запахам. — Даже чуть-чуть нельзя?! — Ифе пришла в ужас. — Даже чуть-чуть. Тебя просто не впустят в храмовые сады, если от тебя будет пахнуть чем-то кроме твоей кожи и принесённой еды! Учти! — Мама, я сама не хочу впасть в немилость, что ты! Как и предписывали правила, Асенат вышла из дома сразу, едва первый луч солнце коснулся крыши храма. Ифе шла за ней, заботливо положила еды остающимся на хозяйстве собачкам, потому что негоже пренебрегать малыми только из-за поманившего богатого шанса. Они шли по ещё прохладным утренним улицам, Асенат торжественно несла поднос, прикрытый белым полотном. Уже у самого храма стало боязно — столько женщин пришли с подношениями, и подносы больше, и полотно тоньше. Женщины переговаривались, Асенат и Ифе оставалось только слушать. — Что у тебя? — Три золотые куропатки, молоденькие и жирные, хрустящие побеги, сладкая каша. — Мы вчера от радости закололи бычка… несу самые нежные кусочки! Оставалось только молча возносить молитву, чтобы Анубис не счёл подношение слишком скудным. Та же просяная похлёбка, что и всегда, только густая, на куриных яйцах, да после длинных колебаний Асенат всё-таки зарубила одну курочку, и долго отбирала тонкие полые кости, которые могут порезать нежное горло собаки. Ифе прислушивалась к разговорам, особенно когда подошли ближе к жрецам, встречающим женщин. — Ты действительно выбрал этих женщин с самой окраины? — спрашивал один жрец другого, в котором Асенат с трепетом узнала того прохожего в рваном плаще, и тут же скромно опустила глаза. — Выбрал. Не думаю, что они принесли что-то очень дорогое, но не в этом дело, — жрёц говорил тихо, практически не шевелил губами, и Асенат перестала его слышать, зато Ифе, навострившая уши, слышала каждое слово. — Посмотри на них. Что мать, что дочь — обе воплощение Нефтиды. На вид такие сочные, спелые. Думаю, что Анубис пресытился змееподобными аристократками, которые могут пройти в игольное ушко, иногда хочется укусить за что-то мягкое. Ифе не верила своим ушам. Неужели псы Анубиса на самом деле кусают женщин, которых приглашают для подношений? Или уважаемый жрец изволит шутить? — Жетон, пожалуйста, — жрец протянул руку, Ифе с трепетом вложила тяжёлый золотой овал в его ладонь и едва не одёрнула руку, когда он взял её за пальцы. — Запомните, псов Анубиса нельзя подзывать, нельзя приманивать. Нужно поставить подношение на землю, преклонить колена, снять с подноса полотно и ждать, не изволит ли кто из псов Анубиса отведать вашей еды. Асенат только с признательностью поклонилась, умудрившись не уронить поднос и не посбивать с него плошки колыхнувшейся грудью. Она знала правила, затвердила их про себя, но перебивать жреца, который в своей доброте и внимательности решил наставить прихожанок, сочла неправильным и даже оскорбительным. Им досталось плохое место. Обе поняли это сразу, когда распорядитель указал на какой-то угол между двумя стенами. Наружные храмовые сады заняли женщины побогаче. Асенат с оторопью смотрела, как красиво и грациозно женщины наклоняются, ставят подносы тонкой работы, снимают полотно и изящно преклоняют колена. Она попыталась наклониться так же, но грудь перевешивала, пришлось сделать всё по-своему, как привыкла. Сначала присесть на корточки, потом поставить поднос и наконец опуститься на колени. Ифе сняла и аккуратно свернула полотно. Между женщинами было достаточно свободного места, чтобы не смущать псов Анубиса слишком густо поставленными плошками, но скоро Ифе поняла, что это сделано с другой целью, и всё равно не помогает. — Просяная похлёбка? — тихо засмеялась женщина с тонкой вышивкой на одеждах. — Помоев-то хоть не налили? Ифе вспыхнула, достала чистую миску и налила прохладной воды из бутыли, которую принесла с собой. С высокой стены за ними наблюдали жрецы, тихо что-то обсуждали. Но отсюда их не было слышно даже Ифе, о которой говорили, что у неё слух, как у большеухой пустынной лисицы. Было и боязно, и одновременно любопытно. Псов Анубиса Асенат последний раз видела на храмовой церемонии, но это было год назад, воспоминания поблекли. А сейчас, когда несколько крупных собак принялись прогуливаться между коленопреклонными паломницами, показались огромными. Псы были крупными, сильными, холёными, и явно не голодали. Их еду никто даже не понюхал — до Асенат с дочерью собаки просто не дошли. Но и там, где псы Анубиса соблаговолили попробовать, слышался чей-то тихий плач. Видимо, не выдержала какая-то женщина с отвергнутой едой. Что оставалось им со своей просяной похлёбкой, сдобрённой всего-то постным куриным мясом и куриными яйцами? Нельзя двигать поднос, когда он уже стоит на земле. Нельзя трогать поднесённую еду, чтобы распространялся запах. Нельзя ничего, только ждать. Если бы руки Асенат не упирались в землю, она уже комкала бы края одежды, пытаясь сдержаться. Эту неудачу придётся испить до дна, потому что нельзя даже встать и уйти, убежать, чтобы поплакать. Ифе дышала так тихо, что Асенат казалось, будто она одна здесь, совсем одна. Ничего. Ничего страшного на самом деле не произошло. Она ведь знала, что псы Анубиса принимают не всех, знала? И ведь она всё правильно сказала дочери, что не всем быть при храме, кто-то должен заботиться о маленьких собачках на окраине города. А вот этот её приступ печали — это зависть! Зависть к более удачливым счастливицам, которые умеют готовить вкуснее! Асенат стало так стыдно, что духота сжала грудь, мешая дышать. Она должна радоваться, что псы Анубиса нашли пищу себе по вкусу, и если это не её пища, то на самом деле ей надлежит со смирением принять решение бога! Нужно будет непременно сказать всё это Ифе, ведь она точно расстроится. И в этот момент что-то холодное и мокрое прикоснулось в голой щиколотке, тут же обдало горячим воздухом, который показался раскалённым. Асенат застыла на месте, глядя на крохотный камешек с золотистым отливом прямо перед глазами. Мокрый собачий нос скользнул по ноге, пёс Анубиса обнюхивал её с таким вниманием, что у бедной женщины едва не помутилось в голове. Собачки! Маленькие собачки, которые остались дома, которых она так старательно приваживала и кормила! Когда женщины уходили в храм, собачки вились под ногами, задевая кожу своей шерстью! И обе были сучками, так что от неё сейчас пахнет хоть и мелкой, но всё-таки сучкой?! А может она себе всё придумывает, и пока они шли, слабый запах едва прикоснувшейся шерсти успел выветриться? Она боялась оглянуться, а пёс Анубиса обстоятельно и внимательно обнюхивал её, потом так же внимательно обнюхивал Ифе, обходил их с ленивой грацией. Потом сунул нос в плошку с похлёбкой, шумно фыркнул и начал есть. Асенат всё-таки расплакалась, вжимаясь лицом в нервно дрожащие руки, но плакала она от радости. И когда пёс поел и от души напился воды, она подобрала этот маленький камешек, напомнивший золотые глаза Анубиса из её сна. Надо ли говорить, что у великодушного пса, отведавшего просяной похлёбки, глаза отливали золотистой желтизной дикого мёда? Из храма они шли счастливые, сопровождаемые завистливыми взглядами тех, кому не помогли ни молодые откормленные фазаны, куропатки, мясо молодого бычка. Но успехи не вскружили голову — маленькие собачки так же исправно получали свою порцию похлёбки, а спустя несколько визитов в храм пёс Анубиса сам подставлял лобастую голову, чтобы его гладили, чесали за ушами. Наконец, после очередного подношения, Асенат получила из рук жреца совсем другой жетон, более крупный, тяжёлый и украшенный эмалевыми знаками. — Это — доступ в Тенистые Сады. Туда входят лишь те, кому псы Анубиса доверяют. Доверяют. Доверие Анубиса! Не было ночи, когда Асенат спала бы спокойно, не помня о визитах в храм, потому что в Тенистых Садах тот же крупный пёс исправно подходил к ней и к Ифе. Но он не только ел, он внимательно обнюхивал Асенат, и она с трепетом замирала, когда мокрый собачий нос скользил под одежду. Вспоминая свой греховный сон, Асенат с трудом удерживала себя на месте, особенно когда пёс первый раз лизнул её между ног. Ифе только смотрела круглыми глазами, открыв рот, как она прячет лицо, стоя на четвереньках, но медленно тянет вверх тонкое полотно, давая псу Анубиса полную волю, а он внимательно обнюхивает, проводит длинным ярким языком по возбуждённой плоти, сочащейся влагой. Асенат только тихо всхлипнула, раздвинув ноги шире. Ей было страшно признаться самой себе, но больше всего на свете ей хотелось, чтобы пёс перестал её лизать и обнюхивать, а взял бы её как сучку, всадил ей сильно и резко. Стоило об этом подумать, как она потекла. Возбуждение дошло до предела, и Асенат осторожно сунула руку между ног, потёрла там, где было приятнее всего, и задрожала. Ифе поёрзала на месте, но прилично помалкивала, только время от времени приоткрывая рот, чтобы отдышаться. Когда Асенат дождалась, и кобель навалился на неё, тыкаясь членом между ног, у неё вырвался протяжный сладкий стон. Она расставила ноги шире и пыталась подставиться, чтобы он быстрее её взял. И когда пёс всё-таки надавил правильно, и остроконечная головка с нажимом вдвинулась в её истекающую смазкой дырку, Асенат стало всё равно, что за пышными кустами прохаживаются стражники, что Ифе смотрит, зажимая себе рот ладонью. Она так хотела этого, вот именно сейчас стало понятно, как же сильно её хотелось наконец-то не брать себя пальцами, вспоминая свои душные горячие сны, а трахаться с сильным и неожиданно таким желанным животным воплощением Анубиса. Пёс жарко дышал, мелко и часто вбивался в измученное постоянным вожделением тело. Асенат могла только подставляться, и ужасно боялась, что просто не успеет кончить. Не успеет получить всё отпущенное ей наслаждение, но не зря псы Анубиса славились выносливостью! Массивный кобель давил всем весом, и явно скоро понял, что вкусно пахнущая самка не собирается его отпихивать или удирать с визгом. Удерживал её передними лапами, и наконец-то начал трахать мощно и размашисто. Его член раздулся, стал толще и твёрже. Асенат стонала в голос, подвывая в скрещенные руки, а когда поняла, что её начинает выламывать в сладких спазмах, снова заплакала. Счастливые слёзы оказались только началом — пёс явно не собирался останавливаться. Он терпеливо переступал лапами, и снова с силой вдалбливался в растраханную дырку с натёртыми покрасневшими краями. Асенат понимала, что ей уже тяжело, саднит, и снова подкрадывается желание сучить ногами, ныть, насаживаться самой на звериный член и получить ещё один яркий всплеск похотливого удовольствия. Когда кобель, наконец, выплеснулся в самую глубину, она всхлипнула. Не хватило совсем чуть-чуть, чтобы кончить ещё раз! Пёс оставил её, доел подношения, подставлялся, чтобы Асенат его гладила, щурил умные глаза, а ей выть хотелось. Тонкое полотно одежд раздражало перенапряжённые соски, грудь налилась, из натёртой дырки текло собачье семя, смешанное с её соками, и ужасно хотелось ещё. Она весьма смутно помнила, как вернулась домой, закрылась в дальней комнате и яростно ласкала себя, даже не совершив омовение. Асенат ёрзала на низком ложе, выгибалась, натирала уставшими дрожащими руками клитор. Ей мешала грудь, не хватало рук, потому что тело требовало всего и сразу. Она и кончила с трудом, благоговейно вылизывая пальцы, покрытые остатками спермы, которые сейчас оргазмом выжало из ненасытной дырки, и заснула. Ифе всю дорогу до дома молчала, сохраняя скромный вид юной девушки, которая всего лишь сопровождала в храм мать с подношениями псам Анубиса. Как же хорошо, что мать шла медленно, еле передвигая ноги! Потому что самой Ифе было трудно идти быстрее — каждый шаг она ощущала, как трутся и хлюпают припухшие губки между ног, как тяжело и горячо внизу живота. Матери явно было очень хорошо, и как же ей хотелось оказаться на её месте! Пёс Анубиса такой сильный, неужели он не мог всунуть свой член и ей в неожиданно горячую и мокрую дырку? Ифе закрылась в купальне, чтобы отмыться от пыли и прохладной водой успокоить свой жар. Раз мать решила отдохнуть, то ей наверняка можно попытаться хотя бы немножко себя утешить! Она разделась, обгладила ладонями своё тело, накрыла пальцами торчащие покрасневшие соски, сжала их и тихо застонала. Почему пёс Анубиса выбрал не её? Неужели дело только в сиськах? Псу они без надобности. Ифе несмело тронула себя между ног, раздвигая пальцами нежные мокрые лепестки, погладила выпирающий клитор и представила, как по самым сладким местам медленно скользит длинный горячий язык. Разве пёс Анубиса не мог сделать это с ней? Ей было горячо, мокро, неловко, но так приятно, что Ифе быстро задрожала, слабо постанывая, сжала свою руку стройными бёдрами и дала себе зарок, что она тоже непременно станет такой же желанной и привлекательной для пса Анубиса, а может даже ещё желаннее. За ужином Асенат помалкивала, смотрела в свою тарелку и явно не знала, как начать разговор, как объяснить. — Я видела, — аккуратно начала Ифе, — что другие женщины в Тенистых Садах прислуживают нагими… Мы ведь можем прийти, снять одежды, чтобы не затруднять пса Анубиса… ох, мама, мне так стыдно, что я тебе завидую! Она спрятала лицо в ладони, и сбивчиво рассказывала, как трудно и сложно, как всё ноет и дрожит между ног. Асенат утешила её, как смогла, и на следующий день в Тенистых Садах заговорщицки улыбнулась дочери: — Ты права. Я на всякий случай узнала у жрецов, одежды можно снимать, и это даже приветствуется! Ты умница, и гораздо красивее меня. Конечно, Анубис обратит на тебя внимание, и ты сможешь понравиться его псу! — Он меня даже не нюхал вчера, — слабо улыбнулась Ифе. — Понюхает, — Асенат хитро прищурилась. — Нужно чтобы ты просто стала влажной и сладкой. Подсказать, как это сделать? Подсказывать не пришлось. Они расставили еду, приняли нужные коленопреклонные позы и ждали, пока пёс придёт. Но теперь Ифе медленно и томительно скользила пальцем по клитору, воображала, как сейчас появится прекрасный чёрный зверь с жёлтыми глазами и большим красным членом, и наконец-то возьмёт её, вставит ей глубоко и сильно, заставит стонать и извиваться. Ей было жарче от мыслей, и когда пёс с ходу запрыгнул на Асенат и начал её трахать, Ифе чуть не разрыдалась. Все старания пошли прахом! Асенат и рада была бы сейчас её утешить, прочитать псу Анубиса сердитую отповедь на тему справедливого распределения милостивого внимания, но именно сейчас она ничего не могла. Да и вряд ли у неё хватило бы смелости что-то доказывать псу Анубиса, даже если бы он просто сидел и внимательно слушал, что уж говорить о моменте, когда ей надлежит ублажить священное животное своим телом… особенно когда кобель так яростно и пылко толкается в её разгорячённую дырку! Асенат тихо заскулила, и от этого пёс только сильнее задвигал тазом, что бедная женщина еле удержалась руками от падения лицом в землю. Ифе подхватила её, не дала упасть и поранить лицо, поддерживала тяжёлую грудь и тихо всхлипывала. — Снизу, — судорожно зашептала Асенат. — Снизу подержи. И с облегчением застонала, когда узкие ладони Ифе прижались к соскам, надавили сильнее. Её заботливая девочка, такая сильная, что даже разочарование не заставило её покинуть это место! — Всё хорошо, всё будет хорошо, — прерывисто бормотала Асенат, постанывая в такт резким толчкам и аккуратно подмахивая, чтобы охваченный животной похотью пёс случайно не промахнулся, чтобы член не выскользнул из её тела. Асенат прижимала её к себе, а Ифе только шире расставила ноги для устойчивости, оглянулась, чтобы не въехать нежными ягодицами в кусты, и вдруг заметила, что два стражника не отрываясь смотрят на них поверх зелёной изгороди. Смотрят и не двигаются с места. И в другой момент Ифе, возможно, заругалась бы на бессовестных, но ведь они сейчас в храмовых садах, здесь точно уже призвали бы к порядку, если бы священные псы Анубиса не могли так обходиться с прихожанками! Этот горячий взгляд с мутной поволокой и чётким оттенком стыда и неловкости неожиданно понравился Ифе, он утешал, позволял чувствовать себя желанной, соблазнительной. Она сделала вид, что не замечает этих жадных взглядов, но призывно прогнулась в пояснице, сместила ладошки так, чтобы захватить соски Асенат пальцами. Ифе пощипывала и крутила чувствительные комочки плоти, изумление в стонах Асенат быстро сменилось сладким одобрением, и не хватало только одного… взглядов было мало. Ифе довела себя до исступления, между ног горячо пульсировала похоть, ей ужасно хотелось, чтобы пёс Анубиса обратил на неё своё внимания и вонзился в её нутро. Она запустила руку между ног, снова начала себя гладить, стараясь получить хоть какое-нибудь удовольствие. Иначе сегодня дома придётся мучиться в купальне, пытаться ублажить себя длинной ручкой деревянного ковша для воды, а она слишком тонкая даже для её девственного тела. И разве может сравниться какая-то палка с горячим толстым членом, истекающим влагой? Но неожиданно любопытных стражников видела не только Ифе. Асенат заметила их и раньше, и даже пёс Анубиса предупреждающе зарычал, не разрешая другим самцам приближаться к женщинам, которых он облюбовал для себя! И раз она не могла уговорить пса обратить внимание на дочь, то могла дать ей ласки. — Садись, — подтолкнула она девушку, подтянула ближе к себе, раздвинула её ноги шире. Стражники даже напряжённо вытянули шеи, стараясь увидеть то, что Асенат сейчас видела прямо перед своим лицом. Она нежно и внимательно трогала истекающую соками розовую плоть, гладила, потирала, теребила, пока Ифе не начала тоненько ахать и постанывать. Её девочка — самая красивая и утончённая в этом городе, ни одна аристократка не может сравниться с ней, такой изящной, но при этом с крутыми бёдрами и нежнейшей не тронутой доселе никем дырочкой. А эту девственность лучше преподнести псу Анубиса, поэтому Асенат лишь прижалась ртом к набухшему клитору, обхватила его губами. Её тело содрогалось от каждого толчка, кобель трахал её жадно, напористо, раз за разом вгоняя свой раздувшийся член в податливую мокрую дырку. И от этого каждый его толчок Ифе чувствовала, как ритмично прижимающиеся к её лепесткам горячие губы Асенат. Она нежно вылизывала сладкую девственную влагу, сосала, сжимала губами, а когда Ифе в горячке попыталась сунуть в себя пальцы, Асенат тихонько шлёпнула по её руке. Нельзя так бездумно! Ифе поняла её правильно, только засучила ногами и заныла, когда Асенат осторожно погрузила в неё указательный палец. Да, её Ифе всё ещё девственна, и это нужно преподнести богу. Пусть священный пёс Анубиса станет её первым членом, и вряд ли хоть один мужчина сможет потом заменить ей такой шикарный елдак, твёрдый, неутомимый, с силой раздвигающий и растягивающий стенки её дырки, натирающий до сладких судорог. А стражники — что же, если они стоят тут, а не пошли смотреть на других женщин, старающихся угодить псам, значит они действительно лучше! Её Ифе — точно лучше! — Внутрь, мамочка, пожалуйста, — изнывая, прошептала Ифе. Внутрь? Ну почему бы и нет. Главное — быть осторожной, тем более что можно немножко схитрить. Асенат осторожно и неглубоко обмакивала пальцы в нежную узкую дырочку, потом обвела мокрыми скользкими пальцами туго сжатый вход в зад Ифе. С этой стороны она тоже была девственной, но зато самую нетронутость можно будет сберечь. Ифе только сжалась испуганно, когда в задницу скользнул палец, а потом и второй, но Асенат вылизывала так жарко, потирала вход в истекающую соками девственную дырочку, что вкрадчивое наслаждение накатило неумолимой волной. Ифе опрокинулась на спину, сжала пальцами соски, подняла колени выше. Такой раскрытой она никогда не была, даже в самых смелых и греховных мечтах! Асенат отлизывала так щедро, что Ифе подвывала в голос, натирала свои вставшие торчком соски, подмахивала, насаживаясь на пальцы, пока наконец не кончила, обессилено и со стыдом понимая, что это очень быстро. Перевозбуждённая и хмельная от полученной разрядки, Ифе ещё повалялась, пока Асенат вылизывала её ещё дрожащую дырочку, а потом решила помочь. Она снова встала на четвереньки, низко наклонилась — стоящие за кустами стражники застонали в один голос, ведь Ифе специально расставила ноги, демонстрируя им редчайшее зрелище — всё ещё девственница, но только что сладко кончившая у них на глазах. Она благодарно целовала Асенат, подхватила её грудь, сосала и покусывала соски, пока не уловила приближающееся к ней наслаждение. Стоны Асенат стали низкими, хриплыми, а потом и кобель принялся судорожно выплёскиваться в её нутро. Асенат стонала, не переставая — член кобеля стал ещё толще и длиннее, сильно растягивая дырку, из неё текло, а кобель всё трахал и трахал её, накачивая семенем. Стражники за кустами глухо постанывали, Асенат только уткнулась лицом в шею Ифе — ясно же, что эти двое тоже кончили! Ну ещё бы, глядя на её прекрасную девочку даже сам Анубис наверняка получал удовольствие, а что его пёс польстился не на дочь, а на мать, может так угодно богам, в этом должен быть особый смысл! Асенат малодушно присела боком — ноги разъезжались в стороны, стёртые колени болели. Но Ифе не успела сдвинуть ноги, когда длинная морда кобеля ткнулась ей между ног, пёс Анубиса часто дышал, обжигая ещё распалённую плоть, а потом прошёлся мокрым языком. Ифе застыла на месте, расширенными глазами глядя то на мать, то на пса, который явно задался целью слизать всё. Она и боялась, потому что в опасной близости от её нежной дырочки влажно блестели огромные клыки, и слабо повизгивала, опасаясь стонать слишком явно. Асенат не двигалась, опасаясь отвлечь пса и прервать процесс, а Ифе дрожала всем телом, её соски торчали, дыхание участилось. Асенат незаметно сунула руку себе между ног, гладила натёртые края растраханной дырки, сильно сжала пальцами клитор и начала быстро его растирать, как будто дрочила маленький член. Ей хотелось ещё, но жадность это неправильно, Ифе так старалась, и заслужила награду! И когда её девочка кончила, беззастенчиво валяясь в пропахшей похотью траве, Асенат сама содрогнулась в ещё одном приступе сладких судорог. Пёс Анубиса оставил их, перед уходом подставив лобастую голову, чтобы его погладили, почесали за ушами, а женщины ещё долго валялись, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Стражники незаметно спаслись бегством, и это было понятно — что если кто-то из жрецов застал бы их, подсматривающими за тем, как пёс Анубиса покрывает двух преданных прихожанок? Но когда Ифе и Асенат всё-таки обтёрлись, оделись и привели себя в благопристойный вид, собрали посуду в корзинку и вышли на посыпанную чистым кварцевым песком дорожку, обе заметили на широких листьях кустарника мутноватые белёсые потёки. Ифе с интересом подцепила эти крупные капли на пальцы, подняла глаза и увидела, что один из стражников смотрит на неё издали, как она подносит к лицу эти пальцы, неторопливо нюхает их, как будто новые запахи стали для неё так же важны, как для псов Анубиса. Она не удержалась от шалости, сунула эти пальцы в рот. Стражник побагровел от неловкости, поправил края своих одежд и скрылся в глубине садов. — Ты издеваешься над смущёнными мужчинами! – со смехом заметила Асенат. ей даже в голову не пришло запретить дочери такое бесстыдство. Чего стыдиться, если именно этот стражник видел слишком много? И ведь никто не запретил ему, не одёрнул. Разве что кобель нарычал, но не кинулся. Может быть так и надо? Разливающееся по телу чистое удовольствие заставляло идти медленно и степенно, а на выходе из садов к Асенат подошёл тот же жрец, что в счастливый день проходил мимо их дома, скрывая свои облачения под рваной накидкой. Он говорил много, туманно и непонятно, вручил женщинам их жетон, но общее впечатление сложилось благоприятное. Будто жрец крайне доволен тем, как пёс Анубиса обходится с прихожанками, как он их выделяет, ждёт и всячески поощряет. — По-моему, он нас хвалил, — наконец сказала Ифе, когда уже подходили к дому. — Я не всё поняла, но он явно хвалил тебя, и кажется даже меня. Как ты думаешь? Асенат выставляла из корзинки посуду, в которой относила еду для храмового пса, составила все плошки вместе, залила водой, чтобы помыть. Корзинку перевернула над столом, чтобы вытряхнуть случайные крошки, и тут на стол с тяжёлым золотым звяканьем упал туго набитый мешочек. Асенат осторожно потянула завязки и охнула, когда из горловины мешочка выскользнули увесистые золотые монеты. — Он нас совершенно точно похвалил! — уверенно припечатала Ифе, подхватив одну монету, и с удовольствием почувствовала, какая она тяжёлая и плотная. — И как только ему удалось незаметно подложить кошелёк? — Асенат только в изумлении покачала головой, но от сердца отлегло. Вымотанные в храме, обе не могли работать в полную силу, и в голову уже закрадывались грешные мысли, что придётся каяться, просить прощения, но отказываться от такой чести. Ведь и еду храмовому псу нужно покупать на какие-то деньги, и самим на что-то жить, и приблудившиеся собачки отважно стерегли дом, пока хозяйки в Тенистых Садах ублажали огромного чёрного кобеля. А теперь уверенность в завтрашнем дне лишь окрепла! Асенат снова и снова молилась Анубису, не уставая его восхвалять. Эти золотые монеты сейчас были для неё ценны даже не как деньги — хотя нельзя всё-таки высокомерно заявить, что деньги им не нужны. Сам цвет золота вызывал у Асенат сладкий подкожный трепет, и она не могла понять почему, только пристально глядела на две монеты в ладони, пока Ифе не сказала: — Тебе тоже кажется, будто глаза у пса Анубиса такого же золотого цвета? Это так и было. Умные хищные глаза храмового пса не казались такими же наивными и глупыми, как у приблудившихся собачек с окраин, хотя они тоже были священными в этом городе, разросшемся под покровительством Анубиса. Храмовый пёс явно всё понимал, в его глазах был ум и сила. Асенат только сморгнула счастливые слёзы, и отправила дочь в купальню. Они обе уже забыли, что такое обычные для женщины благовония, всё заменило простое мыло и запах чистой здоровой кожи, который расцветал оттенками лишь под влиянием похоти. Явное одобрение жрецов окрыляло, Асенат с удовольствием подбирала чистую одежду на завтра, успела прибрать в доме, покормить собачек, которые незаметно перебрались со двора в кухню, и теперь крутились под ногами, настороженно принюхиваясь. Запах храмового пса наверняка успокаивал их, одновременно внушая маленьким преданным сердцам уважение. — Мама, — Ифе вернулась так неслышно, и медленно отжимала концы мокрых волосы, подхватывая их куском чистого полотна. — Я ведь не ошиблась, ты сегодня намекала, что лучше сохранить невинность, если пёс Анубиса пожелает её взять? Асенат наливала ей похлёбку, потому что и самим нужно что-то кушать, осторожно посматривала на дочь, и при этом страшно гордилась тем, какая она красивая, умная и чуткая. — А разве ты сама не хочешь этого? — Хочу, — Ифе обняла её, мягко поцеловала в щёку, как будто не валялась сегодня перед ней с раскинутыми ногами, подмахивая навстречу юркому языку и умелым губам. — Хочу… но я боюсь, что он не пожелает.