Конарик

Фолкритская ночь тиха и безоблачна, деревья и скалы стынут индевело. Фигурка мага – тонкая и бледная – призрачно глядит на звезды. Мертвое тело качают ледяные ладони Илиналты. Массер и Секунда церемонно взирают на черную гладь озера и – на зыбкий белесый айсберг, окутанный пеленой Этериуса. Вода не холодит кожу, но покойно покачивает, раскладывает серебристые волосы черными пальцами. Светлая мантия, неряшливо подхваченная слабым узлом, тянется вниз, обнажая бледные ноги. Тишину нарушают лишь редкие всплески у берега да треск сгорающих веток. Краем глаза видит Лоэрн островок теплого света и нежно гладит ладони безмолвного озера. Небо, словно отведав брюхом клинка, горбится, клонится, исходит болью и лунами: вот их уже четыре, а вот – четырнадцать. Изумрудные и рубиновые, исписанные затейливыми узорами и испещренные кривыми шрамами – просвечивают они сквозь завесу тяжелых портьер небосвода. На крохотный миг иглы вонзаются под ногти, устремляются глубже, расходятся судорогами по мышцам, продираются онемением внутри костей. Всплеснув руками, эльф вжимает ладонью грудную мышцу: боль свирепо терзает сердце. Задохнувшись, небеса бледнеют, расходятся губами, ловящими воздух. - Что такое? Грязекраб ухватил за ногу? - Давится смешком от своей остроумной догадки мечник. Архимаг ничего не отвечает, пытается нащупать ногами неровное дно Илиналты. «Внезапная смерть от переохлаждения», - мелькает догадка, а Лоэрн улыбается ей - кривовато и грустно. Как много памяти способно хранить воскрешенное тело? Он идет к берегу медленно, аккуратно прилаживая ступни на камни. Светло-голубая - почти белая – ткань мантии тянется за фигурой, распластавшись по водам. Мокрые волосы льнут к плечам и скулам, свисают на грудь бледными водорослями. Телдрин глядит зачарованно, любуется, устроив подбородок на указательный палец. Черные узоры таинственно пляшут в отблесках пламени, глаза кровавые наслаждаются призрачным зрелищем. - Ты знаешь, что это место тебе очень подходит? – Бархатится голос наемника, вибрирует меж лопаток Лоэрна. – Тут все такое тихое и… - Мертвое? – Улыбается архимаг одними губами и подсаживается к костру. С тихим шелестом вода стекает с волос его и одежды. Хвоя и ил чернеют на босых ступнях, скрещенных вальяжно и задумчиво. - Утонченное, - неловко выплевывает Телдрин слово. Лоэрн, вздернув бровь, глядит на мечника. А после - откинувшись на выставленные назад ладони - заливается звонким, искрящимся смехом. Он смеется, а данмер смотрит и слушает. Выбивает на камне, выжигает на костях. Лоэрн смеется, перепрыгивая взглядом с луны на луну. Он насчитал двадцать четыре. Неясная тревога охватывает Лоэрна, скребет меж лопаток, словно пытается ухватить за шкирку вертлявого щенка. Холодная, стылая – сковывает, да так, что маг не решается отвести взгляд от небосвода. Он знает, Телдрин множество раз видел такие глаза, и это выражение безукоризненно отличит от всех прочих: выражение ледяного, безмолвного ужаса. Он знает: был бы он жив, вонял бы страхом так, что привлек бы всех хищников в округе, а мечнику было бы впору соскребать густую мерзость со всех своих обнаженных частей. И альтмер продолжает смеяться. Он привык повелевать – и тут ничего не попишешь. Когда стихии и время становятся подвластны, когда Сила Слова – не простой оборот речи, но мощь явная, неоспоримая, способная низвергать с неба камни - остается так мало вещей, что могут повлиять на жизнь или смерть, на исход боя или полемики. Морокеи какое-то время был той редкой вещицей, но и на этот случай у архимага нашлось решение. Так ему казалось. Сейчас же эльф смотрит во все глаза, бичуя себя за глупость, хохочет и стонет, пряча лицо в бесстрастные луны. Неуемный, панический ропот охватывает тело его, и он замирает, окаменев – в ужасе от собственной догадки. - Что ты там такого увидел? Созвездия высматриваешь? – Говорит мечник, но архимаг слышит другое, сказанное этой ночью: «Почему ты не можешь просто сказать?». Почему, когда нам открываются действительно важные вещи, мы так стремимся укрыть их, взвалить на собственные плечи и влачить в гордом одиночестве? У Лоэрна не было ответа, но кое-кто из умов Коллегии сказал бы однозначно: гордыня; и был бы лишь отчасти неправ. Савос Арен же мог бы ответить, что дело тут, конечно же, в страхе, но, Азура свидетель – то был бы и в его сторону камень, а посему он огородил бы ответ таким невероятным количеством рассуждений и пустых высказываний, что иной слушатель не смог бы с уверенностью утверждать – получил он однозначный ответ или же нет. - Небо сегодня необыкновенное. – Говорит Лоэрн, волевым усилием расслабляя мышцы лица. Он опускает взгляд на данмера, и глаза его зеленые теплятся нежностью, играют отраженным пламенем. - Небо – такое же, как всегда. Но влюбленный взор видит иначе, - самодовольно хмыкает Телдрин, улыбаясь во весь рот. *** - Когда это произойдет? – Шепчет отчего-то альтмер, пусть и уверен: наемник их не услышит. - Это уже произошло, архимаг. Это происходило и раньше. И это происходит прямо сейчас. Когда вопрос касается времени – едва ли можно дать однозначный ответ. – Говорит Куаранир и разводит руками, словно бы извиняясь. – Ты сам все видел. Я пытался тебя предупредить. Та, книга, что дали тебе Седобородые. Один из вас познал суть благословения. И по всему выходит - это не был ты. - Лишь живое существо может познать благословение, и тебе это хорошо известно. – Отвечает Лоэрн, возвысив голос. - Что мое знание может противопоставить Истинному знанию Дитя Акатоша?.. – Слова псиджика звенят, отливают сталью. - Довольно, эта полемика ни к чему не приведет, - вздыхает архимаг и переводит взгляд на спящего рядом мечника. – Я не собираюсь уступать. На этот раз – ничего не выйдет, любезный друг. Я сполна отплатил этому миру и, если ответ его таков, что он готов истаять в моих руках – так тому и быть. - Я не верю тому, что слышу, архимаг. – Чеканит Куаранир, нахмурившись. - Разумеется, ведь гордый сын Алинора не может сказать: «катитесь в Обливион со своими пророчествами!» - Улыбается Лоэрн нервно и откидывается на подушки. - Это давно уже перестало быть только пророчеством: реальность истончается, временные потоки накладываются друг на друга! Если это продолжится, Дракон снова прорвется и… - И вы невероятный глупец, друг мой, если считаете, что можете хоть как-то повлиять на естественный ход вещей. - Историю пишут единицы, архимаг, вам ли не знать этого. И ваш эгоизм, в конце концов, выйдет боком нам всем. - В таком случае, если вы так высоко цените значимость каждого, рекомендую вам не затягивать с массовой агитацией, а не вламываться каждый раз посреди ночи в мой дом. Свою часть истории я уже написал. Даже две, вашими чаяниями, вот третью дописываю. И - знаете что? С меня довольно. Как глава Коллегии Винтерхолда я обещаю содействовать Ордену всеми доступными способами. В мои же личные дела, я попрошу вас не вмешиваться. - Так уж вышло, архимаг, что ваши личные дела и обязательства Коллегии составили некий тандем в лице вашей персоны. – Губы Куаранира трогает грустная улыбка. - То же можно было сказать и о моем предшественнике. - Верно. И где он сейчас?.. *** До самого рассвета Лоэрн пролежал невероятно мрачный, хмуро сверля глазами луны сквозь оконное стекло. Массер и Секунда надменно взирали свысока – вдвоем, без сопровождения. Сгорая внутренне от гнева и нетерпения, архимаг удержал себя огромным усилием и нежеланием будить напарника. Казалось, с данмерской кровью вкусил он и истового жара: порыв вскочить на ноги и разнести, к Дагону, клятый дом, подвал, луны и самоего отца Акатоша – был почти непреодолимым. - Ты ерзаешь так, будто шерстяные штаны зад искололи, - полусонно ворчит мечник, сгребая эльфа рукой поперек пояса. Лоэрн шипит и взбрыкивает в попытке вырваться, но данмер держит крепко. Утро расцветает, жилище постепенно наполняется светом – капля за каплей собирается полный кубок хмельной янтарной жидкости. Воздух нагревается, сгущается, плавится. Пышет мускусным духом вина, секса, данмерового пота: мечник словно раскаленной кочергой придавил напарника к кровати. Изнемогая и раздражаясь, архимаг тоскливо косится на подвальную дверь: темнота, прохлада и сырость в сей утренний час не кажутся такими уж постыдными и самообличающими. - Пусти меня, Серо, - ерзает маг, запутавшись ногами в собственной мантии, - сгорю ведь. Редоранец, витиевато бранясь сквозь дрему, поднимает голову с очевидным намерением обрушиться гневной отповедью на голову наглеца. Тень догадки высветляет лицо, и он, взглянув на альтмера едва ли не с ужасом, поспешно убирает руку и неразборчиво, смущенно - бормочет извинения. Лоэрн почти стекает с кровати, на ходу выпутываясь из домашней робы. «Сейчас бы заползти в подвал и просидеть там до заката». Вампир невесело усмехается и, чуть пошатываясь от духоты и затекших конечностей, задергивает треклятое окно плотной темной занавеской. Не разбирая движений, он вытягивает первую попавшуюся мантию из комода и, небрежно накинув на голое тело, вываливается в скованное прохладой осеннее утро. Укрывшись в густой тени между домом и скалой, Лоэрн почти падает в хрустящую, заиндевелую траву. Насмешки и ропот вспарывают горло. Эльф переворачивается на спину и вгрызается взглядом в безоблачную синеву. Возвращаясь мыслями в дом, он представляет запах мертвечины, источающей гнилостные миазмы на солнце. Он вспоминает Телдрина, упоенно врывающегося в эту зловонную плоть. Обнимающего серый, покрытый налетом разложения кусок мяса. Лоэрн, глядя перед собой отрешенно, приступ тошноты сковывает горло; предобморочный дурман - застилает разум. «Как такое возможно? Что происходит с эти трижды проклятым телом?» Распластавшись в траве, пытается объять архимаг одномоментно двадцать четыре луны и сломанную руку, слова Куаранира и древние манускрипты, сущность свою и сущность иную, отзеркаленную им ни трижды и ни четырежды. Чиркнув друг о друга зубами, он садится. Вытянув руку, он сжимает в ладони маслянисто-лиловый клочок заклинания. Он смотрит на него заворожено, будто впервые видит. Смотрит поверх него – на острозубые исполины скал, терзающие облака. Шепот мерзлой травы и окоченевших за ночь елей остужают его пыл. Эльф тонко улыбается и, расслабившись, разжимает пальцы. Стылое утро замедляет, гасит пожарище. Не время для импульсивных порывов. Он зарывается пальцами в волосы и, почти по-ребячески, плюхается обратно в траву, широко раскинув цапельи руки. «Хочется снега, - вдруг думает он». И, вообразив, как мерно, кротко шелестя, с гор опускаются снежинки, эльф останавливается, замирает. Дыхание его не колеблет воздуха. Тело его – пустое и прозрачное – не приминает скупой осенней растительности. Время истекает из него, сквозь него – и все, когда-либо происходившее, замирает пред взором его миллиардом падающих снежинок в коротком миге между вдохом и выдохом. «Должно быть, некто очень настойчивый пытается проникнуть в Мундус. Если так, то сущность эта весьма могущественна… Даэдра? Можно предположить. Тогда неудивительно, отчего Куаранир столь обеспокоен. Но, постойте-ка…» Неясное воспоминание трогает догадкой. Странное происшествие в Вайтране – целую вечность назад. Он осматривал себя после бурной ночи с Телдрином… От одной мысли Лоэрн смущается, кончики ушей его - стыдливо рдеют. «Едва уловимый всплеск аэдрической энергии… Глупости какие, не могло ведь это начаться еще тогда!.. След был настолько слабым, что я даже не придал ему особого значения!.. Глупый, глупый эльф! И ты еще смеешь называться архимагом!» Он вскакивает на ноги и принимается расхаживать по опушке, заложив руки за спину и вцепившись взглядом в собственные босые ступни. «В тебе есть и другая сила», - фраза Одавинга проступает в памяти, будто Слово Силы, запечатленное в камне. «Ты ничего не понял. – Истлевший голос спускается ледяной иглой меж лопаток – не резко, пронизывающе, но хладнокровно, медленно, мучительно, раздвигая острием позвонки и мышечные волокна. – Важны только ты и я. Какой будет прок с мертвеца? Лунам и аэдра безразлично это. Но мы с тобой… Я могу показать снова – если вчера ты так ничего и не понял». Морокеи не смеется. Не верещит и не глумится. Сухой череп взирает бесстрастно - призрачными огнями из черноты глазниц. И Лоэрн понимает – жрец не свернет ему шею, не выпотрошит, не вспорет горло. Угрозы обладают властью лишь тогда, когда исполняются. В других случаях они - пустые слова. Нечеловеческие страдания, боль физическая, ментальная пытка, но - не смерть. Лоэрн всегда умел терпеть увечья, перетирать собственные вопли сжатыми до скрипа зубами. Долго ли он продержится? В какой момент надколется хрупкая хрустальная чаща здравомыслия? Вода – камень точит. Сколько раз потребуется Морокеи изломать мертвое тело, чтобы камень воли рассеялся пылью по ветру? То была бы легкая победа, но не такая сладкая. Жрец знает это. Ему не нужен поединок, ему нужен Лоэрн. Но… почему не сейчас? Чем так важен Лабиринтиан? «Ты знаешь, исход - один. – Мертвый шелест истекает ровно, бесцветно». И архимаг знает. Раньше или позже. Придет или - приползет на перерубленных ногах. Он доставит маски в Лабиринтиан  – по собственной воле или против. Но. Если сломается время – его излечит Акатош. Починит, как всегда это делал. Псиджики и иные могущественные маги откалибруют потоки, сдержат Око и – что они там еще обычно делают? Клинки добьют драконов, а Дозорные – вампиров. Но кто поможет Лоэрну? Кто вспомнит, попытается починить? Эльф невесело усмехается. «У Савоса Арена был я». Редоранский мечник, разумеется, возопил бы и оскорбился невероятно: его не то, что вычеркнули из списка, но даже и не вносили. Он попытался бы спасти господина, ведь это – его работа. А мысли альтмера ставят под удар его репутацию наемника и «лучшего меча Морровинда». Лоэрн улыбается, оттаяв. «Может даже и из других соображений попытался бы». Встрепенувшись, маг отгоняет заблудшую фразу, грубо себя одергивает. Даже если и так: Телдрин будет стараться ради себя, не ради Лоэрна, и – кто его в том упрекнет? - Ты можешь рассказать мне, что тебя тревожит. – Серо протягивает руку навстречу. Архимаг отнимает взгляд от неба и переводит – удивленный – на мечника: - Что, прости?.. - Расскажи мне. - Спокойно повторяет Телдрин. - Что ты здесь делаешь? - Проснулся, а тебя нет. – Пожимает плечами данмер, ловя холодные эльфийские пальцы горячей ладонью. – Стоило уже привыкнуть. *** При виде смятой постели, грязной одежды на полу и очага, наполненного почерневшими углями и золой, альтмер беспомощно вскидывает руку. Мысли сложные и глубокие запинаются о вещи более насущные и приземленные. Телдрин принимается возиться с очагом. - Пока я занимаюсь завтраком, быть может, господин поведает о своих беспокойных раздумьях? – Говорит мечник насмешливо, улыбнувшись через плечо. - Я думаю о множестве важных вещей, - задумчиво тянет маг, брезгливо приподнимая с кровати шкуру и немедленно возвращая обратно, - но в данном конкретном случае меня заботит сей сложившийся хаос, - он выразительно обводит рукой спальню, - несчастная животина, что сутки стоит пристегнутая к повозке, и – твое состояние. Как ты себя чувствуешь? Выбор приоритетов Телдрину нравится. Фыркнув в рукав – от золы иль от насмешки – он чуть не роняет аргисовы лепешки в очаг. - Как ловко я избавил вас от возвышенных раздумий. – Мурлычет он себе под нос, пристраивая нехитрые остатки выпечки на то, что в альтмерском быту называется посудой. Лоэрн опускается в кресло, вальяжно свешивает кисть с подлокотника и вздыхает. - Почему ты уходишь от ответа? Не стоит быть столь безрассудным. Я взял у тебя много крови, ты должен это чувствовать. Твое тело не смогло бы восполнить такую потерю за несколько часов сна. – Лоэрн говорит вкрадчиво, ровно, будто толкует ребенку о пользе овощей. Мечник кладет ладони на мажьи плечи, склоняется и, касаясь щекой островерхого уха, шепчет: - Прямо сейчас я думаю только о том, как в твоем теле течет моя кровь. Я вижу твои руки, слышу твой голос, смотрю на твои движения и знаю, откуда именно ты берешь жизненную силу. И от одной мысли – возбуждаюсь. – Он целует мага в висок и отстраняется, самодовольно ухмыляясь. Альтмер сидит пунцовый: Ауриэль свидетель – зря он спросил. Мечник едва не хохочет и с грохотом опускает тарелку на стол, чуть не запнувшись о мажьи ноги. - Что ж, если это мы выяснили, - Лоэрн набрасывает на лицо надменное выражение, - тогда, думаю, тебе не составит труда сопроводить меня в Фолкрит. Надеюсь, моя управитель на месте, ибо у меня складывается стойкое ощущение, что мы ночевали в хлеву. Ко всему прочему, было бы неплохо сделать что-то с угнанной повозкой и лошадью. На последней фразе данмер начинает откровенно ржать, поперхнувшись, впоследствии, вяленым мясом. - Мне также необходимо уладить и некоторые другие дела до отправления в Коллегию… - Глаза напарников встречаются, и Лоэрн замолкает. Слова – невольно – прозвучали. Да, ему, так или иначе, пришлось бы рассказать напарнику, но – как хотелось задержаться в простом телдриновом мире чуть дольше!.. И утренние мысли, и разговор с Куараниром, отошедшие-было на второй план за милыми препирательствами, возобладали вновь, вернули архимага не в их с мечником реальность, но - в его собственную. «Я не хочу говорить. - Вдруг понимает альтмер». - В Коллегию? Ты об этом беспокоился? Планы поменялись? Когда отправляемся? Лоэрн видит в красных глазах множество живого: удивление и любопытство сменяются в них радостью, надеждой и тревогой. Телдрин продолжает сыпать вопросами, кусок за куском закидывая в рот остатки завтрака, не замечая, впрочем, что именно закидывает. В груди горит так, что боль эта вонзается под ногти, испепеляет кончики пальцев. - Я обеспокоен собственной глупостью. – Слышит архимаг свой ровный голос. – И оная заключается в том, что я упустил некую важную деталь. Мне нужно вернуться в Коллегию. - Что? – Хмурится мечник. – «Нам», ты хотел сказать? - Мне нужен посох. – Продолжает маг, будто не замечая вопроса и пристального взгляда наемника. – Посох Магнуса. Как я мог упустить это?.. - Ты хотел сказать: «нам нужно в Коллегию»? – Вкрадчиво повторяет Телдрин. - Я буду благодарен, если ты составишь мне компанию. – Лоэрн, наконец, поднимает глаза на напарника. - Я-то с радостью! – Лыбится мечник и с явным облегчением отправляет в рот последний кусочек мяса. – А к чему такая драма? Ну забыл и забыл. Сходим и заберем. – Наемник откидывается в кресле, пятерней ероша космы. – Видел бы ты свое лицо, когда говорил это! И Лоэрн не находит, что сказать. Он сколь угодно долго может беседовать с камнями и ветрами, с мощами, скалами и мертвецами. Душа его, высеребренные инеем волосы, истонченные пергаментом пальцы – стремятся прочь, к Золотому Храму. Тело его – с момента гибели – словно бы рассыпается песчинками, уносится к ледяным пикам и пустошам; словно древнее наречие – умерщвленное, забытое, но звенящее в языках ныне живущих эхом подземного колокола. Сколь далеки их миры!.. Как их разнесло ветрами!.. - Спасибо, Серо. – Только и говорит Лоэрн, мягко улыбаясь. *** К тому моменту, когда напарники покинули поместье, небо затянуло серой пеленой. Морось густой взвесью повисла в воздухе, заблестела испариной на хвое старых сосен. Маг, облаченный в серо-синюю мантию и накидку, двигался бесшумно, словно плыл неспешно в дождливом выцветшем пространстве. Мечник шел подле – угрюмый и мрачный, но и ему не хотелось нарушать молчаливого согласия с этими землями. Миновав городские ворота, Лоэрн направился к дому ярла, Телдрин же остался снаружи – подпирать стену, скрестив руки на груди. Фолкрит не был беззвучным. Он перешептывался, шелестел влажной осенней порослью, приглушенными пересудами стражников и случайных прохожих. Город затаился в предместьях собственного кладбища, набросил на плечи вуаль дождя. Серое дерево домов растворилось в мороси, крыши горбились мокрым сеном. В такую погоду только и мыслей, что уткнуться в кружку эля подле очага средь таких же – угрюмых и притихших – мужей, вспоминающих славную охоту ли, добрый поединок ли, ноющую старую рану ли… Телдрин, поежившись, плотнее подвязывает ворот, поправляет перевязь с мечом. Из Длинного Дома выходит женщина-редгард с изукрашенным татуировками лицом, двумя скимитарами, в характерном капюшоне и полном комплекте брони. - Райя, - поясняет вышедший вслед за ней Лоэрн, - моя хускарл и управитель. Ты все это время стоял здесь? В такую-то погоду? Телдрин пожимает плечами и отделяется от стены: - Следил за входом. Вы закончили с делами? - Мне нужно уладить еще кое-что. Почему бы тебе не подождать меня в таверне? Кроме того, тебе бы стоило позаботиться о еде и об одежде. – Маг мягко улыбается, поправляя красную ткань телдринова воротника. – Не смотри на меня так, в Винтерхолде ты вспомнишь мой совет с благодарностью. - У меня есть теплая одежда. – Хмуро роняет данмер. – Не стоит беспокоиться, господин. Вы забыли, что произошло по пути из Маркарта? Я иду с вами, подожду снаружи. Лоэрн изумленно выгибает бровь. - Я не беспомощный, Серо. Я и сам могу… - Я знаю, что вы многое можете. – Перебивает мечник и смотрит исподлобья так, будто маг его ударил. – Но позвольте мне делать то, что умею я. *** Фолкрит мрачнеет тем гуще, чем ближе к нему подступаются сумерки. Напарники идут обходной дорогой, вдоль Илиналты. Одежды и волосы их отсырели, вечерняя прохлада в густом воздухе касается ладоней и щек их, предплечий и ступней. В тихих шорохах и шепотках леса Телдрину  мерещится чужое присутствие: десятки глаз, устремленных в их сторону, скрип натягиваемой тетивы. Он слышит это столь отчетливо, что почти наяву видит стрелу, вонзающуюся архимагу меж лопаток. Он идет позади, но понимает: если целиться будут в голову, то он едва ли сможет угадать траекторию. Это – не выводы, основанные на наблюдениях. Это – предчувствие, угроза, сквозящая в мрачном дыхании старого леса. - Что случилось, Серо? – Бросает из-за плеча альтмер. - Вы не считаете, что нам стоит поспешить к дому? - С чего ты это вдруг? – В голосе слышится удивление. – Я намеревался побеседовать с тобой. Так сказать: без лишних ушей. «И как это понимать? – Хмурится мечник». По его мнению, если уж где и быть лишним ушам, то как раз здесь: даже Лоэрн растворяется в местной мороси, а уж сокрыться в шелестах и зарослях убийце иль недоброжелателю – и вовсе труда не составит. Пред взором мечника отчетливо предстает обезглавленное тело возницы, что отделяется от кряжистого ствола сосны и, пошатываясь, бредет в их сторону, липко расставляя склеенные тленом пальцы. Архимаг сворачивает к берегу и, подойдя к кромке озера, останавливается. Он долго смотрит на воду, прежде чем повернуться к мечнику и встретиться с ним взглядом. - Я могу развести костер, чтобы ваша одежда немного подсохла. – Предлагает данмер. - Достать вам вина, пока я хворост собираю? Он опускает на камень увесистый рюкзак с купленной снедью: овощами, сырами, хлебом, вином, медовухой. - Не надо лишнего света. А вот от вина не откажусь. Но для начала, - Лоэрн вынимает из сумки увесистый кошель и тонкий конверт, скрепленный восковой печатью, - возьми это. - Он протягивает вещицы наемнику, и голос его звенит в стеклянных, пахнущих далекой зимой сумерках. Серо глядит мрачно, отставляет откупоренную бутыль Сурили. Глаза его красные сверкают не то враждебно, не то – обиженно. Он знает, что это. Архимаг расплачивается за услуги. Но, отчего-то, нет ни удовлетворения от завершенного контракта, ни радости от веса монет в ладони. - Я обналичил столько, сколько возможно было в Фолкритском отделении. По этому документу ты сможешь получить всю оставшуюся сумму в любом городе этой и соседних провинций. - И что это значит? Лоэрн вопросительно поднимает бровь. - Я оплачиваю твой контракт. А что это еще может значить? Я добавил некоторую сумму в качестве компенсаций, премий и некоторых незапланированных издержек, вроде простоя в Виндхельме, который произошел по моей вине. Ознакомься, пожалуйста, с суммой, Серо. Если этого окажется недостаточно – просто скажи мне об этом. Я не знаю всех тонкостей найма телохранителей, поэтому мог что-то упустить. - Кто я для тебя, господин? Голос бравого мечника не пульсирует гневом, не исходит пламенем злости. В речи его столько горечи, словно едкий пепел перекрыл гортань, сковал горло саднящей коркой. Мечник сжимает «оплату» в руке - золото обжигает кожу: сквозь грубую ткань кошеля, сквозь изношенное рукоятью меча полотно перчатки.   Лоэрн невесомо касается небритой щеки. - Я поклялся вам на клинке, господин… Я поклялся защищать и оберегать вас, покуда дело не будет завершено… Я… - Данмер чуть поворачивает голову и касается поцелуем мажьей ладони. – Я хочу быть подле вас до конца… Вы думаете, верно, что я глупец, что я не понял: вы просто не хотите ничего мне говорить, и это – ваше право. Все, что я могу – это преподнести вам свой клинок. - Я не прогоняю тебя, Серо. – Маг устало улыбается, поднимает бутыль и, сделав большой глоток, передает вино мечнику. – Но твой контракт, как и любая другая работа, должен быть оплачен. Ты живешь своим ремеслом, покупаешь еду, одежду и выпивку. Часть артефактов и драгоценностей с нашего предприятия по праву принадлежат тебе. Я постарался учесть это при расчете твоего гонорара – на эти деньги ты с легкостью можешь приобрести неплохую недвижимость, ведь ты же хотел дом… Это не значит, что между нами все кончено. Но мне нужно было это сделать и для собственного спокойствия тоже. Я не знаю, что будет дальше, Серо. И, - он встречается глазами с наемником, - почему ты продолжаешь называть меня господином? Мне казалось, мы давно опустили формальности. Телдрин бы соврал, если бы сказал, что альтмер – покраснел. Лицо его бескровное, обрамленное серебристыми волосами, бледнело в сумерках, что лунный лик. И только губы, рдеющие виноградным соком, едва заметно дрогнули. - Ты знаешь – витиеватые разговоры и высокие рассуждения – не моя сильная сторона. Но тут и дураку понятно: мы с тобой не на равных. Ты всегда будешь моим господином. Я не умею в тонкие материи, но я умею махать мечом и постараюсь тебя уберечь. Только так я смогу остаться с тобой. Решишь ли ты отдать свое тело и сердце другому, наскучит тебе наша связь или… Я знаю, что не смогу стать тебе семьей или партнером. Мне достаточно быть рядом. Изображать из себя того, кем я не являюсь – я не стану. – Наемник тихо рассмеялся. – До сих пор, как вспоминаю наш поход в Синий дворец, так стыд берет. Но ты так и не ответил на мой вопрос, господин… «Кто я для тебя?» - Я боюсь это произнести… Они долго стоят друг против друга, лаская взорами лики. Тишина и темнота старого закона укрывает их. То не любовная клятва, не клятва верности – то личная присяга; обет, за преступление которого не суд, не ответ перед богами страшить может, но – неизбежная встреча с самим собой. - Пойдемте домой, господин. Холодает. Они не берутся за руки, не сплетают пальцев. Они уходят в притаившийся, прогорклый от мороси лес – рядом, плечом к плечу. Негромко посмеиваясь и перебраниваясь, спотыкаясь о корни и – вдыхая полной, свободной грудью густой упоительный покой.