Роза Проклятого короля

***

Единственным, кого Чимину позволили взять с собой в Кель, был Тэхён. Его друг, названный брат, человек, которого Чимин считал близким почти как свою мать, но который навсегда был приставлен ему личным слугой. Тэхёна обрекли служить ему почти с самого детства, когда Пак Джисок решил его судьбу и подобрал его, тощего сиротку, с улицы, приведя в свой дом. Были неизвестны ни его возраст, ни имя, так что отец Чимина выбрал и это для него. Чимину тогда было шесть, и Тэхёну отныне было столько же, сколько ему. Они росли вместе, но к Тэхёну порой относились с излишней строгостью: воспитывали, учили прислуживать, даже немного обучали грамоте, но за самые малые промахи наказывали так сурово, что Чимину приходилось за него заступаться собственной грудью. Бывало, что его наказывали и вместо Чимина, заставляя того стоять рядом и смотреть. Чимин плакал вместе с ним, крепко держа его за руки, и ненавидел себя за то, что Тэхён страдает, когда должен был быть наказан только он. В конце концов, это сработало, любовь к его единственному и самому близкому другу была сильнее его желания бунтовать. Спина Тэхёна стерпела достаточно ударов розгами за чужое непослушание, но он никогда этим не попрекал, наоборот — всегда был утешением, всегда был готов подставить плечо, и Чимин порой задавался вопросом, откуда в нём берётся столько смирения, терпения и любви? Особенно не понимал этого сейчас, когда Тэхён согласился бросить всё и поехать в Кель вместе с ним. Он ведь не был обязан, отец пообещал дать ему вольную, если он захочет уйти. А он отказался. Чимин мог это понять и одновременно совсем его не понимал… Но был несказанно рад, что Тэхён был рядом. Без него в дороге Чимину бы пришлось туго. Во дворце Проклятого короля было холодно и тихо, как в усыпальнице. Никто из придворных не вышел навстречу — к тронному залу Чимина вместе с Тэхёном провёл через лабиринт коридоров чей-то слуга, который теперь оставил их у массивных дверей и исчез, велев подождать его. Страх с каждой минутой ожидания сковывал Чимина по рукам и ногам, и только Тэхён, стоящий рядом в этот решительный момент, успокаивал его, придерживая за руку и нашёптывая ободряющие слова. — Всё будет хорошо, я отчего-то в этом уверен. Это же всего лишь слухи, правда? Мало ли, что судачат о Проклятом короле, вдруг он вовсе не так уж ужасен и жесток? Все эти слухи надо надвое делить, и всё равно будет далеко от правды… Или всё это правда, и Чимин из этого зала живым уже не выйдет. Двери тяжело отворяются, и королевский слуга кивком велит ему следовать за ним. Приходится отпустить руку Тэхёна, спрятав дрожащие пальцы в рукавах шубы, купленной по пути во дворец. Войти можно было только Чимину. Тэхён напоследок посылает ему подбадривающую улыбку и одними губами говорит: — Я с тобой. «Кровавый путь» — так называют узкую ковровую дорожку, ведущую от дверей прямо к трону Проклятого короля. Поговаривают, что этот ковёр, устилающий пол тронного зала, стал красным от моря крови убиенных придворных и слуг. А Чимину предстоит пройти по этому ковру и предстать прямо перед троном и взором короля Мин Юнги — последнего оставшегося в живых наследника правящей династии Мин и владыки Кели. Один шаг, два, три. Душа дрожит в страхе, но тело без запинки выполняет земной поклон, грациозно опускаясь на колени. Закрывшиеся за спиной двери раскатом грома окутывают зал. Четвёртый, пятый, шестой. Чимин медлит и чуть не спотыкается, но ноги не подвели, он не упал и не запнулся, делая второй поклон, и третий — уже у самого пьедестала перед троном. Здесь он и остался, склонив голову и не смея поднимать взгляд. — Дар Вашему Величеству от короля Ширры, — с излишней официальностью объявляет слуга и удаляется, оставляя их наедине. Как и повсюду во дворце, в тронном зале царили тишина и полумрак — узкие окна, через одно затворённые ставнями, пропускали внутрь совсем мало света, а в пасмурную погоду, как сейчас, его было и того меньше. Каменные стены с высокими колоннами, золотыми гравюрами и росписью, любой шорох готовы были подхватить и понести эхом к самым сводам. Во всём этом сумраке и холодном великолепии кельского дворца Чимин чувствовал себя загнанным в угол мышонком, даже дышать старался тихо, короткими вдохами. Короля он не видел, но чувствовал на себе его изучающий взгляд. О Проклятом короле говорили разное, и всегда плохое. Он никогда никого не щадил. Захватывая новые земли, он убивал всех, от детей до стариков, выжигал деревни и целые города, возводя на их месте новые, и это даже не слухи… Война с ним означала смерть всему живому на той земле, куда ступит его войско. Ещё о Проклятом короле говорили, что он жаден до золота даже больше, чем до кровопролитий, и, зная это, соседние королевства были готовы отдать всё, что угодно, лишь бы смилостивить его и быть уверенными в его благосклонности на долгие годы. Но Чимин знал точно: ещё никто не дарил королю Мин Юнги в услужение человека. Не раба, коих и за людей-то толком не считали, а человека из знати — в качестве слуги. Отчасти это было сравнимо с браком по расчёту. Все знали, что Проклятый король уже много лет пресекал любые попытки прочих королей сосватать ему своих дочерей, и король Мун Гван решился на довольно отчаянный шаг, когда предложил ему в дар кого-то вроде Чимина. И не встретив отказа, сразу велел Чимину ехать. Все надеялись, что хотя бы из любопытства король Мин Юнги примет его в качестве откупа за мир между Келью и Ширрой, а если нет — золотом они откупиться всегда успеют. Но интереса своего Проклятый король пока никак не выказал. Он всё молчит и только смотрит. У Чимина мурашками по коже бегает этот его цепкий взгляд. Наконец, не выдержав этого, он набирает в грудь воздуха и решает проявить смелость, чтобы первым нарушить молчание, молясь, чтобы королю это не показалось грубостью. — Моё имя Чимин, Ваше Величество. Младший сын Пак Джисока из клана Пак королевства Ширры. Прибыл вам в услужение от короля Мун Гвана и готов с честью и гордостью служить вам. И первое, что Чимин наконец слышит от него, — это ужасно усталый, тяжкий вздох. — «Юноша-омега, чья красота и ценность несравнимы ни с чем». Уж как мне тебя описывали, расхваливали… — лениво произносит король. И хотя в словах его сквозило ехидство, голос оказался на удивление приятным. По крайней мере, ничего нечеловеческого в нём Чимин не заметил. — Какой ты необыкновенный, какой драгоценный… Чушь. Из Ширры до Кели больше недели пути, а Мун Гван тебе даже шубы с собой в дорогу не дал? Чимин поджимает губы, виновато вжав голову в плечи. Хотя это и не его вина. — Хорош дар, не стоящий для дарителя и горстки золота, чтобы доставить его в подобающем виде. Полагаю, этот никчёмный кусок меха был куплен на станции? — Да… — растерянно кивает Чимин. Но никто не мог предугадать, что в пути их застанет непогода, какой в Ширре даже зимой не бывает. Ледяной ветер и ливни сделали путешествие Чимина, прожившего всю жизнь в ласке южного солнца, поистине незабываемым, и конечно, ему пришлось купить шубу на станции, иначе он бы приехал сюда куском льда. И это он ещё выбрал самую красивую из имеющихся… — И тебе не хватило денег на что-то потеплее и побогаче, что смотрелось бы на тебе более достойно, чтобы предстать передо мной? А это что — заяц, если мне зрение не изменяет? — Не было выбора получше, Ваше Величество, — наконец находит Чимин, что ответить. — Непогода стала для нас неожиданностью, так что пришлось купить тёплую одежду по дороге, а станции — не рынок, и изобилием шуб не располагают. — Судя по тому, как тебя трясёт, эта пушнина вообще никуда не годится. Да чего он придрался к этой шубе?.. Чимин едва держится, чтобы его лицо оставалось бесстрастным, хотя то, как ворчливо произнёс это король, против воли заставило его губы дёрнуться. Но он сдержался. И сказать к чести этой пушнине, она неплохо спасла его от обморожения. А трясет его попросту от смертельной усталости. Кель не отличалась гостеприимством, сама природа будто не желала пускать на свою землю чужаков. Белые горы, дикие леса, кишащие хищниками, вечно ухабистые дороги. Вчера утром их застала очередная буря, и пришлось на ближайшей же станции устраивать привал, дожидаясь, пока непогода утихнет. А сегодня по пути через лес страже пришлось отбиваться от небольшой стаи волков. И больше всего на свете, даже сейчас, ему хотелось посидеть в тёплой комнате у камина, выпить горячего вина и, может, немного вздремнуть. Тем не менее, пропустить встречу с королём по прибытии было никак нельзя. Но если бы знал, как трепетно он относится к шубам, упросил бы дать время переодеться с дороги. А теперь — первое впечатление испорчено. Для чего угодно это не так уж важно, но в масштабах конкретно этой встречи — это очень плохой знак. Так что Чимин надеялся покончить с этим как можно скорее и заполучить шанс на реванш. Но король, очевидно, забавлялся, глядя на него, и отпускать явно не спешил. — А может, ты просто боишься меня, оттого и дрожишь, как осиновый лист? Чимин молчаливо отрицает, качнув головой, и прячет руки поглубже в меховые рукава. — Не боишься? Тогда взгляни на меня. Хочу убедиться, что Мун Гван если и скупец, то хотя бы не лгун, и ты действительно так красив, как мне было обещано. Голос короля был на удивление мягок, и приказ прозвучал так, что больше походил на просьбу. Не грубый, и не нежный, в нём была слышна и усталость, и насмешка, и даже смирение. Но Чимин не знал, что ждать от него, вдруг он играет, забавляется, как хищник со своей добычей? Действительно ли король хочет посмотреть на него из интереса или собирается взглянуть ему в глаза прямо перед тем, как убить. Страшные истории о короле сопровождали его всю дорогу, и теперь он должен покорно возвести глаза и встретиться наконец с героем всех этих историй. Но он солжёт, если скажет, что и сам не мучился от любопытства. Оно было почти равно его страху. — Как угодно, Ваше Величество, — отвечает Чимин после мгновения метаний, и, собрав остатки гордости, поднимает на него взгляд. Ни шороха, ни звука не было слышно вокруг. Время будто остановилось. Король разглядывал его, Чимин разглядывал тоже, раз наконец представилась возможность. Глаза напротив ничего не выражали, словно давно омертвели для всех чувств, кроме презрения. Но губы короля распахнулись на вдохе, и он растерянно заморгал. Что ж, не он один был удивлён. В Ширре Проклятого короля описывало не так много людей, мало кому довелось хоть раз увидеть его. Кто-то говорил, что он страшен, как сама смерть, кто-то — что у него клыки вместо зубов, и глаза как бездонные дыры, а через прозрачную кожу видно текущую по его жилам воду. Поговаривали, что он сын сильфиды и водяного дракона, что его волосы, словно живые, могут схватить за горло и задушить того, на кого король посмотрит гневно. Но все эти сказки объединяло одно: шрам на его лице, уродливый и страшный, который кровоточит и никогда не заживает. За это короля и прозвали Проклятым, считая, что сама судьба наказала его уродством за его жестокость. Прав был Тэхён, что слухи надо надвое делить. И всё равно будет далеко от правды. Король оказался до невероятного красив. Истинный сын Севера… Чёрные меха на его плечах создавали впечатление, будто в них обрядили живую статую с бледной кожей и белыми, лишёнными всякого тёплого оттенка, длинными волосами. Острый взгляд чёрных глаз резко контрастировал с нежной формой губ и лица. И только шрам был единственным цветным пятном во всём этом. Шрам, бугрящейся воспаленной полосой пересекающий правую бровь и глаз, от самого лба и до середины щеки. Шрам ужасный и уродливый, но ничуть не умаляюший ледяной красоты короля Кели. Наверное, удивление так ярко отразилось на лице Чимина, что король без труда прочёл его чувства. И засмеялся. Правда хрипло и жёстко, будто не смеялся уже очень давно. — Что, я не оправдал ожиданий? Думал увидеть здесь монстра на троне, сына водяного дракона, или как там говорят… Каждый раз меня это так забавляет! А когда смех его поутих, король чуть прищурился и даже подался вперёд. — У тебя странные глаза. Никогда не видел таких среди келийцев. Цвет небес… Откуда? Твоя мать иностранка? Смешение родов тебе ценности не добавит, но это не столь важно. Простое любопытство. — Моя мать тоже из рода Пак, Ваше Величество, смешения родов не было, — отвечает Чимин, немного растерявшись. — Видимо, дар самих Небес? — Безусловно… — уголок губ короля дёргается вверх в усмешке. — Так, значит, ты и правда омега? — Так и есть, Ваше Величество. — В наших краях я ни разу не встречал мужчин-омег. Интересно… На самом деле, его сущность — одна из причин, по которой Чимин не стал кем-то вроде его отца и братьев, например, чиновником при дворе или воином. Из-за внешности, слишком мягкой, почти женской, он всегда был диковинной вещицей. В детстве это задевало, потом перестало, а совсем недавно стало поводом для гордости. В своих талантах к музыке и танцам он не находил ничего постыдного, хоть братья и потешались над тем, кем он должен был стать — игрушкой для королевского двора. Но Чимин бы сотню раз переродился омегой, лишь бы не стать таким же, как они. Худшей участи, чем уподобиться им, он даже представить себе не мог. Пока братья прожигали свою жизнь с выпивкой, продажными женщинами и в бесконечных интригах двора, он совершенствовался и впитывал в себя лучшее от наставлений матери и учителей, становясь кем-то по-настоящему ценным как для других, так и для самого себя, в конце концов осознав, что он — это не только его сущность. Но король, очевидно, судил пока лишь по обложке. — На самом деле, в обмен на мир я ждал настоящих даров, понимаешь? — признаётся он, вальяжно откинувшись назад. — Табунов лошадей, которыми так любит хвалиться Мун Гван, золото или рабов, которые построили бы мне новый дворец. Я ждал чего-то ценного. — Он снова взглянул на Чимина, остро и пронзительно. — А мне прислали тебя. Кто ты такой? Ошибка природы, которую выдают за драгоценность? Чем ты так ценен, что ваш король посчитал уместным вместо действительно полезных подарков прислать мне именно тебя? Рокот его голоса вонзился иголками в кожу и мысли. От ответа на этот вопрос напрямую зависит его дальнейшая судьба, и Чимин сглотнул, не в силах противостоять страху. Прямо сейчас его могут отослать с объявлением войны Ширре, могут казнить, а могут и принять. Нужно только убедить короля в том, что он действительно ценнее каменьев, ценнее лошадей, золота и рабов. И если Проклятый король не падок на искусство, то… — Ваше Величество, — собравшись с духом, отвечает он. — Наши лошади, конечно, прославились своей силой, выносливостью и верностью наездникам. Но ни одна из них не сможет развлечь своего наездника в моменты грусти, тоски или радости. И наши рабы и мастера искусны, но их сотни есть и здесь. И на золото можно купить множество вещей, но на него нельзя купить ум, талант или красоту. — Хочешь сказать, нет никого умнее, талантливее и красивее тебя? То, что в Кели нет мужчин, которые бы развлекали меня или танцевали на моих пирах вместо женщин, это верно. Но я в них и не нуждаюсь. Я всё ещё не вижу, в чём твоя ценность, Пак Чимин. Не он первый, не он последний насмехается над ним. Танцевать на пирах вместо женщин… В этом нет ничего постыдного, но каждый раз это непроизнесённое, но уловимое пренебрежение всё равно задевает за живое. А сейчас даже придаёт смелости. Безрассудной смелости, быть может, но от неё руки наконец перестают дрожать, лицо вспыхивает, а подбородок гордо вздёргивается. — Сколько бы я ни говорил о своих талантах, это всё равно что пытаться описать вкус кокоса человеку, который никогда его не пробовал. Кокос для него тоже будет всего лишь странным, непонятным, бесполезным каменным плодом с пальмы, пока он его не вкусит и не оценит лично для себя. — Ты сравниваешь себя с кокосом? — откровенно насмехается король. — Занятно… Значит ли это, что я должен разбить тебя, чтобы узнать твой вкус? Ответить Чимин не успевает, король с очередным утомлённым вздохом машет на него рукой. — У меня и так множество рабынь, которые могут развлечь меня и без тебя, я знаю их на вкус и всем доволен. Музыканты сыграют и споют мне свои баллады, танцовщицы увеселят взор. У меня нет нужды в ком-то вроде тебя. — Ваше Величество… Чувствуя, как надежда утекает песчинками сквозь пальцы, Чимин решает использовать последнее, что осталось, чтобы убедить короля дать ему шанс, — умолять. — В вашей власти отказаться от меня, отослать, и сделать это никогда не поздно. Вы могли бы сделать это прямо сейчас и пойти войной на мои родные земли и короля, который из всех своих ценных вещей и людей выбрал именно меня, ныне — вашего покорного слугу. Но также в вашей власти дать мне хоть одну возможность убедить вас в том, что я не просто так был выбран в дар! Что я действительно стою больше золота, лошадей и рабов, которые могли бы прислать в знак мира и процветания наших королевств. Я смиренно молю вас всего об одном шансе, Ваше Величество… Всего об одном. Позвольте мне хоть раз проявить себя, и вы не останетесь недовольны, могу поклясться в этом собственной жизнью. Чимин больше не мог видеть лицо короля, опустив глаза долу, но снова чувствовал его взгляд на себе. Он почти ощутимо скользил по коже. Жадный, пытливый, ледяной. Разве королю стоит хоть что-то — просто дать ему шанс?.. Чимин сложил на коленях руки и, затаив дыхание, ждал ответа. Ждал достаточно долго, чтобы потерять надежду. — Не пойму, наивный ты или правда не понимаешь… — бормочет король почти неразборчиво, после чего шумно вздыхает и хмыкает: — Но смелость достойна похвалы. Как быть с тобой дальше, я решу не сейчас, а пока можешь остаться. Ёнджун! Через неприметную боковую дверь в зал заглядывает уже знакомый Чимину слуга, что провожал их, и с готовностью ждёт приказа. — Распорядись, чтобы Пак Чимину выделили личные покои и подали ужин пораньше. И пусть растопят там камин посильнее, — добавляет король, снисходительно взглянув на Чимина. — Наш гость с Юга и не привык к суровым кельским холодам. Слуга молчаливо кивает, и пока Чимин осознаёт, что сказанное королём означает, что его помиловали и приняли ко двору, король обращается уже к нему. — Ты не глуп, это я прекрасно вижу. Но всё ещё не верю, что ты можешь стоить целого королевства. В любом случае… добро пожаловать в Кель, Пак Чимин. Всё, в чем будешь нуждаться, говори слугам, и не беспокой меня, пока я сам тебя не позову. — Ваше Величество! — прижав к груди ладони, Чимин падает в земном поклоне, чувствуя, как сердце его бьётся где-то в горле. — Благодарю вас, Ваше Величество! Но король резко обрывает его порыв, взмахнув рукой. — Единственное, за что ты сейчас должен быть благодарен, так только за то, что твоя голова пока у тебя на плечах, а не едет ответным подарком обратно к Мун Гвану. Ступай. Пока на плечах… Он сказал — пока на плечах. — Слушаюсь, Ваше Величество… — отвечает ему Чимин уже не громче шёпота, и липкий холодный страх возвращается и вновь пробирает его до костей. Со всей грацией, на какую был способен после услышанного, он почтительно кланяется и поднимается с колен, чтобы покинуть тронный зал вместе со слугой. Шорох шагов по ковру шепчущим эхом отражался от стен, вонзаясь в мысли. Мерещилось, будто это души убитых здесь подданных взывали к единственной живой душе в этом чертоге… Есть ли в этом дворце хоть одно место или человек, не внушающие страх? Двери за спиной затворяются, а Тэхён, ждущий всё это время снаружи, настороженно вглядывается в его лицо, сдерживая явно рвущиеся из него вопросы. Пока на плечах. А надолго ли это «пока»? Тэхён мягко берёт его за руку и молча тянет по коридору за одним из приставленных слуг. Чимин покорно идёт следом. Он не уверен, что если бы Тэхён его не вёл, то сам бы он мог сделать хоть шаг от этих дверей.

***