Роза Проклятого короля

***

Прямо из Золотого зала, словно из райских хором в адские подземелья, Чимина под руки приволокли в темницу. Страх вкупе с неизвестностью о собственной участи заставляли тело крупно дрожать, хотя больше виной тому был зябкий холод и сквозняки, гуляющие по подвалу. Осколок, забитый в пятку, напоминал о себе острой болью, стоило только наступить. Чимин старался держаться и сохранять остатки достоинства, чтобы не скулить от боли, но его вывели так быстро, не дав даже обуться… Хоть бы рана не воспалилась. Ему ещё нужна его нога. Получится ли упросить привести сюда лекаря? Но, едва войдя в тюремные подвалы, стало ясно — вряд ли. Никогда в жизни ещё не приходилось ему бывать в столь ужасном месте. И дело не в отсутствии как такового света или ужасном холоде, а в боли и унынии, пропитавшем весь воздух здесь. Сюда отправляли медленно умирать, и никто не станет слушать мольбы или просьбы. А он обречён провести здесь всю оставшуюся ночь. Может, и следующий день. И будет томиться здесь, пока король не соизволит вновь вспомнить о нём — о жалком непокорном слуге, осмелившимся перечить ему и так легкомысленно опозорившим беспрекословность его власти. Наверняка со своей свитой король будет дальше пировать и упиваться вином остаток вечера, совсем о нём позабыв… Они проходят мимо камер с заключёнными. На него бросают хмурые злые взгляды, от которых пробегает липкий холод по коже. Кто-то спит или без сознания лежит избитым. Но, к удивлению Чимина, они не останавливаются здесь, а идут дальше. Он оглядывается. Его не собираются запирать ни в одной из пустых клеток. Куда же тогда они идут? Длинный коридор из решётчатых стен остаётся позади, они проходят ещё немного дальше, мимо закрытых темниц, теперь уже больше похожих на комнаты с небольшими окошками в дверях. Но и здесь они не останавливаются. В конце концов, Чимина заводят в пустующую комнату в самом конце коридора, толкают вперёд и запирают дверь изнутри. Стражники остаются с ним. Что-то это всё далеко от приказа короля… Чимин быстро оглядывается. На стенах развешены плети, в углу в чане с водой стоят розги. Стол завален верёвками и разного вида орудиями. Для пыток, мгновенно понимает он. Посреди всего возвышается деревянный столб с прицепленными к нему кандалами, рядом с которым ровным строем выставлены палки. — Нет, нет, стойте! — Чимин начинает пятиться назад и упирается спиной в этот самый столб. — Стойте! Король приказал запереть, он не отдавал приказ об исполнении наказания! — Молчать! — рявкает один из стражей, и, грубо толкнув его в плечо, развернул лицом к столбу и схватил за руки. Кандалы оплели запястья так быстро, что Чимин и дёрнуться не успел. Рубашку на нём без всяких церемоний разорвали, никак не реагируя на его рьяные протесты и попытки вывернуться, а волосы перекинули вперёд, оголяя спину. Чимин зажмуривается и пытается хоть на каплю подавить оглушающий страх, от которого задыхается и не может даже закричать. Надо потянуть время, может, кто-нибудь из попавшихся им на пути слуг или стражей заподозрит неладное и доложит королю? Потянуть время, потянуть время… — Вы совершаете ошибку, — бормочет он, судорожно соображая. — Он не приказывал… — Мы оба слышали, как он вменил тебе сто палок за твою дерзость. — Он не отдавал прямого приказа, велел лишь запереть меня! Если вы так пытаетесь выслужиться перед ним… — Пытаемся, да, и шанса не упустим, — перебивает его страж и хватает за подбородок, шипя ему в лицо: — Думаешь, сможешь нас уболтать, схитрить? Король пьян, вот и позабыл отдать приказ, но обязательно вознаградит нас за сообразительность. — Я отдан королю в услужение согласно мирному договору, без его прямого распоряжения вы не имеете права даже прикасаться ко мне, — рычит Чимин, сжав в кулаках натянутые цепи кандалов. — Я требую меня отпустить! — Ты глянь, какие мы важные! «Согласно мирному договору», — чванливо передразнивает его стражник и звучно сплёвывает себе под ноги. — Чушь этот ваш договор. Думаешь, ты заслуживаешь какого-то особого отношения, раз король зовёт тебя своим гостем? Ты, жалкая ширрийская крыса… Да ты шпион, как пить дать, все это знают. Вот и посмотрим, как ты теперь запоёшь. Неприкасаемый он, видите ли. — Нарушив приказ короля, вы никак не получите его расположение, — пытается вразумить их Чимин, — вы только заслужите его гнев на собственные головы! — Не тебе нас учить. Мы лучше знаем нашего короля, чем ты. Радуйся, что он не убил тебя на месте, может, этот мирный договор и правда чего-то стоит… А то бы головушка твоя уже слетела с плеч и стала подставкой для его сапог. Страж отпускает его с ядовитой усмешкой на лице. Чимин, поджав губы, сдаётся. Слушать они больше не станут. Дубари твердолобые… Сбежать не выйдет, остановить самовольный приговор стражи — тоже, и некого даже позвать на помощь. Подземелье находится так далеко от жилых покоев и залов, чтобы ни один, даже самый громкий крик, не был услышан во дворце и не нарушил покой придворных. Он должен просто пережить это, надеясь лишь на то, что стражи потом получат по заслугам. И что после всего на его спине не останется шрамов. В мыслях всплывает исполосованная шрамами спина Тэхёна… — Эта подойдет. Позади Чимина раздаются шаги. Кто-то из стражей пару раз ударяет палкой об пол со звонким стуком. Чимин сжимается, сдавив цепи в кулаках покрепче. А спустя мгновение спину обжигает удар, и стены разносят эхом его крик. Первый. Второй, третий, четвёртый… Чимин не успевал и вдоха сделать. Грубый голос считающего удары стража впивался в сознание вместе со свистом палки перед тем, как его оглушало болью. Но вскоре всё смешалось. Свист. Четырнадцать. Свист. Пятнадцать… Пальцы разжались. Ноги подкосились, и он повис на кандалах. Он перестал кричать, из горла вырывались хрипы. Он пытался дышать. Короткий вдох. Удар, выдох… Не терять сознание. Он умрёт здесь. Сто ударов для его спины — самая настоящая казнь. Свист. Двадцать восемь. Свист, двадцать девять. Он не выдержит… Загрохотала под яростными ударами дверь темницы. Просвистев в воздухе, палка ударила вполсилы и остановилась. — Кто? — рявкает страж, кажется, прямо над ухом. Чимин жмурится, вздрогнув. — Ваш генерал, черти драные, живо отворите!!! Пока стражи, вполголоса переругиваясь между собой, отошли, Чимин сделал мучительный вдох. Попытался было встать, пересиливая адскую боль в отбитых рёбрах, но так и не смог. Заскрежетал замок, заскрипела дверь. Генерал, или кто бы ни был тот стучащий в неё изо всех сил, ворвался внутрь. Нет, это не он, голос не его… Кто-то ужасно злой и громкий, но Чимин был так рад его появлению, что сквозь рвущиеся из груди рыдания силился поблагодарить. Но лишь застонал, надрывно и отчаянно. Лязг металла, чей-то вопль отразился от стен… Всё стихло. Кандалы расстегнулись. Чимин судорожно уцепился за столб, онемевшие руки заскользили по гладкому дереву вниз, а ноги его уже не держали. Но падения не было. За мгновение, как его голова встретилась с каменным полом, кто-то подхватил за плечи и не дал упасть. Над ним склонился призрак. С белым лицом, окружённым сиянием и блеском, и с чёрными, страшными глазами. Призрак спрашивал что-то, но в ушах шумело громче его голоса. Слёзы мешали его разглядеть, а потом он и вовсе исчез. Всё исчезло. Сознание наконец поглотила желанная, безболезненная пустота.       

***

       — Тише, тише… Не суетись, я только наложил припарки. Веки будто свинцом налились, и голова кружилась так, что к горлу подкатила тошнота, но Чимин сделал усилие и на миг открыл глаза. Он должен был убедиться, что это не сон. Он в своей постели. Лежит на животе. На спине что-то мокрое и тёплое, пахнет травами. На запястьях повязки. Тэхён сидит рядом, уставший и глядящий на него так жалостливо, что даже страшно. Спина-то не болит… Неужто переломан хребет? Или экзекуция ему только приснилась? Но зачем тогда припарки? Протянув руку, Тэхён отводит волосы с его горящего лба и сокрушённо вздыхает. Чимин терзался в догадках. В конце концов, он открыл рот, чтобы просто спросить обо всём, но губы онемели и язык едва ворочался, так что он с трудом едва смог выговорить: — Не болит… Тэхён снова вздохнул, качнув головой. — Конечно, не болит. Ты бредил, всё говорил о белом призраке, и лекарь дал тебе понюхать какой-то дым. Сказал, это поможет от боли, чтобы ты мог поспать. Но к утру действие пройдёт… Тогда и будет больно, не стал он договаривать, но ясно было и так. Тусклый свет лампы выхватывает из темноты груду тряпок на полу. Ткань пропитана кровавыми разводами. Тэхён прослеживает за его взглядом и отвечает быстрее, чем Чимин находит силы спросить. — Король сказал, ты наступил на осколок, когда танцевал. Стекло забилось слишком глубоко, пришлось делать надрез, чтобы вытащить, и зашивать. Но шрама не должно остаться, лекарь хорошо постарался. — А спина? Тэхён вновь мотнул головой и утомлённо прикрыл глаза. — Слава Богу, кожа нигде не лопнула, там только синяки. Но они ужасны, Чимин… Уйдёт не одна неделя, чтобы залечить их. Лекарь велел, по крайней мере, три дня лежать и не вставать. Да ты и не сможешь. — Главное, шрамов не будет, — вздыхает Чимин с облегчением, и даже находит силы грустно усмехнуться: — Я же должен быть красивым для короля. Тэхён закатывает глаза и поправляет ему одеяло повыше, чтобы накрыть поясницу. — Нашёл, для кого стараться… Я и не знал, что король может так грязно браниться! Причём клял он, на чём свет стоит, больше всех именно тебя, а не стражей. Ещё что-то говорил про какое-то там золото и, мол, таких несносных выскочек, как ты, во всей Кели не сыскать. Это если культурными словами. Чимин хмыкает, прикрыв глаза. В сон клонит просто ужасно, и Тэхён так нежно гладит его по волосам… Так матушка делала, когда он долго не мог заснуть. Но было ещё кое-что, вопрос, который мучил, и Чимин хотел знать ответ сейчас. — Как он узнал? — Кто? — Король… как узнал про стражников?.. — еле-как выговаривает Чимин. — А, ты об этом… — Тэхён хмурит лоб, неопределённо пожав плечом. — Там столько сплетен и слухов, что трудно разобраться. Говорят, кто-то из гвардейцев генерала видел, как тебя волокли в пыточную, и доложил ему на случай, если это было сделано без его ведома. Слуги между собой шепчутся, что король, как услышал об этом, пришёл в такую ярость, что рванул к темницам вместе с генералом и стражников зарезал на месте. Стало быть, так и есть… Когда он принёс тебя, его руки были в крови. Я испугался, но он сказал, что кровь не твоя… Белый лик призрака. Чимин помнит лишь очертания, но было ли это лицо короля? — Он убил их, — шёпотом подтверждает Чимин слухи. Он помнит крики перед тем, как его освободили. И то ли это действие дурмана в его голове, то ли он действительно так возненавидел своих мучителей, но мысль о столь скором и жестоком отмщении за свои муки не показалась ему плохой. В чём он сразу же себя укорил. Это дурман виноват. Он бы никогда не пожелал кому-то смерти, даже им… — Они поплатились жизнью за то, что причинили тебе боль. И так будет с любым, кто ещё посмеет прикоснуться к тебе хоть пальцем, — заключает Тэхён, кивнув. — Теперь все во дворце знают, что ты неприкасаем. Король ясно дал это понять. Все считают, что ты для него что-то значишь… Чимин проваливается в тревожный сон, так и не услышав последних его слов.              

***

              Пробуждение уже утром не предвещало для Чимина ничего, кроме нестерпимой боли, попыток Тэхёна заставить его хоть немного поесть и желания заснуть и больше никогда не просыпаться. Но его уныние разбавил своим внезапным появлением король. — Ваше Величество! — воскликнул Тэхён, с испугу едва не выронив чашу со свежим лечебным отваром. В сопровождении двух стражей из постоянной охраны, даже не постучав, в покои вошёл король. А за ним — слуги, несущие тот злосчастный сундук разбойничьего золота. Сундук поставили у стены рядом с платяным шкафом, после чего носильщики, откланявшись, удалились, а стражей король взмахом руки отправил за дверь. — Пришёл проведать, — коротко объясняется он, обращаясь к Тэхёну, подумав, что Чимин спит. Хотя после грохота, с которым он ворвался в спальню, и мёртвый бы проснулся. — Как он? Лекарь Чон ещё не приходил? — Приходил, принёс мази и оставил все указания, — отчитывается Тэхён. — Обещал и вечером тоже заглянуть. Чимин попытался привстать с постели, чтобы выразить своё, может, и совершенно ненужное королю, почтение, но с треском провалился и тихонько застонал. И попробовал ещё раз. Король, глядя на его потуги, закатил глаза и очень тяжело вздохнул. Вид у него был, словно за всю ночь он и глаз не сомкнул. — Лежи, Бога ради… Но Чимин сжимает зубы и с третьего раза наконец встаёт, кланяясь, как подобает. Взопревший, лихорадящий и как никогда далёкий от привычного ему изящества, в халате, мокром от лекарственных повязок, он чувствует себя просто жалким. И это последнее, что он хотел бы вызывать у короля. Жалость. Он просто обязан был встать, хотя бы из собственной гордости. — Доброго дня, Ваше Величество. Его учтивость не была оценена по достоинству. — Тебе было велено не вставать три дня, — огрызается король на его приветствие. — Ладно мои слова, но указания лекаря для тебя тоже ничего не значат? Будешь брыкаться, велю тебя привязать! Ляг в постель, сейчас же! — Как прикажете, — цедит Чимин и не без труда забирается обратно под одеяло. Да, этот реверанс, может, и вышел неуклюжим, но по крайней мере его гордость не была попрана его слабостью. Тэхён помог ему накрыться и поправил волосы, а король отвернулся к окну, сурово сцепив руки за спиной, ссутулился и вновь вздохнул. Так измученно, как будто это его избили прошлым вечером. У Чимина это вызвало усмешку. Честное слово, он и сам не понимал, почему. Может, действие дурманящего дыма ещё не прошло? Он попытался спрятать смех за покашливанием, и снова охнул. Рёбра прострелило болью. — Кто бы мог подумать, что ты готов заступиться грудью за кучку никчёмных рабов, — произносит король, так и стоя к нему спиной. — Ты ведь говорил, что ценнее любого из них. Ценнее даже золота! Разве не твои слова это были? — Мои, — не отрицает Чимин, — но речь шла о талантах, а не о цене жизни как таковой. Я считаю, что каждая жизнь стоит одинаково. Моя ничуть не дороже любой другой, а тем более не стоит нескольких, будь то даже самые низшие рабы. — А что насчёт моей? Чимин тянет губы в слабой улыбке. Вопрос с подвохом слишком очевидным, чтобы ответить на него прямо. — Но вы ведь тоже человек. Король насмешливо фыркает и наконец оборачивается к нему. — Как тонко подмечено. Да, я тоже всего лишь человек, — кивает он. — Но ты не прав в том, что каждая жизнь стоит одинаково. Не ты определяешь ценность собственной жизни. Её определяют люди, готовые пожертвовать собой за тебя. Или убить за тебя. Чимин вздрогнул. Мурашки пробежали по коже от этого пронзительного, тёмного взгляда. Король уже убил за него. Вчера вечером жизнь Чимина приобрела цену в две прерванные жизни стражей. Пока он молча обдумывал этот факт, а король так же молчаливо наблюдал, как до него доходят эти слова, Тэхён засуетился с лекарствами, не в силах спокойно стоять в столь напряжённой тишине. Король зыркнул на него, кивнув на дверь. — Оставь нас. — Ваше Величество, позвольте остаться, я должен… — Не стоит брать пример с твоего господина и препираться. Вон, я сказал. Побледнев в то же мгновение, Тэхён робко поклонился и вышел. Они остались одни. И Чимин прекрасно понимал, почему Тэхён просил у короля остаться — тот выглядел достаточно свирепо и ожидать от него можно было, чего угодно. И вот ещё один человек, готовый пожертвовать за него своей жизнью: Тэхён не раздумывая бросился бы защищать его, даже если бы сам король приставил меч к его груди. Тэхён всегда защищал его. Три жизни. Если считать короля, который готов если не пожертвовать, то убить за него, и даже уже убил, — четыре. Оглядевшись вокруг, король по-хозяйски прошёлся по комнате, всё ещё давая ему время осмыслить эти страшные выводы. Он заинтересованно остановился перед столом с большим зеркалом и шкатулками с украшениями, подобрал длинную жемчужную серьгу, задумчиво разглядывая и вертя перед лицом. Чимин следил за его почти неслышными шагами, пока король не фыркнул и, оставив серьгу в шкатулке, снова подошёл к окну. Сегодня Тэхён не стал раскрывать шторы, чтобы не дать мелким сквознякам проникнуть в спальню, но король категорично раздвинул их и открыл форточку. — Здесь всё пропахло болезнью, — ворчит он, морща нос. — Твой слуга плохо выполняет свои обязанности? Чимин, кроме запаха трав, никаких других не чувствовал. Наверное, король их и имел в виду. — У меня жар, а холодный воздух может ухудшить моё состояние. — Затхлый воздух может ухудшить твоё состояние. Ты теперь во всём будешь со мной не соглашаться? — усмехается он, но форточку всё же закрывает, а шторы оставляет чуть приоткрытыми. — Знаешь, непослушание — твой главный недостаток. Это уже седьмое откровение, которое я нахожу в тебе, и мне определённо не нравится этот оттенок твоего вкуса. — Седьмое? — Седьмое, — король кивает. — Позволите узнать об остальных шести? — вопрошает Чимин, лукаво улыбнувшись, и король в ответ вновь закатывает глаза. — Напрашиваешься на похвалы? — Лишь хочу увидеть себя вашими глазами, — кротко отвечает он. Король осуждающе мотает головой, но усмешка на его губах явно не выражает недовольства. — Твоя бесспорная красота, — перечисляет он всё же, загибая пальцы, длинные и тонкие, словно у музыканта. — Омежья сущность. Острый ум, крепость духа, верность себе. И изящество, невероятную прелесть которого я удостоился наблюдать вчера. Чимин слышал много похвал своей красоте. Признаться, он успел к этому привыкнуть, редко когда кто-либо мог смутить его. Но отчего-то произнесённые королём, эти слова заставили его щёки вспыхнуть. — Но твоя упёртость… — цыкает король раздражённо, — так глупа, так нелепа. Пожалуй, ты никакой не кокос, а фруктовый пирог, в который зачем-то добавили чеснока. Мне не нравится. — Вы только что сравнили меня с пирогом? — вздёргивает брови Чимин. С губ срывается смешок, а король глядит на него с такой задорной искоркой в глазах, будто и сам вот-вот засмеётся. — Ты первый сравнил себя с едой. Я лишь расширил твою мысль. Пожалуй, это было впервые, когда Чимин увидел его искреннюю, по-настоящему тёплую улыбку. И она ему невообразимо шла. — В тебе столько совершенно ненужной смелости и наглости, — произносит король, но уже без злобы. Это звучало, как сожаление. — И эта наивная жертвенность… Быть может, виной тому дурное воспитание? — Простите, Ваше Величество, что создал о себе такое впечатление, — извиняется Чимин, пристыженно опустив глаза, но всё ещё улыбаясь. Король на это не отвечает, но подходит и укрывает его поверх одеяла шерстяным покрывалом, сложенным в ногах. После чего садится на край постели и разглядывает так, будто видит его впервые. Сонливость возвращается в самый неподходящий момент, Чимин бы хотел ещё поговорить, хотел удержать внимание, которого так долго желал от короля, когда ещё представится такая возможность? Но глаза слипались, и он не мог этому сопротивляться. — Дурной… — слышит он тихое бормотание. — Дурное воспитание, дурная наивность. Тебя не научили ценить собственную жизнь… Ответить на это было нечего. Да и извиняться за то, какой он есть, не имело смысла, пусть Чимин и не был согласен с этими словами. Возможно, он даже был немного оскорблён, так как всегда считал, что воспитание его напротив — было безукоризненным, множество учителей и его собственная мать занимались им, обтачивали, ограняли, как алмаз. Он никогда не считал своё воспитание дурным. Но королю Кели, судя по всему, его качества не казались достоинствами, раз называл их так. Либо у них тут какие-то другие, свои ценности, и милосердие, сострадание и людские жизни в их число не входят. — Король Мун Гван интересовался, пришёлся ли мне по душе его подарок, — вкрадчиво делится с ним король. — Знаешь, что я ему ответил? — Боюсь даже предположить, — вздыхает Чимин, сонно взглянув на него из-под ресниц. — Полагаю, ты ошибёшься, так что томить не буду. Король весь как-то подбирается и со сдержанной улыбкой отводит взгляд на собственные руки. Как будто смущается поделиться своим ответом. — Я сказал ему, что по достоинству оценил твои таланты. Что ты стал прекраснейшим развлечением для меня. И что он, и правда, не мог преподнести мне лучшего подарка во имя мира и процветания наших королевств. Ты принят ко двору, Пак Чимин. Теперь и ты — прими меня, как своего нового короля. Чимин искренне удивлён таким словам. После всего, что случилось вчера… На миг даже кажется, что король шутит! Но его глаза, в которых смущения было столько, что трудно было даже поверить, с каким холодом он смотрел на него ещё вчера и даже минуты назад, — доказывали всю искренность его слов. — Всего лишь раз я станцевал перед вами, а уже успел заслужить такую похвалу? — Чимин отчего-то тоже чувствует смущение. Улыбка короля теплеет. Будто даже того не осознавая, он тянется к лицу Чимина и касается ладонью его щеки, так осторожно и ласково, словно его кожа — это хрупкий, нежнейший лепесток. Чимин под этой крошечной лаской жмурится и плавится почти по-настоящему. Ладонь у короля оказалась такой горячей, что когда он убрал её, след тепла остался на лице вспыхнувшим румянцем. — Ещё успеешь… — томно вздохнул он. Смелости так и не нашлось на то, чтобы вновь открыть глаза, а потом и сонливость взяла верх. Мысли о короле тихим речным потоком проплывали в голове, одна за другой. Король мягко гладил его по спутанным волосам до тех пор, пока он совсем не заснул. Всего лишь мгновения, но растянувшиеся на грани сна и яви в томительную бесконечность. Даже во сне сердце Чимина трепетало от этих прикосновений.

***