Роза Проклятого короля

***

День сменился бессонной ночью. Ночь — новым утомительным днём. И каждый был похож на предыдущий: завтрак, смена повязок, чтение, затем обед, недолгий сон и снова чтение, а перед сном — ужин и натирание мазями. И, казалось, конца-края этому не видать. Прошла целая неделя, прежде чем Чимин смог наконец подниматься с постели почти что без чужой помощи и осторожно, не наступая сильно на раненую ногу, бродить по коридору перед обедом, пока в покоях проветривали и убирали. Тэхён старательно подлечивал его под руководством лекаря. Втирал в спину, как было наказано, особую лечебную мазь со змеиным ядом, следил за раной на ноге. И спустя ещё неделю Чимин поправился достаточно, чтобы чувствовать себя почти здоровым. Правда, лишь телом. Что удручало сильнее всего — король больше не навещал. Всё вернулось на круги своя, как будто не было ни пира, ни дня, когда, смущённый собственным порывом, король сидел на краю его постели. Чимин вновь чувствовал себя позабытым и неугодным, а искра волнения, что загорелась от проявленной со стороны короля заботы, давно потухла и всё больше казалась каким-то миражом. Выдумкой его истосковавшегося по вниманию сердца. Надежда на то, что в этом дворце ему найдётся место, угасала с каждым днём. Только приходы лекаря были отдушиной: Чон Хосок был удивительным человеком, пожалуй, единственным, чья улыбка и подшучивания напоминали о доме своей теплотой и участливостью. Но это было явлением нечастным и довольно коротким. Душа его была опустошена. И съедало её не только отношение короля или болезнь, и даже не вынужденное заточение в собственных покоях. После случившегося несчастья в нём поселился некий страх. Он был едва ли не самым сильным, что Чимин испытывал за всю свою жизнь! И, может, кому-то он мог показаться глупым и надуманным, но для Чимина это было сродни концу всего. Он боялся посмотреть на себя в зеркало. Из страха увидеть себя изувеченным, собственное отражение стало запретом. Знание о собственной красоте всегда сопровождало его, в этом была заключена большая часть его уверенности и шарма! Он мог часами любоваться собой, дотошно выискивать малейшие недостатки, чтобы сразу же их исправить. Или просто прихорашивался, примерял наряды, танцевал перед зеркалом… Лишиться этого было сродни потери чего-то жизненно важного, как потерять руку или зрение. Он не чувствовал себя собой, словно жил в кошмарном сне. Он боялся увидеть изъяны, которые могли остаться с ним на всю жизнь. Боялся увидеть неисправимое уродство на своём теле. Зеркало стало ему врагом, и Чимин избегал смотреться в него всё то время, что болел, даже несмотря на любопытство, гложащее его. Страх был сильнее. Тэхён хоть и говорил, что всё не так уж плохо, что синяки уже начали светлеть и чёрных пятен почти не осталось, но в это верилось с очень большим трудом. Боль-то не прошла, спина всё ещё ныла, как проклятая, стоило поднять руку и даже просто повернуться вбок. А значит, болеть ещё было чему. И в отражении он увидел бы не себя, нет. Отражение показало бы его сломанным. Испорченным. Однако в один из вечеров любопытство наконец взяло верх. Улучив редкий момент одиночества, когда Тэхёна не было рядом, Чимин зажёг лампу на туалетном столике и впервые за почти две недели решился взглянуть на себя. Спустил с плеч ночную сорочку, оставив её на поясе. Зажмурился и, набравшись смелости, обернулся к зеркалу через плечо. Кошмар. Это был настоящий кошмар… Тошнота скрутила живот. Стиснув зубы, Чимин сразу же отвернулся, едва подавив желание сию же секунду прекратить эту пытку над собой. Нет, хватит! Пора уже принять данность, смириться, сколько можно бегать от собственного отражения?! Он должен взять себя в руки. Какие бы ни были, все эти синяки сойдут, и он будет выглядеть, как и прежде. Чимин долго убеждал себя в этом, заставлял самого себя в это поверить, и, в конце концов, собрался с духом и вновь взглянул в отражение. И всё же это отвратительно… Багровые вперемежку с синими и зеленоватыми, полосы от палки смешивались на спине в какой-то до омерзения страшный узор. Чимин всё смотрел, смотрел, и смотрел… Заставлял себя смотреть, смаргивая слёзы. А потом всё показалось вдруг… не таким уж и страшным? Некоторые синяки ещё оставались пугающе лиловыми, но по большей части и правда начинали сходить, желтея по краям и уменьшаясь. Чимин осторожно надавил на лопатку, где проступало самое большое бордовое пятно, — больно, но терпимо. Пройдёт время, и оно совсем исчезнет. Всё это исчезнет. И следа не останется. — И правда, у страха глаза велики… — прошептал он, натянуто улыбнувшись себе в зеркало. — Глупый… Что ты наделал? Как нелепо было всё это время бояться. Самого себя бояться! И проведя в примирении с собственным отражением долгие минуты, Чимин осознал кое-что поважнее: пока он барахтался в жалости к себе, вся красота увядала, подобно засыхающему цветку. Уныние. Оно уродовало похуже любых телесных ран. Все эти дни спал он плохо, ел мало, да ещё и перестал выходить на прогулки (мог, хотя бы, дышать у окошка! но он и этого не делал!). Всё, что он делал, — это ныл, стонал и с каждым днём всё больше дурнел. Он помнит своё тело стройным, кожу румяной, волосы были подобны драгоценному шёлку. А сейчас что? Рёбра некрасиво выпирают. Щёки впали, кожа, лишённая солнца и свежего воздуха, стала совсем бледной и безжизненной. Волосы и того хуже… хорошо, если не спутались в колтуны. И это не болезнь сделала его таким. Это жалость к себе и собственная трусость! Жалкий… Таким он себя видел, чувствовал, таким и был. И слава Богу, что король не навещал его! Чимин со злостью схватил гребень со столика и сел на пуф, чтобы причесаться, убрать волосы в простую косу и оценить нанесённый собственным малодушием ущерб. От его прежнего сияющего вида, щепетильно поддерживаемого годами, казалось, не осталось и следа! В ход пошли все имеющиеся на столе бутылочки с эликсирами, стоящие столько времени без дела. Он остервенело втирал в кожу настой из розы, жасмина и ромашки, пока щёки не стали красными от трения, растирал маслами шею и грудь, втирал в потрескавшиеся губы медовый бальзам, и ещё долго сидел так, с укором глядя самому себе в глаза. И пока что с большим трудом узнавал в этом осунувшемся лице и потухшем взгляде прежнего идеального себя. Но дал слово, что больше никогда в жизни не позволит себе так опускать руки.

***

Окончательно окрепнув, Чимин не без удовольствия вернулся к прогулкам в дворцовом саду. Зима набирала силу, и сад уже почти весь занесло снегом. Деревья совсем облетели, пруд пока ещё не заледенел, но корки льда по краям означали, что скоро и он покроется белоснежным ковром. Даже без ярких красок, любоваться тут было чем, тем более после столь долгого заточения в четырёх стенах. Да даже если б было нечем, лекарь Чон перед уходом каждый раз наказывал ему побольше дышать свежим воздухом. А кроме сада гулять тут больше было негде. Первое время Тэхён прогуливался вместе с ним на случай, если он вдруг почувствует слабость и нужно будет отвести его отдохнуть. Потом Чимин стал гулять один. И, надо сказать, он долго сопротивлялся уговорам всё-таки заглянуть в подаренный королём сундук. Лишь когда Тэхён заверил, что все танцовщицы и музыканты с того пира действительно живы и здоровы, Чимин наконец согласился принять королевский подарок. Среди вещей больше всего ему приглянулись не кольца и не изысканные диадемы, а белая песцовая шуба с муфтой и подбитые изнутри мехом высокие сапоги, казавшиеся совсем новыми в отличие от всех старомодных и вычурных вещей из этого сундука. Так что задерживаться на прогулках было теперь нестрашно — меха защищали от сильных порывов ветра, руки в муфте приятно утопали, и в сапогах ноги больше не мёрзли. Теперь бродить вокруг пруда и между деревьями в саду он мог, сколько душе угодно. И в этом была цель не только лишь выполнять наказ лекаря. Пойти к королю лично Чимин не осмеливался, но втайне надеялся, что, быть может, они вновь смогут случайно пересечься в саду? Если, конечно, король выйдет на прогулку в то же время, что и раньше. Но король так и не появлялся. Чимин почти отчаялся. Огорчался каждый раз, когда под настойчивые требования Тэхёна возвращался, так и не дождавшись. Старался убеждать себя, что всё это от большой занятости делами королевства, что король вовсе и не обязан искать с ним встречи. Но обида всё равно капля за каплей наполняла сердце. Всё больше казалось, что его попросту избегают. И невольно думалось, что это из-за того, что король видел его таким больным и слабым, и потому больше не желал его звать. Он сказал: «Ещё успеешь», но Чимин в этом всё больше сомневался. Оттого было неприятно и, возможно, немного больно. Самую малость. Но он понимал, что винить тут, кроме самого себя, ему больше некого. — Чимин, еда уже стынет, — окликает его Тэхён, походя на нахохлившегося воробья в своей вязаной накидке на плечах. — Пора возвращаться, ты гуляешь уже слишком долго, а день сегодня совсем непогожий. Вот-вот буря начнётся! Пойдём. — Ещё немного, — Чимин говорит ему это уже в третий, кажется, раз. Сегодня воздух и правда заметно похолодал и обдавал морозом щёки и руки, заставляя кутать их в муфту поглубже. Но уходить не хотелось. Было предчувствие, что король именно сегодня придёт в сад. Впрочем, это предчувствие было у него каждый раз… Не желая поддаваться, Тэхён упорно стоял и ждал его, давя на совесть своей дрожащей на ветру фигуркой, но Чимин всё равно махнул ему возвращаться обратно без него. — Я посижу ещё немного и приду, обещаю. Проворчав что-то неразборчивое себе под нос, Тэхён всё же сбежал, оставив за собой дорожку следов на толстом снегу. Чимин со вздохом возвёл глаза к небу, придерживая меховой капюшон. Тэхён прав, скоро начнётся метель: грозные тучи нависли совсем низко, и усиливающийся колючий ветер щипал щёки так, что они уже начинали неметь. В Ширре никогда не бывает таких суровых зим, даже на пике холодов на земле всегда найдётся зелень. А в Кели слой снега ложился таким толстым пушистым ковром, что в него можно было провалиться по колено, благо хоть тропинки в саду старались расчищать каждый день. Но когда в эти края заглядывало редкое нынче солнце, то белизна превращалась в рассыпанные повсюду алмазы, и Чимин соврёт, если скажет, что после такой красоты ширрийская зима ему нравилась больше. Если б ещё не было так чудовищно холодно… Порыв ветра бросает в лицо снежные иголки, заставляя спрятать нос в высокий воротник шубы и вздрогнуть всем телом. Пожалуй, и правда пора возвращаться. Не хватало ещё подхватить простуду. А предчувствие вновь его обмануло… Чимин поднимается со ступенек мостика, на котором сидел, отряхивает шубу от налипшего снега и тоскливо глядит на совсем уже безжизненный пруд. Он знает, что вернётся сюда завтра. И послезавтра. И ещё через день. Возможно, так и пройдёт его жизнь, но надежда умирает последней, правда же? Терпения и упорства ему не занимать, так, может, однажды они себя окупят. Или нет… Был ли он хоть когда-нибудь настолько бесполезен, как сейчас?.. Что же, вот и очередная тема для размышлений, на которые у него впереди уйма свободного времени. Погрузившись в нерадостные думы о собственной участи во дворце Проклятого короля, Чимин неторопливо побрёл к выходу из сада. — Уже уходишь? Чимин вздрагивает от оклика, чуть не поскользнувшись на обледенелой ступеньке. Вслед раздаётся смешок. Сердце Чимина делает кульбит и замирает, когда он оборачивается на этот звук. В чёрных длинных мехах, словно величественный ворон, укрывшийся от холодов своими крыльями, с другого конца моста к нему неторопливо приближался король Мин Юнги собственной персоной. Впервые совсем один, без свиты или стражи. Поверить трудно. В тот момент, когда он совсем отчаялся… Уж не сон ли это?.. — Ваше Величество, — выдыхает удивлённо Чимин и кланяется ему, на что удостаивается короткой улыбки. — Уже уходишь, Пак Чимин? — повторяет король свой вопрос. Чимин настолько увлечён его разглядыванием, что кивает не сразу, запоздало осознавая, что вопрос, собственно, не риторический. — Да, пожалуй, — заторможенно кивает он. — Метель начинается. — И правда… — хмурится король, мельком взглянув на небо. — Как жаль. А я надеялся, что ты составишь мне компанию. Сад сейчас выглядит удручающе пустым, не то, что летом или весной, и гулять по нему совсем неинтересно. Но твоё присутствие бы скрасило эту прогулку. Король снова выглядел усталым. Но в последнюю их встречу под его глазами не было таких теней, и скулы не были так остры. Чимин припоминает и то, что за время его болезни в залах не звучала музыка и не устраивались пиры и охоты. Всё как-то затихло, присмирело. И причин тому он не понимал, но надеялся, что это обычное явление здесь, и что нет особого повода для такой резкой перемены в повседневной жизни дворца. Но, по всей видимости, причина была. И короля она вымотала дальше некуда. — Если вам угодно, я с радостью составлю вам компанию, — сочувствующе отзывается Чимин. — Думаю, есть ещё немного времени, перед тем как начнётся вьюга. Вскинутая ладонь тут же обрывает его рвение. — Не стоит. Побереги здоровье, мой лекарь не всесилен, знаешь ли. А твои щёки говорят о том, что на сегодня с тебя явно хватит свежего воздуха. Король усмехается со снисходительным выражением и приглядывается, обводя его фигуру сверху до низу. — Это из сундука? Белые меха тебе к лицу. И размер впору пришёлся, надо же, какая удача. — Из сундука, — кивает Чимин, смущённо потупившись и разглядывая пышные рукава. — Просто удивительно, что шуба подошла, как будто по мне сшита! И сапоги тоже… — Да… Просто удивительно. Улыбка на его губах показалась до странного лукавой, а взгляд довольным. И вдруг всё стало ясным, как Божий день. Разве бывают такие совпадения? Можно было и догадаться, что нет. И ничего удивительного тут не было, потому что шуба и сапоги действительно были сшиты по его меркам, и то, с каким нескрываемым удовольствием король наблюдал за переменой в его лице от пришедшей на ум догадки, это только доказало. — Вы очень щедры, Ваше Величество, — решил поблагодарить Чимин после долгого обмена взглядами. — Нет, вовсе нет. Какая же это щедрость, — отрицает король, но таинственная улыбка выдавала его с головой. — В Кели меха необходимость, а не роскошь. Но я рад, что мой подарок пришёлся тебе к лицу и по сердцу. — Любой ваш подарок будет мне к лицу и по сердцу, — учтиво отвечает Чимин, ощущая вновь то затапливающее и столь непривычное смущение от такого внимания. И он либо сходил с ума, либо уже одичал от своего одиночества, раз столь простой знак внимания, как тёплая одежда, смог так вскружить ему голову. Король хранил молчание какое-то время, беззастенчиво его разглядывая и заставляя сердце Чимина взволнованно спотыкаться в груди. Он так давно не испытывал подобного волнения, а король не делал лучше, стоя вот так, на несколько ступеней выше него, и не сводя взгляда, тёплого и изучающего. Будто мысли пытался прочесть, залезть под кожу и заглянуть ему в самую душу. Было бы что там искать… — Честно говоря, я хотел спросить. Не хочешь отужинать со мной сегодня? — произносит король, звуча неуверенно и так несвойственно ему. — Мне давно следовало принести извинения за случившееся, тот вечер… не должен был закончиться твоим заточением, и… Это моя вина, что ты пострадал. Я хотел бы её загладить, если позволишь. Чимин набрал воздуха, чтобы не раздумывая ответить согласием, ведь этот вопрос — чистая формальность. Вот только он не сказал «поужинай со мной», а спросил. Не хочешь ли? Ошеломлённый не столько предложением, сколько чужой учтивостью и скромностью, Чимин так и застыл, позабыв и о колючем ветре, и о морозе, обо всём на свете. Король нисколько не нуждался в его прощении, и разве он должен спрашивать, не желает ли его же собственный слуга с ним отужинать, если сам он того хочет? Воля короля — закон, и у Чимина нет привилегии для отказа. Но он, тем не менее, спросил. И всё ещё внимательно ждал ответа. И Чимин, говоря по правде, хотел бы отказать. Не потому, что не желал разделить трапезу с королём, нет. Суть была лишь в поводе для приглашения — в качестве извинения. Чимину не нужны были извинения, всё случившееся было не больше, чем прискорбным недоразумением, которое хотелось поскорее забыть. Это не вина короля, и он и так уже более чем искупил какую бы то ни было вину, лишив жизни своевольных стражей, прислав своего личного лекаря и даже подарив-таки ему тот проклятый сундук с золотом. И он не казнил слуг, что самое важное. Чимину этого всего было более, чем достаточно. — Ты волен отказаться, — с усмешкой замечает король, подтвердив его выводы. — Это лишь предложение, не приказ. — Я не посмел бы отказаться, Ваше Величество… — бормочет Чимин, но лгать он никогда не умел, потому виновато опускает голову и замолкает. Как отказать так, чтобы это не было принято за грубость и неуважение? Он не знал. В приказах или просьбах господ он не должен проявлять волю, это одно из основных правил. А тут ему впервые дали свободу выбора. И кто? Сам Проклятый король. Кто бы узнал — не поверил… — Я слышу в твоих словах какое-то «но»? — насмешливо вздёрнув бровь, подталкивает король к продолжению. Чимин неуверенно вскидывает на него взгляд. Да будь что будет… — Только не сочтите за дерзость, Ваше Величество, я с удовольствием приму приглашение. Но был бы несказанно рад присутствовать на ужине всё же не как гость и не ради извинений, а как ваш покорный слуга. Чтобы развлечь вас, спеть или сыграть. В конце концов, за этим я и здесь… Что странно — на душе сразу стало легче после сказанного. Что ещё более странно — король не выглядел уязвлённым. Но был растерян теперь не меньше него, и в глазах его отразилось… одобрение? Или уважение? Нечто схожее, но до конца неясное. — Что ж, тогда приходи меня развлечь. Как угодно. За этим ты и здесь, верно говоришь… Чимин в ответ почтительно кивает ему и не может сдержать благодарной за такое понимание улыбки. Если бы задолго до всего этого ему кто-то сказал, что Проклятый король будет спрашивать в чём-то его разрешения, он бы назвал такового безумцем. Короли не считаются с мнением слуг, никого из них никогда не спрашивают о желаниях, не дарят несметные богатства, и тем более не извиняются за свои (а уж и за чужие — подавно!) ошибки. Все они только приказывают и повелевают. Но Проклятый король, тот самый, страшными сказками о котором запугивали народ в его родной Ширре, очевидно, далёк от понятия все, теперь Чимин это ясно видел. И чувство благодарности затапливало теплом его сердце. Там, где к горизонту клонилось солнце, его прощальные огненные стрелы пронзили облака и обожгли бледное лицо короля языками пламени. Его тёмные глаза поймали этот огонь и заискрились, они всё ещё были прикованы к Чимину, одаривая этой странной, незнакомой теплотой. — Ты, кажется, собирался уходить? Иди же, — король мягко улыбается ему спустя долгое мгновение тишины и кивает на тропинку, ведущую к арке выхода из сада. — Я пришлю за тобой своего слугу ближе к вечеру. Чимин низко кланяется, и король, не задерживая его больше, спускается по ступеням мостика вниз, чтобы продолжить свою прогулку в одиночестве. Лишь когда его тёмная фигура исчезла из виду, Чимин встряхнулся и почти бегом заторопился в свои покои. Тэхён будет злиться, но обед сегодня он пропустит. Нужно успеть слишком много, чтобы второй шанс, так щедро предоставленный ему королём, не был потрачен впустую.

***