Роза Проклятого короля

***

Менять одежду к ужину — дело обычное и, как правило, не занимает так уж много времени в любой обычный день. Но этот был исключительным. Это был шанс, второй шанс, и у Чимина не было права на ошибку! Так что на приготовления к грядущей встрече с королём у него ушло больше нескольких часов. И будучи не в силах ничего поделать с собственным волнением, Чимин подошёл к этому, возможно, даже с излишней тщательностью: принял горячую ванну, натёр кожу ароматными маслами, провёл добрую половину часа перед зеркалом, придавая красок лицу, а после ещё столько же потратил на выбор наряда. Зато над украшениями не пришлось думать ни секунды: выбор со всей очевидностью пал на жемчужные серьги, что зацепили внимание Его Величества, когда он единственный раз приходил навестить. И в конце всего, собственное отражение впервые за долгое время заставило Чимина улыбнуться. Он был похож на яркий цветок в расшитом бирюзовом платье. Блестящие чёрным шёлком волосы струились по плечам, серебряная заколка украшала две тонкие косы, скреплённые на макушке, а серьги красиво подчёркивали шею. С оживлённым блеском в глазах он красовался перед зеркалом, глядел с одного боку, с другого, и находил свой вид достойным похвал. Это придавало уверенности и сил, так нужных ему этим вечером, и каплю надежды найти в глазах короля искреннее любование.

***

К покоям короля Чимина сопроводил Ёнджун, личный его слуга, а когда Чимин робко ступил внутрь, тот с поклоном удалился, затворив за собой двери. Чимин остался один в пустой прихожей и нервно поёжился. Короля здесь не было, вероятно, он ещё не пришёл, так что выдалась минутка оглядеться вокруг. Безусловно, обстановка соответствовала живущей здесь королевской особе: покои поражали своей величиной, высотой потолков и изысканной мебелью. Однако зная любовь короля к золоту, Чимин ожидал увидеть здесь немного больше… богатств. Но так и не нашёл ни вычурных ваз, ни дорогих статуэток, ни гобеленов. Только полки, множество деревянных полок с искусной резьбой, заставленные книгами и свитками, которые заполняли каждое свободное местечко на них. На длинном столе из красного дерева с несколькими креслами вокруг высилась ещё одна горка книг и лежали принадлежности для письма, оставленные так, как будто их владелец внезапно куда-то отошёл. По стенам горело множество свечей в канделябрах, что вновь удивило: Чимин представлял себе покои короля мрачными, холодными, и никак не ожидал, что здесь окажется совершенно наоборот. И здесь определённо было теплее, чем в его собственных, втрое меньше по размеру, покоях. Справа, через чуть приоткрытую дверь, проглядывался край массивной кровати с балдахином — это спальня. Дверь комнаты слева открывала вид на сундуки и шкафы и служила гардеробной, по всей видимости. Прямо напротив входа располагалась ещё одна комната, обеденная, и, миновав прихожую, Чимин решил мельком заглянуть туда, где они с королём проведут сегодняшний вечер. И к огромному своему удивлению Чимин обнаружил, что она выглядела как… Как у него дома! Перед входом была расстелена половица, на которой следует оставлять обувь, а деревянный пол был поднят и отапливался, в чём он убедился, наклонившись и положив на него ладонь. На толстом ковре посреди комнаты уже были накрыты несколько низких круглых столов, вокруг самого большого из них была рассыпана горка шёлковых подушек. Это было так по-южному… Чимин поджал губы, ощутив прилив сжимающей сердце тоски. Но её быстро сменило недоумение: с чего бы королю Кели быть поклонником южных традиций? Но об этом стоит, пожалуй, не гадать, а спросить его лично. Вновь обведя взглядом пространство вокруг, Чимин пришёл к выводу, что король, несмотря на свою кажущуюся жадность до золота и богатств, всё же человек скромный. Или любящий скромность в убранстве, по крайней мере. Здесь было красиво, но всё это не выглядело вычурным или чересчур кричащим о богатстве, как было у его братьев, которые заставляли свои комнаты старинными вазами, статуэтками и прочим совершенно бесполезным, но баснословно дорогим хламом. Всё казалось исключительно нужным и необходимым, и, несмотря на величину, покои не выглядели пустыми. Хотя бы даже из-за книг, усеивающих каждый свободный уголок прихожей. Одна из них, раскрытая на краю стола, так и тянула в неё заглянуть. «Искусство и войны тысячелетия», прочёл на обложке Чимин, аккуратно перевернув увесистый фолиант. Наверное, увлекательное чтиво, тем более для величайшего завоевателя этого века… — Ничего увлекательного, скука смертная, — отвечают его мыслям откуда-то за спиной, — так что почитать не дам, даже не проси. Чимин аж подскакивает, чуть не выронив книгу из рук. — Ваше Величество, — поспешно кланяется он, скрывая за волосами щёки, тут же вспыхнувшие от негодования за своё излишнее любопытство. Отвечая усмешкой на его испуг, король прищурился и томно оглядел его с головы до пят. О, это то, чего Чимин так ждал… И, пожалуй, уверенного кивка и расплывающейся ещё шире улыбки на чужих губах ему более, чем достаточно, чтобы рассудить: его старания заметили и оценили по достоинству. Оставив комплименты при себе, король важно прошёл в обеденную и кивком позвал за собой. И, как Чимин и ожидал, он снял домашние туфли у порога, чтобы ступить на ковёр и, скрестив ноги, сесть за главный стол в окружении подушек. Всё это так не вязалось с привычными традициями Севера… — Проходи же, не стой, — настаивает король, заметив замешательство, с которым Чимин задержался в дверях. — Если бы я хотел видеть перед собой статую, то поставил бы её напротив, а не звал тебя. Нет права на ошибку, напоминает себе Чимин, а он совершает уже вторую оплошность. Нужно взять себя в руки. Чимин разувается на коврике у высокого порога, отодвигает подушки и усаживается за столом на коленях. Из-за отапливаемого пола здесь было ещё теплее, чем в прихожей, но свечей было не так много, оттого казалось, что они с королём сидели намного ближе, чем на самом деле. И он не сразу заметил за деревянной ширмой в углу неподвижно сидящую за музыкальным инструментом женщину. Вероятно, её тут и не было, когда он заглядывал сюда, а может принял за статую — в сером балахоне, с кожей бледнее даже чем у короля, её легко было спутать с каменным изваянием. Дождавшись их прихода, она ловко заиграла на струнах длинными пальцами что-то умиротворяющее и тихое. Боже… это же был каягым! Его любимый инструмент, Чимин играл на нём чуть ли не с детских лет! И снова это тоскливое чувство… Почему всё в этой комнате выглядело так, будто он снова в Ширре? Это так сбивало с толку и навевало невыносимую тоску по дому… Тем временем король откупорил бутылку вина. И уж в этот раз Чимин спохватывается вовремя, чтобы проявить услужливость и наполнить его золотой кубок первым, а после налил немного и себе. Вино — не самое лучшее лекарство от грусти, но оно хорошо притупляло тревожные мысли, которые, по всему видно, в последнее время одолевали короля. — Ты и правда как статуя, — ворчливо произносит он, взмахнув на Чимина пальцем со сверкающим на нём перстнем. — Неужели тебя надо снова заставить танцевать на стёклах, чтобы ты ожил? Чимин натягивает на лицо улыбку, делая вид, что принял это за шутку. Но разве он мог что-то поделать со своей боязливостью? Рядом с королём он просто не в силах был вести себя иначе, когда неверное слово или неверный жест могли стоить ему жизни. Будь это кто-то другой, — хоть король Мун Гван, хоть кто угодно с менее пугающим шлейфом слухов за спиной, — Чимин бы вёл себя иначе. А тут даже не слухи. В жестокости Проклятого короля Чимин успел убедиться воочию, и испытать её на своей шкуре не очень-то хотелось. Если за недостаточно умелые танцы он с лёгкостью приказал казнить своих же рабов и рабынь… Кто знает, может, бродить по двору и быть бесполезным было не так уж и плохо? По крайней мере, безопасно. А рядом с королём Мин Юнги он только и делает, что забывает о манерах, говорит глупости или столь же глупо молчит. Прямо как сейчас. Застыл, как жертва перед притаившимся хищником. Улыбкой обмануть короля не удалось, от его проницательного взора не скрыть было страх, затаившийся в сердце. И он негромко засмеялся, с усталостью вздохнув. — Я не собираюсь ни за что наказывать тебя, Чимин, тебе нечего бояться. Но до сих пор не пойму одного: с чего ты решил, что такой особенный? С чего это решил Мун Гван? Что в тебе такого выдающегося, никак не возьму в толк? Стоило ли на это отвечать, задумался Чимин. Хотя ему и не дали такой возможности. — Все эти речи о неимоверном таланте и искусности, о незаменимости… Согласен, — кивает король, неопределённо взмахнув рукой, — твои танцы нельзя сравнить ни с чем, что я видел за всю свою жизнь. Но в остальном ты… как будто искусственный? Как шёлковый цветок, красивый — глаз не отвести, но ненастоящий. И взор твой ледяной, и двигаешься как фарфоровая кукла, со всеми этими реверансами. Побудешь ты хоть наедине со мной более живым? Ты выглядишь куда живее, когда плачешь, умоляешь, или танцуешь, или даже сидишь в одиночестве у пруда. И я надеялся, что без чужих глаз ты снова оживёшь, но всё равно ты… Да, вот это выражение на твоём лице, — оживлённо тычет он пальцем. — Прекрати его делать. Ты смотришь на меня так, как будто я собираюсь тебя убить прямо сейчас! Перестань. Чимин растерянно хлопает глазами, а волнение, с которым он пытался справиться, едва лишь переступив порог этих покоев, вдруг начало покидать его, словно испаряясь с кончиков пальцев. Он и не думал, что король настолько… проницателен. Чимин старался изо всех сил, чтобы не выказывать страх в его присутствии, но разве он был настолько очевидным? — Простите, я… — Не смей! Верни обратно это растерянное выражение на твоём лице, уж оно лучше, чем виноватое. Чимин вдруг прыскает со смеху и тут же спохватывается, прикрывая ладонью рот, но и тут король его одёргивает: — Убери сейчас же руку! И Чимин повинуется, хотя смех никуда не делся, и губы его выдают всё его смущение с головой. — Быть не может, что это я вижу? — наигранно удивляется король. — Настоящая улыбка или вновь притворство? — Простите меня, — уже без капли сожаления хихикает Чимин. — Я ведь прежде не имел чести находиться с вами так близко… Мне жаль, что я до сих пор так и не показал себя с лучшей стороны, как тот, кто должен быть усладой для вашего взора. Но наши встречи всегда так коротки, и это первый раз, когда я имею честь присутствовать перед вами и говорить с вами дольше нескольких минут. — Засчитаю как достойное оправдание, — фыркает король, отсалютовав ему кубком, из которого отпил вина. — И ты не можешь не знать, насколько ты красив, Пак Чимин, так что это уже само по себе услаждает мой взор. Но… это как смотреть на скульптуру. Понимаешь? Я бы наслаждался твоим присутствием куда больше без страха в твоих глазах и вечного желания показать своё благородное воспитание. — Приложу все усилия, чтобы это исправить, — заверяет Чимин с кротким кивком. Король, казалось, хотел добавить что-то ещё. Но осмелился лишь несколько мгновений спустя, когда вина в его кубке почти не осталось. — Тот случай на пиру… Клянусь, это что-то из ряда вон. Стража, как правило, слушает меня беспрекословно, но… Со скорбным вздохом он отвёл мутный взгляд на собственные руки, на усеивающие пальцы перстни, которые, казалось, хотел снять, но передумал. И отвлёкся на очередной глоток вина, чтобы продолжить уже намного тише. — Словами не описать, как я испугался, когда доложили о том, что тебя увели в пыточную… Я этого не приказывал! Я всего лишь хотел припугнуть тебя за твой дерзкий язык, но и представить не мог, во что это выльется! Ты не создан для таких наказаний, ты… Ты вообще не создан для наказаний. Такой тонкий даже для женщины-омеги, ты в танце будто воспарил! Клянусь, на мгновение я поверил, что ты выпустишь крылья и взлетишь под самые своды Золотого чертога! И я так испугался, что они сломали тебя… Молился, чтобы лекарь не нашёл в твоём теле сломанные кости. — Отрадно слышать, — шепчет Чимин неровным голосом, — что вы так волновались о жалком, непокорном слуге, который посмел перечить вам и дерзить на глазах у придворных. Он так тихо сказал это, что за музыкой было едва ли слышно. Но король услышал каждое его слово. — Ты непокорный, точно. Но жалкий — никогда. Напряжённое молчание не длилось долго. Король раньше, чем Чимин успел, сам наполнил свой кубок и едва притронулся к тушёному мясу на блюде, как вдруг громко стукнул приборами по столу и прорычал: — Да и к чёрту этих подданных. Все мои советники считают, что ты засланный шпион Мун Гвана, но я в это не верю. И слава Богу, что за мной последнее слово, потому что будь их воля — тебя бы тут уже давно не было. Да и в живых тоже. И, веришь или нет, я бы казнил тех слуг, не пожалел бы, но то, как ты вступился за них… Ни один из них не пошёл бы на такую жертву ради тебя — чужеземца, унизившего их своим талантом, а ты ради них рискнул пойти против моей воли! Удивить меня мало кто способен, но ты сделал это, Пак Чимин… Они обязаны тебе жизнью за каждый свой лишний вдох на этом свете, и я сдержал слово и не казнил их лишь зная, как это расстроит тебя. Но больше не делай так. — Впившись в него взглядом, король словно заклинал: — Ты не знаешь этих людей. Никого в этом дворце не знаешь и не ведаешь, что говорят их поганые языки за твоей спиной. Так что не обесценивай себя, не жертвуй больше ради кого бы то ни было из моих подданных. Это глупая жертва. — Ваше милосердие… не знает границ, — всё же выдавливает Чимин в ответ, гулко сглотнув и потянувшись к вину чуть дрожащей рукой. Значит, придворные говорят о нём? И не самые хорошие вещи, надо полагать, раз даже короля это так возмущает. — Моё милосердие? — невесело хмыкает король. — Твоё. Уж точно не моё. Король больше не продолжал этот разговор. Чимин надеялся, что и не продолжит, уж слишком много внимания было оказано его персоне, когда это он здесь должен его оказывать. Всё это волнение за него, эти разговоры с ним как почти с равным, — то, с чем Чимин никогда не сталкивался, и всё больше от этого терялся. Но, возможно, как раз этого от него и ждали? Простого присутствия рядом, без манерности и почтений. Его Величество, кажется, очень нуждался в самом обычном человеческом общении с кем-то. — Ты отличаешься от всех, кого я когда-либо знал за всю свою жизнь, Пак Чимин, — прерывает его мысли король, улыбнувшись со странной нежностью. — Такая хрупкая сущность омеги, красота, грация… Это сбивает с толку. И ты всегда пахнешь розами, я мог бы проследит твой путь по дворцу по одному лишь шлейфу этого аромата. Как же так? Ты ведь не женщина, как ни посмотри… Усмешка тронула губы короля. Его язык немного заплетался, и слова вышли какими-то размытыми и шипящими, как мысли вслух. Но он явно ждал ответа. — Я ведь должен пахнуть приятно, а не… вонять, — морщит Чимин нос, не сумев подобрать другого подходящего слова. Король в ответ на это так засмеялся, как будто услышал презабавную шутку. — Так вот, в чём причина твоей изнеженности: в том, как тебя растили? Тебя заставляли следовать женским правилам о красоте, видя в тебе лишь сущность омеги, и совсем загубили в тебе мужественность, так? — Не скажу, что считаю это изъяном, но и достоинством тоже… Я такой, какой есть, и это уже не изменить. Задумчиво покрутив в руке вилку с нанизанным кусочком баранины, Чимин решительно отправил его в рот. Есть не сильно хотелось, да и мясо он никогда особо не любил, но оскорблять своей придирчивостью не хотелось. — И всё же, — качает головой король, тихо посмеиваясь, — ты не похож на обычного мужчину. И на женщину тоже. Кто же ты такой? Чимин неловко жмёт плечами, подбирая правильные слова, чтобы объясниться. — Красота бывает разная… Но если говорить в общем смысле слова, красота — это искусство, это совершенство во всём, а красивый человек — воплощение этого искусства и совершенства. И не имеет значения, что скрывается у меня под одеждами. Я не должен быть ни мужчиной, ни женщиной, ни альфой или омегой, а просто… — Просто кем, диковинкой? Красивой живой вещицей? Король насмешливо вздёргивает бровь, а Чимин хмурится. Слова о нём как о вещи невольно напомнили о насмешках братьев и презрительных взглядах отца. Но всё же… — Наверное? — потерянно отвечает он. А разве ему когда-то говорили, кем именно он должен быть или кто он есть? Что он должен делать и как себя вести — да, но не то, каким он должен быть человеком. Есть танцоры и актёры, есть музыканты и поэты, есть просто слуги, а он должен был уметь всё это и даже больше. Изысканный, ухоженный, покорный и приятный глазу — те качества, которые закладывали в него с младых ногтей и до самого отъезда в Кель. В детстве он только и любил, что петь песни, плести венки и упоённо танцевать с соседскими девчушками в саду, и когда матушка обратила внимание отца на это, заставляя принять наконец решение, как же им воспитывать их необычного сына, — отец только отмахнулся и дал волю делать с ним что угодно, лишь бы Чимин не мельтешил своей природной слабостью перед его глазами. В конце концов, матушка и занялась его воспитанием. Чимин никогда не мог догнать своих братьев по росту и силе, но образование его было в сто крат тяжелее и обширнее, чем у них. Из него сотворили нечто совершенно непривычное для людских закостенелых взглядов и традиций. Так что, возможно, диковинка — и правда подходящее название для кого-то вроде него. Просто раньше Чимин не особенно задумывался об этом. Да и не было свободного времени, чтобы хоть что-то о себе думать, когда весь день — это сплошь танцы, музыка, учёба и учителя, и повторяемое ими раз за разом «лучше, лучше, сделай это лучше!». Чимин готовился уйти ко двору короля Мун Гвана и развлекать его своим присутствием на радость и гордость матери, это стало бы достойнейшей благодарностью за все её труды. Но до конца всё же никогда не думал о том, кем же в итоге он будет там? Что будет делать, когда начнёт стареть? И какое после этого ждёт его будущее? Об этом и не нужно было думать, пока король Мин Юнги сам его не навёл на эти мысли. И, углубившись в них, Чимин растерял всякий аппетит. — Ты поёшь? — отвлекает он вдруг. — Твой голос звучит красиво, даже когда ты просто говоришь. Должно быть, ты умеешь петь. — Умею, — кротко улыбается Чимин, радуясь, что наконец сменилась тема их не самой жизнерадостной беседы. — Тогда спой мне. И вновь — это не приказ. Голос короля мягкий и тихий, с ленцой, навеянной вином. Играющая на каягыме женщина будто и не слышала их, продолжая наполнять покои нежным переливом струн. Чимин уловил медленный и немного грустный тон мелодии и позволил своему голосу слиться воедино с ним в балладной песне. Король внимательно слушал, не сводя с него томного взгляда, полулёжа на подушках. А вскоре песня Чимина так увлекла его, что его глаза прикрылись. Он улыбался и покачивал головой в такт, расслабленный и довольный, и Чимин был рад дать ему это наслаждение. Он наконец почувствовал себя нужным. Мелодия звучала так похоже на некий лесной мотив, что можно было легко представить себе рассеянный солнечный свет, танцующих сильфид среди изумрудной листвы и щебет птиц. Шелест деревьев, потревоженных прохладным ветром… Чимин тоже прикрыл глаза, наслаждаясь гармонией голоса с прекрасным инструментом. Ему ведь всегда так нравилось петь, и так давно не было возможности насладиться этим занятием! Под плавно сменившуюся музыку Чимин вспомнил другую песню — балладу о воине, оставшемся единственным непобежденным на поле брани, о том, как яростно воткнул он свой меч в сырую от пролитой крови землю, оглядел павших соратников и печалился, что не был убит вместе с ними в бою. Чимину нравилась печальная, но полная чувств лирика этой песни. Но посреди последнего куплета король взмахнул рукой, веля остановиться. От взгляда Чимина не укрылась его попытка незаметно вытереть глаза. — Достаточно, Гымджа, сыграй что-то повеселее. Та кивнула молчаливо, и комната наполнилась новой приятной мелодией. — Продолжишь? Понимающая улыбка тронула губы Чимина, он кивнул и влился в новую песню. Ему когда-то очень нравилась баллада о пастухе, встретившем у реки водяного духа в женском обличье. Её прекрасный голос и лицо покорили сердце пастуха, и он бросил своё стадо, чтобы уйти под воду вместе с ней и до конца жизни любить её одну. Слова здесь не были весёлыми, но, в конце концов, эта песня была о бессмертной любви, о вере и преданности, о жертвенности и награде за неё. В сказочных песнях Чимин всегда находил то, чего иногда так не хватало ему самому в настоящей жизни — простой возможности выбирать. Ах, иногда он даже мечтал оказаться этим самым пастухом из песни… Чтобы его не трогали никакие другие заботы, а всю жизнь можно было бы уложить в сомкнутые ладони — настолько мало требовалось бы от него. Но это всегда оставалось лишь в его мечтах. И король со столь же мечтательным выражением на устах дослушал эту песню и, когда голос Чимина мягко стих, оставляя после себя тихий звон в воздухе, довольно закивал. — Красивый голос. — Чимин благодарит его смущённым поклоном. — Дивная песня. А ты слышал когда-нибудь легенды о водяных духах Запада? — Нет… никогда не слышал о таких. Король таинственно улыбнулся, взглянув на окно за спиной Чимина. Снег шёл целый день, и до сих пор белые хлопья медленно падали снаружи, всё толще укрывая землю сверкающим одеялом. Тихо потрескивали поленья в камине. Чимин невольно присел на бедро и опёрся на руку, теряя равновесие, но сил сидеть безукоризненно ровно на коленях совсем не осталось. После вина, хоть и выпил он совсем немного, его всегда неумолимо тянуло ко сну. — Я бывал в разных странах и слышал много легенд… — рассказывает король, сохраняя задумчивость. — На Западе нет сказаний о водяных духах, как у нас, но есть легенды о сиренах. Они тоже женщины, как дух из твоей песни. И говорят, что они зачаровывали моряков, сидя нагими на скалах и завлекая своим пением. Несчастные моряки бросались за ними в море, прямо за борт корабля, но сирены не забирали их, чтобы одаривать любовью в своих подводных царствах, о, нет. Знаешь, что они делали? Чимин мотнул головой и пугливо съёжился, уже предугадывая ужасную судьбу моряков в зловещей ухмылке короля. — Топили. А потом скармливали своим плотоядным отпрыскам. Прервавшись на глоток вина, он ненадолго умолк, и Чимин скорее неосознанно, чем по своему желанию, в очередной раз наполнил его золотой кубок. — Какая страшная легенда… — бормочет он спустя время, решительно подмяв под себя подушку и устроившись поудобнее, раз вечер приобрёл такое томное настроение. — Это ещё цветочки, по сравнению со сказаниями о левиафанах и других подводных тварях… Ещё я слышал о женщинах с рыбьими хвостами, что выныривают погреться на берег и расчесать свои длинные волосы, и поют, приманивая путников в свои сети. Их называют русалками. Странно, что и тех, и других объединяет то, что они были голыми, — фыркает король. — Поговаривают, что от их пения корабль, словно околдованный, находил прямо на скалы или мель и терпел крушение, а весь экипаж тонул вместе с ним. Но полагаю, это просто попытки оправдать неумелых рулевых. Да и подводные течения бывают непредсказуемы и опасны, и не все корабли с ними справляются. Сам же я, за все свои плавания, ни разу не видел вживую никаких сирен или русалок. — Быть может, они топят лишь тех неумёх, что не способны управиться с кораблём? Их проще сбить с курса и заманить в свои подводные обители, — шутливо предполагает Чимин. — Наверное, — с улыбкой соглашается король с ним. — Или от долгого воздержания разум моряков мутился, вот они и представляли себе обнаженных дьяволиц на скалах. И сходили с ума, как заблудшие путники в пустыне от жажды. Звучит больше похоже на правду. Эти истории заставили Чимина ненадолго задуматься и замолчать. Мелодичные звуки музыки продолжали звучать и успокаивать душу. — Ты умеешь играть? — интересуется король, и Чимин, проследив за его взглядом, понимает, что речь о каягыме. — Да, — уверенно кивает он. — Это мой любимый инструмент. — Тогда сыграй. Гымджа, дай ему место. Женщина тут же перестала играть и отвела руки от инструмента, поднявшись, чтобы уступить ему. Но, подойдя к ней, Чимин нахмурился, краем мысли отметив, что за весь вечер она и слова не проронила и ни разу не ответила королю на его повеления обычным для слуг «слушаюсь» или «да, Ваше Величество». — Она нема, — объясняет король, замешательство Чимина не скрылось от его взора. — И она не рабыня, её связывает далёкое кровное родство с моей семьёй, так что не удивляйся ничему. Ей даже позволено не кланяться в моём присутствии, если это успокоит твою педантичность. Что ж, это всё объясняло. Но теперь встревожило другое: стоило ли вообще прикасаться к инструменту? Чимин мялся, так и не решаясь. Одна только мысль о том злополучном вечере… Не прикажет ли король и эту женщину наказать, если он окажется лучше неё? В игре на каягыме он даже учителей своих превзошёл, кто знает… — Поверь, как бы хорошо ты ни сыграл, ей ничего не грозит, — вновь угадывает его мысли король, насмешливо вздёрнув бровь. — У меня тоже есть сердце. К тому же она, вероятно, единственная из всех моих подданных, кто не в силах сказать о тебе ни единого дурного слова, что уже делает ей честь. Так что выброси из головы все свои глупые страхи и сыграй мне наконец. Я теряю терпение. Чимин рассеянно кивает, сдерживая улыбку. Даже не спросив, король дал ему всё, чтобы он был уверен в сохранности жизни этой немой музыкантши, и теперь Чимин мог со спокойной душой сесть за инструмент. О, как ему этого не хватало… Пальцы любовно огладили натянутые струны — те отзывались на малейшее касание. Хороший каягым, с довольством отметил Чимин, начиная извлекать из него первые созвучия. Думая о том, как бы развеять тоскливый осадок после рассказов о горе-моряках, Чимин вспоминал и наигрывал несколько приятных мелодий, лёгких, как пение птиц на восходе или переливы листвы на ветру жарким летним днём. Такой теплоты, пусть и в прогретом каминами, но всё равно вечно холодном дворце, временами очень не хватало. — А играть и петь ты умеешь? — интересуется король, расслабленно лёжа на подушках и подперев голову рукой. И Чимин сразу легко запел, наслаждаясь долгожданным, самым его любимым занятием — музыкальным искусством. Пел он о женщине, превращённой в синицу и заточённой в золотой клетке, но так полюбившей принца, который поймал её и заботился о ней, что от любви к нему чары рассеялись, и она превратилась обратно. Принц взял её себе в невесты и любовь их была вечной, как сама жизнь, и крепкой и сладкой, как вино. Чимин пел ещё и ещё, вспоминал самые разные песни, которые так любил, совершенно забывшись в музыке, растворившись в ней, будто в воде. Она уносила его мысли, заботы, тревоги. Он мог бы играть так вечность… — Мне нравится, но достаточно, — прерывают его посреди начала новой баллады. — Ты умело играешь, но пока оставь музыку Гымдже и садись, поешь ещё вместе со мной. Ты почти не притронулся к ужину. Чимин даже не пытался скрыть своё негодование в тяжёлом вздохе. Он ведь только-только разыгрался… Но пришлось оставить каягым его владелице и покорно вернуться за стол. Он уже собирался попробовать одно из пряно пахнувших рыбных блюд, когда король пододвинул к нему кубок, полный чуть не до краев. — Выпей сначала. — Но я же почти не ел, — хмурится Чимин, на что король нетерпеливо цыкает. — Опять будешь пререкаться? Я велел тебе выпить, значит, пей. До дна. Даже если опьянеешь. Может, этого я и добиваюсь? Так нельзя, забилось набатом в голове, Чимин знал точно, что опьянеет даже с полкубка, а что говорить о целом! Но он покорно выпил всё мелкими глотками, не скрывая дрожи от крепости напитка, сморщившись и тут же чувствуя, как прокатился по горлу огонь. Неправильно так пить. Но короля это веселило, так пусть будет, как ему угодно. — Вот теперь ешь, да поживее, — удовлетворённый выполненным приказом, король пододвигает поближе выбранное им блюдо, хотя Чимин не сказал бы, что после такого смог бы осилить много. Нескольких кусочков рыбы и половины и так небольшой порции риса со специями хватило, чтобы почувствовать себя пресыщенным. А спустя какие-то минуты тело словно онемело, и так стало тепло и сонно, что горка из подушек всё больше казалась самой прекрасной и желанной вещью в этом мире. — Можешь прилечь, если хочешь, — украдкой предложил король, пристально наблюдая за ним. Это не было приказом, Чимину был дан выбор, и, возможно, это было проверкой на выносливость или ещё что-то там, но с наливающимся свинцом телом это заботило уже меньше всего. Чимин упал на подушки и едва не застонал от счастья. И вот так, лёжа на боку, на тёплом полу и с мягким шёлком под щекой его неумолимо тянуло заснуть. Музыка звучала в голове как колыбельная… Он даже не заметил, как от духоты развязал пояс своего платья. Как оголились щиколотки под поднявшейся тканью, а руки безвольно опали над головой. Зато кожей прекрасно чувствовал такую необходимую прохладу из чуть приоткрытого окна. И когда только оно открылось?.. — Теперь, в блаженном забытьи, ты больше похож на красивую диковинку… Когда так сильно пьян, что уже ни один король не сможет заставить тебя встать на колени. Таким ты нравишься мне больше, Пак Чимин… На губах короля покоилась мягкая улыбка, взгляд скользил по его телу в распахнутых шелках, смоляным волосам, рассыпанным на плечах и подушках, пышущему румянцем лицу с расслабленной улыбкой. Чимин со стоном вздохнул и тихо, грустно усмехнулся. — Милосердие господина ничуть не уступает жестокости… Господин мучает меня в этих стенах, не зовёт меня, чтобы развлечь, совсем не зовёт… — бессмысленно шепчет он и обиженно дует губы. — Я бесполезный слуга, самый бесполезный во дворце, неугодный… И зачем только я здесь нужен? — Может, не здесь, но мне нужен, — отвечают ему столь же тихо. Но король явно недооценил острый даже в таком пьяном помутнении слух Чимина. — Не нужен. Это ясно как день. — Даже на смертном одре ты будешь препираться со мной? — фыркает чужой смешок где-то на краю сознания. — Только если на то воля короля… Так беззаботно и легко он давно себя не чувствовал. Наверное, это было неправильно, но Чимин обнял одну из подушек и прижал к груди, впервые позволяя себе смотреть на короля так, что в любой другой раз это казалось бы совершенно непристойным. — Столько времени прошло, а позвали вы меня лишь сейчас. Мне любопытно, кто же всё это время развеивал вашу тоску? — Вино, музыка… — вяло отмахивается король. — И женщины, наверняка. — Нет, — усмехается он краем губ, будто услышал несусветную глупость. — Только не женщины. — Почему? — Они имеют свойство отвлекать всё внимание на себя, а я не могу себе этого позволить. Так что, нет. — И нет ни одной омеги, кто была бы определена вам в супруги? — допытывается Чимин. — У многих правителей судьба решается ещё с детских лет, и жён им выбирают их родители… — Я сам себе правитель и господин. Король суровеет, но потом его хриплый тихий смех вдруг раздирает возникшую тишину. — Да и кто, скажи, пойдет замуж за короля-тирана? Любая омега умерла бы от страха от такой участи. Я же знаю, что говорят обо мне люди. Чимин слабо хмыкает, сонно жмурясь. — Вы могли бы принудить? — И в чем смысл такого брака? Ни любви, ни ласки, один только страх. Страх… Чёрт бы его побрал. Выглядя разочарованным, король измождённо вздохнул, подложив под голову ладонь. Его светлые волосы покрыли шёлковые ткани и рассыпались по ковру, а ворот кафтана распахнулся, обнажив шею. Кожа казалась призрачной на фоне чёрного шёлка одежд. Своим едва ли трезвым умом Чимин вдруг подумал, что это странно — его кожа всё же слишком белая для обычного человека даже из таких холодных мест, как Кель. И только сейчас он заметил, что музыка перестала звучать. Гымджа незаметно оставила их одних. — Все меня боятся. Подданные, народ. Даже ты, хоть и совсем меня не знаешь. — Так и есть, — Чимин легко пожимает плечами, отрицать это было глупо. — О вас ходит столько легенд, что не бояться просто не выходит. — И ведь большинство из них — бредни сумасшедших пьянчуг! — Зато соседние королевства не рискуют посягнуть на ваши земли, — хмыкает Чимин. Но улыбка медленно сползает с лица, когда в ответ он слышит тоскливый вздох короля. — Быть пугающим не так уж и плохо… Я бы не отказался, чтобы кто-то боялся меня. Это внушает людям уважение. — Не путай уважение со страхом. Тот, кого действительно уважают и любят, в страхе не нуждается. Я бы многое отдал за уважение своих подданных, но так уж сложилось… Иные короли бы с ним не согласились. Король, король, король… А всё же он очень красив. Если бы только не этот шрам… Ветерок из окна охладил щёки и прояснил на мгновение мысли, пробуждая остатки здравого рассудка… что тут же смазались пьяным смешком, когда Чимин перевалился с бока на спину. Какое вопиющее неуважение. Он развалился мешком на полу прямо у короля на глазах, сущий ужас, видела бы это матушка! Но угрызениям совести места больше не осталось, стоило лишь на мгновение закрыть глаза. Дрёма не отпускала. Уж слишком много вина было выпито на пустой желудок. ''Будь учтив. Будь кротким и покорным. Помни о поклонах…'' Надо же, все наставления позабылись из-за какого-то вина. Ни разу не позволяя себе нарушить правила приличия, упорно контролируя свою речь и своё тело, заставляя себя сотни раз отрабатывать поклоны и приветствия, доводя всё до совершенства, Чимин всегда чувствовал себя как та самая синица из песни — в клетке. Он не придавал этому особого значения, так было нужно, и лучше, если бы он просто принял это, а не пытался бессмысленно возражать и спорить с наставниками. Но сейчас он впервые чувствовал себя рядом с кем-то столь властным — столь же легко, и это так кружило голову… Будто, имея всю эту власть над ним, король вовсе не придавал этому важности. Напротив: просил быть проще, даже требовал этого! Невероятный… Чимин рассеянно продолжал думать об этом, а поучительные речи учителей смешивались с разозленными или покровительственными взглядами короля, его шепчущим голосом, дарящим похвалы, и мягкими улыбками. Мысли превратились в водоворот со сменяющимися лицами, речами, голосами… А потом что-то подхватило его, словно на волнах, и закачало, убаюкивая. И вот, под ним уже не жёсткий пол, а постель. Такая нужная, такая приятная… Прохлада окутала голые ступни, и во что-то мягкое провалилась голова. И мирный сон темнотой укрыл в своих объятиях.              

***