Роза Проклятого короля

***

На следующий вечер король снова отправил своего личного слугу, чтобы тот проводил Чимина в его покои к ужину. И, честно говоря, этого приглашения Чимин жаждал в той же степени, сколь и боялся. Он не мог есть, не мог спать и весь день мучился от дум, съедающих заживо. Как быть? Как вести себя теперь с королём? Когда ждать войны? Сколько времени у него есть? Последний вопрос был важнее и ужаснее всех, и не было ничего, что могло бы от него отвлечь, заставить голову не думать, не терзать сердце призрачными страхами пока неслучившейся беды. Ко всему этому прибавлялось и беспокойство из-за того, как закончился вчерашний вечер. А закончился он позорной неучтивостью и чувством неисправимой ошибки, из-за которой Чимин теперь вряд ли сможет посмотреть в глаза королю без стыда. И неудивительно, что, с пытливым интересом разглядывающий его, король это заметил. А может всё дело было в том, что Чимин почти и не старался выглядеть для него краше, лишь причесался и сменил наряд, потому и вызывал недоуменные взгляды с его стороны. — Ты чем-то расстроен? — решает король спросить наконец, так и не дождавшись, когда Чимин сам оттает для беседы. — Если ты волнуешься насчёт вчерашнего… Мне казалось, я ясно дал понять, что не жду всей той чопорности, которую годами вталкивали в твою голову. Мне нужен человек рядом, а не говорящая живая кукла. Но сейчас ты ведёшь себя именно так, только ещё и молчишь к тому же, и объяснений этому я не нахожу. Я чем-то обидел тебя? — Никоим образом, Ваше Величество, — устало улыбается Чимин его предположению. — Напротив, вы милостивы со мной настолько, сколько я того даже не заслуживаю. — Вот опять… — шипит король сквозь зубы, грохнув пустым кубком о стол. — Скажи мне простым языком, что не так? Это как-то связано со мной? — Нет… Чимин никогда не умел убедительно лгать, и как бы ни пытался, всегда, когда врёт, он опускает глаза. Прямо как сейчас. Благо только, что король недостаточно хорошо его знает, чтобы распознать его ложь. Но это только пока. — Это связано с твоей семьёй? — допытывается он. — Или кто-то из слуг или придворных оскорбил тебя? Может, тебе нездоровится? — Нет, Ваше Величество. — Ты хоть намекни? — наклоняет голову он, чтобы попытаться заглянуть Чимину в глаза. — Быть может, я могу помочь? Чимин не мог сказать, что да, только он и сможет помочь, всего лишь нужно было отозвать своих шпионов из Ширры и забыть о войне. Всего-то… Конечно, он этого никогда не скажет. Потому лишь закачал головой, не находя слов, чтобы объясниться или отвлечь короля на другую тему. — Ты не хочешь говорить. Ладно, пусть так. Но хотя бы поешь и выпей со мной? — почти что молит его король, подтолкнув к нему уже подостывшее блюдо с рисом и тушёной говядиной. От одного взгляда на еду у Чимина свело живот. — Я не голоден, Ваше Величество, — понуро вздыхает он, вперившись взглядом в собственные руки. Он не надел кольца, про серьги даже не вспомнил… Он выглядел так плохо, что хуже было, лишь когда он в болезни проводил дни напролёт в своих покоях. Неудивительно, что король подумал, будто он болен. Но что тут поделать? Он мог бы завязать беседу, поинтересоваться у короля о его прошлом, подвести к чему-то личному. Мог. Должен. Но не хотел. И собирался оттягивать это настолько, насколько хватит его сил и времени. Но как быть с чувством вины?.. Король ведь не один раз уже проявлял к нему снисхождение. Миловал, дарил подарки, оказывал внимание. Больно было думать о том, что он мог делать это из злых намерений, но отчего-то казалось, что в своих поступках он всё же был искренен… И от этого становилось только хуже. Чимин был твёрдо уверен: если бы перед ним сейчас сидел тот самый Проклятый король, в ком люди видят воплощение зла, — требовательный, жестокий, не отдающий ничего кроме боли взамен, — то ему бы не составило труда исполнить свою миссию. Он бы знал, что это только во благо — избавить свою родную Ширру и даже Кель от такого ужасного короля-тирана. Но сейчас из них двоих именно он — тот, кто только брал и не отдавал ничего взамен. Это он должен спрашивать, может ли чем-то угодить королю, не нужно ли сыграть или спеть ему, чтобы развлечь. Он должен, а не король! Но вместо заслуженного раздражения и недовольства с его стороны, король одаривал его ещё большим вниманием и волнением о его самочувствии. Это было приятно, и даже льстило. Но как же сбивало с толку! Потому как узнав ближе человека, являвшегося людям в ночных кошмарах, Чимин больше не мог смотреть на него прежним взглядом. Больше не мог, потому что король Мин Юнги ведь неплохой человек. Жёсткий, властный, да. Но не бессердечный. В нём были и гневливость, и вспыльчивость, но и сочувствие, и милосердие, и удивительная простота… И на всё это Чимин теперь должен закрыть глаза? А как же забыть о том, что король на руках вынес его из тюремных подземелий, что пришёл навестить в болезни, что приставил к нему своего личного лекаря? Как оставить мысль о том, что он уложил его пьяного на свою постель и позаботился о нём так, будто не он здесь слуга? Ответа не было и не будет, потому что это поступки, о которых даже захочешь — не забудешь. Чимин смел предполагать, что король, возможно, начинал в нём видеть именно того, кем он и должен был стать — друга или просто отдушину, потому приглашал разделить с ним ужины и делился своими историями из плаваний и путешествий. Он хотел даже не внимания, а всего лишь присутствия рядом. Делал ли он то же самое с кем-то из своих слуг? Вообще хоть с кем-либо в этом дворце? И упомянув лишь раз, что не хочет видеть своих людей в страхе склоняющими пред ним головы, что хочет лишь уважения, Чимин не мог этого забыть. Король всего лишь хотел верности… Того, чего Чимин, к несчастью, не мог теперь ему дать. И только что он сказал, что ему нужен человек. Ему нужен не просто покорный и развлекающий его слуга. Человек. Чимин прекрасно понимал, что это значит. Что он хочет сделать его близким себе. Всё это, все эти мелочи, вскользь оброненные фразы и пытливые вопросы о причине его грусти заставляли Чимина чувствовать себя ещё более виноватым и ничтожным. Недостойным такого отношения… Но нужно было взять себя в руки. В конце концов, впереди ещё вся неделя, чтобы принять решение. А пока он мог насладиться обществом короля и дать ему тоже насладиться этим вечером. Хоть на каплю отплатить за его доброту. Чимин заставляет себя улыбнуться и берётся за приборы, чтобы начать наконец есть. — Простите, Ваше Величество, что заставил вас волноваться. Возможно, мне и правда нездоровится… В этих краях так мало солнца, что временами я ощущаю невероятную тоску по нему. Оттого и слабость, быть может. — Стоит ли послать за лекарем? — предлагает король. И вдруг наклоняется и бесцеремонно кладёт ладонь ему на лоб. Чимин замирает, вновь чувствуя себя зверьком перед лицом хищника, будто одно неверное движение — и всё, смерть. Но король лишь пытливо заглянул ему в глаза и задумчиво поджал губы. Долгие мгновения его рука, совершенно точно такая же тёплая, оставалась неподвижной, а потом мягко легла на щёку. Король нахмурился, рассеянно погладил большим пальцем его скулу… и тяжко вздохнул, садясь обратно на подушки с таким видом, словно ничего странного не произошло. — Жара нет. Но всё же ты слишком уж бледный. Чимин едва себя сдержал, чтобы не скрыть за ладонями лицо, вмиг вспыхнувшее от его прикосновений. Теперь его уж точно бледным было не назвать, щёки будто огнём горели! — Не стоит тревожить лекаря из-за такого пустяка, моё плохое самочувствие — явление временное… Уверен, завтра я почувствую себя лучше. Для пущей убедительности Чимин кивнул и поднёс к губам кубок, чтобы пригубить вина. И, кажется, наконец понял, как отвлечь короля от напряжённой беседы о его здоровье. — Эта комната… — произносит он задумчиво, взмахнув рукой на подушки на полу. — Почему она обустроена по-южному? Так принято в Кели или же это только ваше пожелание? Вздёрнув брови от столь неожиданного вопроса, король и сам отпил из золотого кубка и обвёл задумчивым взглядом обеденную, задержавшись на музыкантше, чьё присутствие было столь незаметным, что казалось, будто каягым играл сам по себе. — Это только моё пожелание, — пожав плечом, отвечает наконец он. — Как дань памяти моей матери. Любопытство вспыхнуло так ярко, что Чимин чуть не обронил вопрос о том, в чём вообще связь между королевой Кели и южными традициями? Но король опередил его. — Её родители были с Юга, и хоть и жили здесь, но свой дом они обустроили по южным обычаям. И часто моя мать сокрушалась, что во дворце ей этого не хватало, — он чуть слышно усмехается, а давние воспоминания тускло тлеют в его чёрных глазах, глядящих на Чимина с невероятной тоской. — Она была очень дорога мне… И никогда не считала этот дворец своим домом. Помнится, она всё упрашивала отца устроить для неё отдельные покои с убранством на южный манер, но он считал это неприемлемым. А после её смерти эти слова всё никак не выходили у меня из головы… И я решил, что лучшим напоминанием о ней будет исполнить её желание, пусть и… так поздно. Вот так, не спросив ничего, кроме особенности убранства обеденной, Чимин получил в ответ от короля откровение о тоске по матери. И с чего он так откровенен? Почему даёт ответы, которых не просили? Так наивно, так… доверчиво. — И каягым… — Принадлежал ей, — вновь опережает своим ответом король. — Она любила на нём играть, а я — слушать. И до сих пор люблю. Чимин не находил слов утешения, не мог выразить сочувствие, лишь молчал с раздувающейся злостью в груди. Интересно, а если спросить, откуда это вино или столовые приборы, можно наткнуться на ещё какую-нибудь интересную и опасную историю из прошлого?.. — Гымджа замечательно играет, — сдержанно улыбается Чимин, вновь потянувшись к кубку в поисках, чем бы загасить вспышку своих нелепых чувств. — Попроси её и тебя научить, — хмыкает король. — Быть может, тогда своей игрой и ты мне угодишь. Теперь злость сменилась яростным возмущением. А потом и до странного глупым смешком. Пожалуй, ни одно вино не смогло бы столь резко изменить его чувства, как эта колкость. Чимин надменно фыркнул, и теперь король глядел на него с довольством и вернувшимся живым интересом. А ему всего-то нужна была искренняя улыбка… Пожалуй, король Мин Юнги — единственный из всех известных Чимину высокопоставленных лиц, кому нужно было так мало, чтобы угодить. Вечер продолжался уже не так напряжённо, как начался. Они пили вино и ели вкусную еду, и король, удовлетворённый его аппетитом, больше не допытывался о причинах его грусти. И пусть Чимин не был разговорчив, как в прошлый раз, и со стороны выглядело всё так, будто это король пытается его развлечь и скрасить его вечер, но самому ему это, кажется, даже нравилось. Он рассказывал новые истории и легенды, а Чимин слушал восхищённо и надеялся когда-нибудь тоже побывать там, где родились эти истории — в далёких землях рядом с морями и океанами, там, где ветер гуляет по волнам и несёт корабли в неизведанные, опасные края. Когда он робко сообщил об этом королю, чужие губы тронула мечтательная улыбка. — Когда-нибудь, Чимин, я и тебя возьму с собой в плавание, будь уверен. Я покажу тебе дикие острова, животных, которых нигде ты больше не увидишь, и людей, таких, которые здесь отродясь не бывали. Даю слово. И Чимин в это верил. Верил бы… не будь они теми, кто они есть: королём Кели и его будущим предателем.

***

День за днём на протяжении оставшейся недели Чимин ужинал с королём в его покоях. Больше он не допускал себе опьянеть настолько, чтобы заснуть до того, как нужно будет уйти, и для этого шёл на хитрость: видя, что король выпил достаточно много, чтобы упасть от усталости на подушки, он садился за уже оставленный каягым и играл на нём колыбельные. У него, к сожалению, не было столько сил, чтобы перенести уснувшего мирным сном короля на его постель, но каждый раз перед уходом приносил с кровати в спальне одеяло, чтобы укрыть его, пусть в обеденной и было всегда довольно тепло. А после шёл к мостику через уже замёрзший пруд, бродил по нему, чтобы протрезветь, и только когда пальцы на руках начинало колоть от мороза, возвращался в свои покои. И долго не мог заснуть, думая о том, что всё, что король рассказывает о себе, всё, что Чимин сам находит в нём, придётся раскрыть господину Гу Михвану. Не то чтобы этого было много, на самом деле… Пока всё, что он мог сказать, сводилось к тому, что Проклятый король вовсе не деспот и не бесчувственный зверь, который на ужин съедает маленьких детей или неверных слуг. Чимин мог не без удовольствия написать о парочке поведанных королём историй, но вряд ли бы господин Гу их по достоинству оценил. Ему нужны были тайны, которых у Чимина для него пока не было. И не сказать, что он намеренно собирался их выведывать. Для этого он всё же был слишком малодушен и, не к хвастовству будет сказано, совестлив. Так что пока он решил на том, что не будет делать ничего. Оставит всё до самого последнего момента. Но время не ждало, не стояло на месте. И, в конце концов, пришлось взяться за это треклятое письмо. В ночь с шестого на седьмой день, когда Тэхён уже лёг спать, Чимин с чувством самой жгучей вины, какую только испытывала его душа, сел за письменный стол, вид которого все эти дни был подобен плахе. И написал своё первое из многих донесение господину Гу. В гнетущей тишине своего одиночества он дал начало постыдной тайне, которую теперь должен будет хранить ото всех. Тайне, которую он презирал всем своим сердцем. Ради которой жертвовал чем-то большим, чем просто преданностью королю Мин Юнги в качестве его слуги: доверием короля к нему, как близкому человеку. И это самое страшное, что его когда-либо заставляли делать.

***