Роза Проклятого короля

***

Говорят, что добра и зла не существует. Что совесть — это лишь привитые с детства моральные принципы, и не более того. Чимин с этим в корне не согласен. Добро и зло существуют, и это — истина, на которой зиждется весь мир. Глупец судит о человеке по его речам, мудрец — по поступкам. И совершённые просто так или из каких-то побуждений, несущие в себе смысл или полное его отсутствие, но все — абсолютно все — поступки делятся на добрые, злые и те, что уходят в тень повседневной суеты. На последних внимание заостряется редко. Какой толк делить на хорошее или плохое стирку одежды, например, или чтение книги? Добрые же поступки привносят в жизнь искру радости и греют душу теплом, помогают ощутить собственную важность и значимость. Но в скором времени даже они меркнут и забываются. Ну, а что о злодеяниях… отчего-то именно их труднее всего оставить в прошлом. Чимин знает, почему: виной тому горькое, мучительное сожаление. Невозможно доподлинно вспомнить аромат цветка или тепло солнца, зато воспоминание о боли может длиться годами. Так и плохой поступок — он сопровождается столькими чувствами, что оставляет отпечаток, подобный шраму от раскалённого железа. Сначала вызывает резкую неприязнь, осуждение, страх. Во время совершения — пустоту. А после — гнев и сожаление. И мысль об этом затмевает собой всё. Не остаётся места ни для простых вещей, ни тем более хороших. Совершённое злодеяние для того, кто привык жить по совести и поступать правильно, становится точкой, что делит жизнь на до и после. Оно как слой грязи ложится на душу, проникает в каждый её уголок, отравляет, пачкает. И нет воды, которая могла бы это смыть, очистить в глазах самого себя. Но Чимин упорно пытался. Особенно по вечерам, перед ужинами с королём, ставшими своеобразной традицией за прошедшие две недели. Но сколько бы ни отсиживался в ванне, сколько бы ни натирал руки мылом и щёткой, — это липкое чувство не оставляло. И его руки всё ещё оставались грязными, замаранными предательством. Но всё же каждый раз перед уходом в королевские покои Чимин ничего не мог поделать с тем, чтобы не вымыть руки несколько раз. Даже понимая, что всё без толку. — У тебя опять кровь… — вскользь замечает Тэхён, чем наконец прерывает попытки Чимина оттереть с пальца незаметное чернильное пятно, которое давно уже отмылось. По лицу видно — Тэхён волнуется, его мучают тысячи вопросов. Но он лишь вздохнул и поставил на край умывальника баночку мази из пчелиного воска для его иссушенных потрескавшихся рук. Ничего больше не сказал, ничего не спросил. Сам понимал, что что-то не так и это как-то связано с таинственным письмом, которое ему запретили читать. Но лишь ждал, когда Чимин сам захочет рассказать. За что Чимин ему был бесконечно благодарен и столь же бесконечную ощущал перед ним вину. Разве он Тэхёна заслуживал?.. Так и не добившись идеальной чистоты, Чимин смыл пену, которая уже жгла кожу, осушил покрасневшие ладони полотенцем и нанёс мазь. Воск окутал руки как перчатки и помог почувствовать себя немного лучше. Хотя это не продлится долго, он уже знал… Но этого хватит хотя бы до возвращения с ужина. А потом он попытается вновь.

***

— Расскажи о своей семье, Чимин, — просит король после отвлеченной беседы об ухудшившейся погоде и метели, которая рисковала затянуться на всю ночь. — Тяжело было оставить их? Чимин томно вздохнул, пробуя на вкус диковинное вино из акации. Это впервые за всё время, когда король решился спросить его чём-то столь личном: о семье и чувствах после приезда в Кель. И, что ж, ему скрывать о своём прошлом нечего. — У меня трое старших братьев-альф. Отец сейчас главный министр в палате чинов, матушка тоже из влиятельной семьи, их брак был спланирован чуть ли не с самого рождения. И… — Чимин невесело хмыкает, — не сказал бы, что они счастливы. — Почему же? — искренне интересуется король. — Наш отец — очень сложный человек, — объясняет Чимин, припомнив вмиг все его скандалы с матерью, — у него другие взгляды на жизнь. Братья пошли по его стопам, сейчас они прокладывают пути в круг знати, в будущем кто-то из них наверняка займёт пост отца. А я, видимо, в матушку уродился таким… Он замолкает, подбирая подходящее слово, но за него это делают раньше. — Ранимым неженкой? Чимин вторит чужой снисходительной улыбке и кивает задумчиво. — Пожалуй… Хотя она не так уж и ранима. Она сильная, уж точно сильнее меня. Несмотря на знатное происхождение, её никогда не интересовала власть и все эти приёмы, на которых ей подобало присутствовать с отцом… Никогда не уступает ему, если не хочет там быть. И если я — первая из её забот, то вторая — это наш сад. Она из тех, кто находит удовольствие в опеке и заботе о нём, а не в созерцании лишь его расцвета, и она достаточно упорная, чтобы бороться за то, что ей по душе, даже если это не подобает её статусу. Так что всё хозяйство в нашем поместье ведёт практически она одна. Вздёрнув смоляную бровь, король фыркнул и расслабленно откинулся на цветастые подушки, покачивая золотой кубок в руке. — Возиться на жаре по локти в земле может приносить удовольствие? — насмешливо интересуется он. — Создавать рай своими руками, — качает головой Чимин, тихо посмеиваясь с чужой непонятливости. — Их с отцом брак не истинный, и, думаю, так она даёт выход своей Мане… Наш сад, вероятно, может посоперничать с вашим по красоте! — горделиво заявляет он. — Братьям разве что в детстве нужны были её забота и ласка, но когда повзрослели, то стали хвостиком бегать за отцом. И тогда она бросила все силы на моё воспитание. Отцу моя натура была не по душе, он хотел мужественных сыновей, настоящих альф, так что искренние похвалы за свои достижения в танцах или музыке я никогда от него не слышал… Но матушка считала, что научившись всему, чему она хотела меня обучить, я смогу утереть им нос, когда стану самым приближённым к королю человеком. Она возлагала на меня большие надежды, и лишь рядом с ней я чувствовал себя нужным в нашей семье, но иногда… Иногда я чувствовал, что задыхаюсь от её любви. Что её надежды настолько огромны, что однажды раздавят меня. Король с таким сочувствием глядел на него… Словно ему этот страх не оправдать чужих надежд был знаком не понаслышке. На мгновение дав себе передышку, Чимин ощутил его взгляд как утешающее объятие. — Оставить их, всю эту жизнь… — тяжело вздыхает Чимин, заканчивая свою скорбную повесть, — дом, где я был к месту лишь условно, на самом деле оказалось легче, чем я думал. Уезжать было тяжело, да, и даже страшно. Но сейчас я ни о чём не жалею. — Он мягко улыбается, смутившись: — Только по матушке, бывает, тоскую. Всё же иногда мне не хватает её нравоучений. Но у меня есть Тэхён, он мне и друг, и брат, и наставник. Я счастлив, что хоть кто-то из моих близких сейчас рядом. С ним я хотя бы не чувствую себя… совсем отрезанным от своего прошлого. Выслушав его, король долго хранил молчание, задумчиво чему-то кивая. Рассеянно поглаживал пальцем край изящной вышивки на рукаве своего кафтана. А потом окинул Чимина таким взором, как будто вся жалость и сочувствие, что томились в нём, были сейчас обращены к нему. — И всё же, ты жалеешь… Какая бы ни была семья, это твоя кровь, а она, как известно, не вода. Ты говоришь, что не жалеешь, но в твоих словах я не услышал ни капли безразличия, ты тоскуешь по дому, пусть и не хочешь признаваться в этом. Но это не слабость, Чимин, и в этом нет ничего дурного. Расставаться с родными всегда тяжело. И я думаю, что мог бы, знаешь… Он вздохнул, давая себе мгновение на раздумье. В это же мгновение сердце Чимина запнулось в груди, прежде чем неистово забиться. — Я мог бы отпустить тебя ненадолго? Раз ты так скучаешь по матери, не стоит ли тебе её навестить? Счастье бывает оглушительным в своей неожиданности, и Чимин едва ли мог поверить услышанному. Оттого и замер, и, поражённый до глубины души, молчал так долго, что король принял это за сомнения и поспешил заверить: — Если сменять лошадей на станциях, можно добраться до Ширры за четыре дня, а то и три. Неделю можешь погостить там. Вернёшься как раз к началу зимних гуляний. Тебе ведь достаточно будет недели? Но и сейчас Чимин не нашёл, что ответить. В голове никак не укладывалось: его так просто отпустят домой? Он ведь и не просил, лишь упомянул, что тоскует по матери и родному краю… Для короля этого оказалось достаточно, чтобы проявить столь невероятное великодушие? Или это проверка? И всё же Чимин не мог сдержать чувств, что заставили его засиять от одной лишь мысли о тепле Ширры и о встрече с матерью. — Я и об одном дне мечтать не смел, Ваше Величество! И не могу даже выразить, насколько я… — произносит он, но посреди его слов ветер снаружи завыл так сурово, будто стая волков собралась прямо под окнами дворца. И уголки губ его вмиг опустились. Если в начале осени дорога сюда была столь тяжела, то сейчас это будет просто чудо, если они не окоченеют в пути. — Не могу выразить, — уже печально продолжил он, — насколько благодарен вам. Но не думаю, что погода благоволит к такой дальней поездке. К тому же, мы рискуем наткнуться на разбойников или голодных волков, как в прошлый раз. Это будет слишком опасно. — Я отправлю с тобой отряд воинов, они не дадут тебя в обиду, — легко пожимает король плечами, будто это ничего ему не стоит. — И дам в дорогу самые тёплые одеяла, меха, золото, чтобы вы могли поесть горячее на станциях. Об этом можешь не волноваться. — Выглядит так, словно вы хотите меня выгнать, — колко подмечает Чимин, не успевая вовремя захлопнуть свой болтливый рот. Но у короля это вызвало лишь очередную усмешку. — На самом деле, всего лишь хочу чаще видеть вот такую же улыбку на твоём лице, как сейчас. — И уголки его порозовевших от вина губ печально приподнимаются. — Если одна лишь мысль об этой поездке, несмотря на все трудности, заставляет тебя так повеселеть, то после приезда ты, вероятно, засияешь от счастья? Я бы хотел это увидеть. — Вы слишком добры, — почти осуждающе качает головой Чимин. — Слишком добры и великодушны. Я велю Тэхёну… — Нет. — Король прервал его, категорично выставив вперёд ладонь. — Твой слуга останется здесь. Раз ты так к нему привязан, я хочу, чтобы он остался. — Но почему? — Как залог. Залог того, что ты вернёшься обратно. Чимин хотел было возразить, но, вовремя смекнув, поджал губы и смиренно опустил взгляд на колени, приняв самый скорбный вид, на какой только был способен. Только что слезу не пустил. — Без Тэхёна в дороге мне будет трудно… — жалостливо, едва ли не шёпотом убеждает он. — Да и сам он, я уверен, очень хочет повидать родные края. Ваше Величество, не стоит волноваться о моём возвращении. Теперь моя жизнь принадлежит вам. Временами я своевольничаю, это так, но никогда бы не посмел нарушить ваш приказ. И, ко всему прочему, разве я не связан мирным договором? — Думаешь, если ты не вернёшься, это будет всё равно что объявлением войны? Чимин осторожно кивает, чем вызывает у короля изумлённую улыбку и даже смешок. — Глупость какая. С тяжёлым вздохом, так, словно его вынуждали тратить время на объяснение простых и всем известных истин, король вновь прилёг на подушки, подперев кулаком голову. — Чимин, на тебе одном свет клином не сошёлся. Наш мирный договор с Ширрой не строится лишь на твоём присутствии рядом со мной, и из-за тебя одного он не рассыплется. Если я того захочу, то даже будь ты здесь и умоляй меня на коленях, я всё равно пойду войной на Ширру. И даже если решишь остаться там, это не будет значить конец миру. Всё зависит от куда более сложных вещей, по большей части — от того, как поведёт себя дальше ваш король. Ты, мне кажется, самую малость переоцениваешь свою значимость в этом вопросе. — То есть, если я останусь… — Я не собираюсь держать тебя на привязи, — подтверждает он кивком. — Ты — подарок, но и живой человек, прежде всего. Я не отношу тебя ни к слугам, ни к рабам, ты свободен, Чимин. Делай, что хочешь. Оставайся на родине, если таково твоё желание. Если оно сильнее, чем твоя привязанность к этому слуге. Я не буду тебя за это судить. Можешь не возвращаться вовсе. Но… Я бы очень этого не хотел. Чимин изо всех сил старался не заострять внимание на словах о свободе. Но ещё больше — на мысли о том, что неужели король мог так… привязаться к нему? За каких-то пару недель совместных вечеров? Так не бывает, нет. — Значит ли это, что Тэхёна вы хотите оставить лишь по этой причине? Чтобы я вернулся к нему? — Только по этой. — Тогда… не будет ли достаточно, если я пообещаю, что вернусь к вам? Король, если и был удивлён, то виду не подал. Лишь в очередной раз усмехнулся, но быстро скрыл эту усмешку за краем кубка и выпил. Но этого было достаточно, чтобы искорка надежды на ещё большее снисхождение мгновенно потухла. Видимо, для короля это было уже чересчур. Он и так готов был отпустить его домой, это было уже гораздо больше, чем то, на что Чимин вообще мог хоть когда-нибудь от него рассчитывать. — Я бы хотел иметь более вескую причину для твоего возвращения, чем одно лишь слово, — спустя долгое время раздумий, отвечает король. Но теплота в его взгляде сказала всё даже раньше, чем он произнёс: — Но если ты и правда мне обещаешь… — Обещаю! Клянусь, обещаю, и двух недель не пройдёт, как я уже вернусь в Кель! — Ну, и как тут отказать, когда ты смотришь на меня такими глазами? — едва ли не засмеялся король с такой прыти. Во взгляде его было нечто необъяснимое, столь непривычное, что Чимин почувствовал, как неумолимо запылали его щёки. Но он и сам не мог отвести глаз. От того, как лик короля, обычно бледный и хмурый, сейчас лучился теплом и умилением, как будто король впервые увидел его, или что-то такое в нём самом, что заставило его засиять. Если бы Чимин не успел узнать каждый взгляд короля Мин Юнги за проведённое с ним время, то назвал бы его… влюблённым. Это взаимное любование длилось достаточно долго, чтобы король успел смутиться. Он первым отвёл взгляд, прочистил голос и подвёл итог: — Что ж, отпускаю Тэхёна с тобой. Раз дал слово вернуться ко мне, я тебе верю. Верю… На долю секунды сладкое ликование Чимина омрачилось мыслью о предательстве по отношению к королю. Ему верили, его обещаниям верили что король Мин Юнги, что король Мун Гван. А Чимин, словно меж двух огней, разрывался и до сих пор не мог решиться, кого из них ему придётся предать, чтобы окончательно поставить точку. Пока он не наткнулся на настоящие секреты Проклятого короля, он ещё мог всё исправить. И пока не была объявлена война, он мог помочь Ширре… Промелькнувшая боль на его лице и выступившие слёзы остались понятыми королём неверно, принятыми за порыв чувств. Но оно и к лучшему. Чимин быстро осушил лицо и заставил себя улыбнуться со всей искренней радостью, какую испытывал к благодеянию, дарованному ему королём совершенно нежданно. И после стольких дней мучений от попранной совести, он едва сдержал порыв кинуться на пол с поклонами. Не из вежливости, а из благодарности, такой огромной, необъятной в его груди, что щемила сердце! Он ехал в Кель, думая, что проведёт остаток жизни здесь, как в золотой клетке. Но даже в самых смелых догадках и представить не мог, что сердце Проклятого короля вовсе не камень. Что оно живое, заботливое, чуткое, и ему совсем не чужда доброта. И понимая, что должен как-то отблагодарить за эту доброту, Чимин вдруг даже не нашёл слов. Не было таких слов, которыми он смог бы выразить все эти чувства. Видя это, король без особого успеха вновь попытался скрыть снисходительное выражение за краем кубка. Сейчас он казался на много лет младше, его обычно суровое или скучающее лицо было таким… красивым. Невероятным. Тёмные глаза мерцали счастливыми искорками, а на щеках заиграл румянец. И даже этот грубый шрам на лице его красоты ни капли не портил. Король, казалось, вовсе не ждал никаких слов благодарности от него, и даже, возможно, запоздало смутился собственного доброго порыва. И дабы не казаться уж слишком мягкосердечным, он повелительно взмахнул рукой и с напускной суровостью проворчал: — Ступай. Собирай вещи и ложись спать. Метель утром стихнет, к полудню можно будет отправиться в путь. Истины, на которых зиждется весь мир… Чимин их знал и искренне в них верил. Он верил в то, что все поступки, даже самые незначительные, обладают силой. И пусть даже совершённые тайно, злодеяния или добрые дела всегда оставляют печать, отражение которой можно найти в чужих глазах. А они никогда не лгут. В своих глазах, например, Чимин всю свою боль и вину мог разглядеть в отражении зеркала без особого труда. Но поступки, совершённые явно… Если что-то более разрушительное, чем преступление, или более созидательное, чем благодеяние? Доброта короля оказалась для него как глоток свежего воздуха, луч солнца в непроглядной темноте. Она оказалась той самой водой, способной очистить. Чимина переполняло счастье настолько яркое, почти детское, что он не нашёл никакого другого способа выразить его, как только подойти к королю, сесть на колени перед ним и поцеловать руку. Совсем позабыв о том, что его собственные — грязные, что он так их и не отмыл. Это чувство в мгновение ока словно испарилось! Ни на секунду не промелькнула в нём эта преследующая днями и ночами навязчивая мысль! Словно он… исцелился. Чудным образом очистился чужой добротой. Отпечатав благодарную улыбку на его запястье, Чимин прижал его руку к своей груди, там, где собственное сердце неистово билось от радости. Король, показалось, даже испугался столь отчаянного порыва. — Я не забуду вашей доброты, мой господин… — шепчет Чимин, приластившись щекой к его ладони. — Я не забуду. Он сбежал так быстро, боясь, как бы король не передумал его отпускать или не решил задержать его отъезд, или ещё что-нибудь… Низко поклонился в дверях, пожелал доброй ночи и упорхнул птичкой. И за всей своей радостью даже не заметил, с какой тоской Юнги провожал его взглядом. Ладонь, мгновение назад коснувшаяся его щеки, словно иголками покрылась, и огнём жёг след от его робкого поцелуя. Правильно он сделал, что сбежал. Если бы только знал, как сильно Юнги жаждал забрать свои слова назад и оставить его рядом с собой, он был бы до глубины души разочарован. Две недели… Юнги вздохнул и поднёс к губам кубок, но он был опустошён ровно настолько, насколько и он сам, — до самого дна.

***