Роза Проклятого короля

***

Удивительно, с какой лёгкостью появление Чимина смогло годами несменяемый уклад жизни во дворце перевернуть с ног на голову. Один его приезд чего стоил! Сколько сплетен породил! Подобно источнику, нашедшему свой путь через пустыню, он превратил двор в просто пышущий интригами и сплетнями цветник. Но с его отъездом дворец словно… опустел. В самом нём не изменилось ровным счётом ничего, ничто не могло прекратить размеренное течение жизни в этих каменных стенах. Всё ещё были встречи и приёмы, которые нужно посетить, чиновники и влиятельные кланы, которых нужно было держать в узде, и ещё обсуждение приготовлений к празднику Нгава Кхаили, и вопросы постройки новых хранилищ для заготовок на зиму, ведь урожай в этом году оказался настолько богат, что старые хранилища попросту всего не вмещали. Было всё это, но не было самого Чимина, ужины с которым за какие-то пару недель стали настоящим пристрастием. И Юнги никогда никому не признался бы, что каждый день проживал, утешаясь лишь мыслью, что грядущий вечер ему скрасит его дивная, прелестная диковинка. Словно тень, Чимин любил бродить по коридорам, с любопытством изучая огромный дворец, или, укутавшись в белые меха, гулял по заснеженному саду, или сидел на ступеньках моста через пруд. То тут, то там могла мелькнуть его одинокая фигурка, и его присутствие было не столь заметным, сколько ощутимым. Оттого и отсутствие его… Пожалуй, как сродни затянувшейся непогоде, серым тучам, за которыми больше не видать было солнца. Не надо было его отпускать, продолжал Юнги сокрушаться вот уже который день. Перед ним пустой белый лист, краски, полное отсутствие какого-либо воодушевления, а за спиной брюзжит начальник королевской гвардии. И никакое утешение не ждёт его этим вечером. Невыносимо… — И вы намерены вот так просто выставить его из дворца? После всего, что он сделал?! Юнги вздохнул, но даже не столь раздражённо, сколько до смертельного устало. Не было никакого желания и сил снова спорить об этом, но Квон Маджо отступать, видно, не собирался. Будет рьяно биться за своё до последнего, как и полагается настоящему генералу. — А что ты предлагаешь? Четвертовать его? — Но нельзя же отпускать безо всякого наказания! Глядя на него, теперь и прачки повадились таскать драгоценности с ваших одежд! — пыхтит злобой генерал. — Прилюдное повешение или избиение было бы куда более разумной мерой, чем помилование! — Разумной? — Юнги искоса глядит на него. — У тебя есть какие-то сомнения в здравости моего рассудка? — Помилуйте, ни в коем случае! — трясёт головой Квон, и меч в ножнах на его поясе в такт этому закачался из стороны в сторону. — Я всего лишь считаю, что ненаказуемость повлечёт за собой плачевные последствия. Слуги должны раз и навсегда усвоить урок: никто не смеет воровать у короля. Это преступление наравне с государственной изменой! — Ты преувеличиваешь, — монотонно произносит Юнги и сдаётся, отложив в сторону карандаш, который так и не оставил на бумаге никакого следа. — Я знаю, кто он, из какой семьи и почему пошёл на воровство. И безусловно, его поступок — это преступление. Но если смотреть с точки зрения того, что он продал пару золотых украшений с моих одежд, лишь чтобы прокормить своих четверых малолетних детей, болеющую жену и престарелых родителей, то это преступление ради выживания. Природа не одарила его ничем, кроме физической силы, так что он бы не нашёл иной столь же хорошо оплачиваемой должности, кроме как быть носильщиком в дворцовой прачечной, да и этого ему едва хватало сводить концы с концами. На воровство его сподвигла не жажда наживы, а нужда, Квон, и для меня этот мотив куда важнее, чем сам факт преступления. Я не оправдываю его поступок. Но и не собираюсь лишать его семью единственного кормильца. Куда пойдут эти люди после его смерти? Тем более зимой. — А работный дом, Ваше Величество, для кого был построен? Там нашлись бы и кров для них, и работа. — Блаженны старики, чьи руки хоть к старости своей узрят покой, — напевно бормочет Юнги. — А ты мне говоришь, чтобы я отправил их побираться или батрачить. И детей. И их недужную мать. Пустил семью по миру из-за пары каких-то подвесок с моего кафтана. Ты в своём уме? — Но, Ваше Величество, работный дом… — А вот прачек стоило бы прилюдно выпороть или отрубить их жадные до чужого добра руки, но… — Юнги раздумывает над этим мгновение, и всё же качает головой: — Нет. Не хочу омрачать площадь перед самым праздником. Лишите их жалования на три месяца и понизьте в должностях. А носильщика отпустите. Работать во дворце он больше не будет, но выдайте ему жалование за четыре месяца вперёд и еды из хранилища для торговли столько, сколько унесёт с собой. — Ваше Величество, но последствия этого… — Я всё сказал, — обрывает Юнги его, взмахнув рукой. — Выполняй. Короткого взгляда на генерала и лёгкой волны принуждения хватило, чтобы тот наконец заткнулся и проглотил все свои возмущения. И всё же, весь красный от злости, генерал сквозь зубы процедил напоследок: — Как прикажете, Ваше Величество. Хоть это и чересчур мягкосердечно. Но, безусловно, будет исполнено. И откланялся. А Юнги смог наконец вздохнуть с облегчением и вернуться к своим зарисовкам. Как же украсить площадь на Нгава Кхаили? Ярмарки и представления будут идти целых две недели, и очень хотелось хоть раз сводить Чимина туда, может, даже побродить по улицам, переодевшись простолюдинами, показать, какой красивой бывает их столица зимой… Мягкосердечно. Стал ли он мягкосердечным? Юнги встряхнул головой, к чему сейчас думать об этом? Есть дела и поважнее. И всё же?.. Что ж, возможно. Но он всё не мог забыть тот взгляд и рвение, с каким Чимин заступался за слуг на пиру месяц назад. А позже, в их первый вечер наедине, Чимин так восхитился этим жестом милосердия… Узнает ли он когда-нибудь, как сильно эти слова повлияли ещё на несколько чужих жизней? Лучше пусть не знает… Иначе Юнги ничем не лучше дикого тигра, который бы перестал бросаться на людей от одного лишь ласкового слова, обращённого к нему. Хотя… в этом была и доля правды. Было у него такое ощущение, что нежность и теплота Чимина и правда смогли бы усмирить даже самого разъярённого зверя. Прошло всего пять дней. Ещё целых девять до его возвращения… Так долго. Так невыносимо долго! И идей не было. Ни одной, ни даже самой простенькой! Танталовы муки, честное слово. А ведь к вечеру уже нужно отдать церемониймейстеру эскизы того, какие украшения для праздника изготовить и как именно ими должны украсить площадь и улицы города. А в мыслях только пустота и… Чимин. Скромная смежная с тронным залом комнатка — кабинет, где в уединении Юнги обычно читал и отвечал на прошения, — навевала лишь уныние. Никакого творческого порыва, никакой музы, здесь все мысли были не о том. Яростно схватив со стола чистые листы, карандаш и палетку с красками и кистью, Юнги решил пройтись и подыскать место получше. Долго бродил по коридорам дворца, библиотеке, даже в сад выглянул, но всё было не то, всё не так!.. Вокруг царила лишь тишина, пустота и холод. Не нашлось ни одного местечка, где он мог бы приткнуться и уйти с головой в творчество, а спустя рукава эскизы не сделаешь — за свои труды хотелось всё-таки испытать гордость, а не стыд. Так он и мотался неприкаянным духом от места к месту, пока ноги не привели его к дверям чужих покоев. Покои Чимина. Он не был здесь с того самого визита во время его болезни… Юнги украдкой оглядывается. В коридоре никого не видать. И двери не заперты. Предательский скрип отскакивает громким эхом от стен, едва приоткрывается одна из створок. С сердцем, пугливо забившемся где-то в горле, Юнги прошмыгивает в образовавшийся зазор и тут же запирается на засов изнутри. И выдыхает. Что ж, теперь уж точно никто не потревожит и даже не подумает его здесь искать. На губах сама собой расплылась улыбка, когда он полной грудью вдохнул воздух в комнате. Розы… Здесь пахло ими так сладко, что невольно жмурились глаза. А в мыслях разгоралось лето, солнечное и тёплое, полное красок и жизни, совсем как и сам Чимин. Да. Здесь и обитало его вдохновение. Юнги медленно прошёлся по комнате, разглядывая её убранство. Раздвинул гардины, разгоняя полумрак, и с удивлением обнаружил, что не так уж здесь и пусто, как показалось на первый взгляд: в шкафу остались несколько платьев, на столе покоилась раскрытая книга, на трюмо рядком стояли шкатулки с украшениями и маленькие разноцветные бутылочки. Поразмыслив немного, Юнги из любопытства подобрал одну из них и откупорил. И не смог сдержать сладкий стон, сорвавшийся с губ. Вот он, источник благоухания, пропитавший всё в этой комнате и всегда окружающий Чимина чарующим шлейфом… Юнги поднёс бутылочку к носу ещё раз, и ещё, и вдыхал так жадно, что голова закружилась! Он опьянел, но не мог насытиться, не мог остановиться. А в голове одно за другим замерцали видения: яркие ленты и гирлянды из бумажных цветов, огромные розы из шёлка, совсем как настоящие, и фейерверки, огонь и музыка… Бутылёк остался открытым, а Юнги в порыве снизошедшего наконец вдохновения сел за чужой стол и зарисовал то, что только что увидел. И это было именно то, чего он искал так долго: ни драконов, ни ледяных скульптур в виде тигров или волков он не хотел видеть на празднике в этом году. Цветы. Пусть будут цветы и лето посреди холодной кельской зимы.

***

— Сколько дней, говоришь, до его возвращения? — Пять. Чонгук с полным ртом совершенно невоспитанно хрюкнул, а потом наколол на вилку сочный кусок говядины и так торопливо слопал, будто у него грозились эту еду отобрать. Ох, уж эти воинские привычки… Но в отсутствие Чимина других кандидатов, чтобы разделить вместе трапезу, Юнги не нашёл. И если все эти дни ещё находил поводы пропустить ужин, то сегодняшний вечер оказался, как назло, совершенно свободен. А в унылом одиночестве ужинать совсем не хотелось. — Ты так ждёшь его возвращения, — мямлит Чонгук, набив еду за обе щеки и не отрывая прожорливого взгляда со стола, усеянного всевозможными изысками королевской кухни, которые ему так редко доводилось пробовать. Юнги молча пододвинул ему кубок с вином, чтобы хоть запил, прежде чем говорить. — Что такого в этом слуге, что ты так неравнодушен к нему? — Он не слуга, — Юнги хмурится. — На словах да, но он… Он просто… Само собой вспоминается вскользь произнесённое слово, которым только и можно было описать Чимина, — диковинка. И, пожалуй, по отношению к нему и правда другого было не подобрать. Нужно бы дать ему какую-то должность при дворе, какую — стоит ещё подумать, но можно и новую выдумать, если подходящей не найдётся. Оставлять его в статусе слуги и правда казалось теперь нелепым. Несоответствующим. Ему бы подошло что-то возвышенное… — Я не считаю его слугой, — подытоживает Юнги свою мысль, заслужив от Чона в ответ очередную усмешку. — И какой он тогда, этот твой не-слуга? — Чимин, он… У него доброе сердце и светлая душа. Нежность на лице Юнги расцвела сама собой при воспоминании о нём. О его лучистых глазах, об улыбке манящих губ и даже о руках и миниатюрных пальцах, по количеству колец на которых можно было с лёгкостью угадать его настроение. — Он невинен, как дитя, но в иное время может быть таким… страстным, знаешь, прямо-таки увлечённым! — И возбуждающим? Омега же всё-таки, — подтрунивает Чон. — Заткнись… — рычит Юнги. — Озабоченный. — О, озабоченный в этой комнате только один альфа, и это точно не я! — хохочет Чонгук, тыча в него пальцем. Ну, честное слово, никаких манер! И куда подевалось всё материнское воспитание?.. — Странно озвучивать это вслух, но ты выглядишь так, как будто у тебя есть к этому омеге любовные чувства. — О, да ты у нас, оказывается, знаток в любви? — беззлобно усмехается Юнги. — С чего ты это взял? — Ну, это довольно просто. Ты так очевидно скучаешь по нему, что только слепой бы не заметил, — и Чонгук с умным видом начинает загибать пальцы: — Говоришь о нём красивые слова. Считаешь дни до его приезда. И всё это время у тебя прескверное настроение. Ты плохо ешь. Подожди-ка… — он откладывает приборы, чтобы продолжить счёт на другой руке. — Итак, ещё ты запираешься в его комнате. — А ты-то откуда знаешь?.. — Слуги всё знают. Ещё от тебя за версту пахнет какими-то цветами. Аромат из его личной коллекции, я полагаю? И ещё кое-что: украшения для Нгава Кхаили в этом году — цветы. Цветы! — И что? — выгибает бровь Юнги. — Что в этом такого? — Раньше были драконы, — Чонгук растерянно разводит руками, — или тигры. Медведи. Волки. В самый худший год это были просто разноцветные ленточки и флажки. Но не цветы, ты никогда не выбирал цветы для украшения площади на зимние гуляния, это же нелепо! Но в этом году — это цветы, и, по моему скромному мнению, это напрямую связано с Пак Чимином. Итак, подведём итог. — Чонгук тычет ему в лицо свои руки. — Восемь. Восемь причин, почему я считаю, что ты влюблён в своего Чимина. — Он не мой Чимин, и мне просто нравится проводить с ним время! Он мил, учтив, талантлив, красотой награждён с избытком, на него просто приятно даже смотреть, но ты бы только слышал, как он поёт! Потому мне и нравится проводить вечера в его компании. — Со мной ты тоже не скучаешь, но ты никогда бы не сказал, что мои невероятные глаза очаровывают тебя, — наигранно прижимает Чонгук ладонь к сердцу и обмахивается рукой, как барышня веером, чем до жути выводит Юнги из себя. — Я не говорил о нём так. — Но ты это подразумевал? Юнги морщится, ни в какую не желая дальше продолжать этот разговор. Пускать в свои сердечные дела даже такого близкого человека, как Чонгук, это просто кощунство. Но он знал наверняка, что тот так просто эту тему теперь не оставит. Юнги мог бы молчать хоть весь вечер, но Чонгук поймёт практически любую его несказанную мысль просто по выражению лица. Так что… — Ладно, хорошо! Возможно, я влюблён в него, — сдаётся он, решая обойтись малой кровью. — Тебе от этого легче? Доволен? Но в чём он уж точно никогда никому не признается, так это в том, что в своих снах он Чимина целует… Против всех законов и убеждений разума, сходит с ума от поцелуев в его сладкие губы, трепещет от каждого прикосновения его рук, боготворит его звонкие стоны, и даже во сне ощущает упоительный запах роз. А проснувшись — стыдливо сбегает в ванную комнату, надеясь, что никто из слуг ещё не заходил к нему и не слышал ничего из того, что он бормотал в своих грёзах. Он Чимина желал, это правда. До него никого так страстно не желал… И уже сейчас знал, что как не было никого до него, так не будет и после. Родная земля взывала к нему всё громче и громче с каждым днём, и он сделал свой выбор. Но выберет ли его Чимин?.. — Возможно влюблён? Звучит не очень-то убедительно. Вылизав языком дочиста свою тарелку и звучно облизав пальцы, Чонгук с сытым видом плюхнулся на подушки, заставив Юнги вновь закатить глаза. Ну, честное слово! Ни манер, ни приличия, хотя мать его так не воспитывала! Но Чон проигнорировал его немой укор и подпёр голову кулаком, устремляя на него скептический, не по годам пытливый взгляд. — Ну, что ещё ты хочешь от меня услышать? — Юнги начинал уже откровенно злиться. — Я всего лишь хочу понять, почему именно он? Почему он? Ох, если бы Юнги и сам это знал… Тяжкий вздох покинул его грудь, а рука потянулась наполнить свой кубок в очередной раз. Странно, но сколько бы ни пил, никогда не удавалось напиться настолько, чтобы его мысли оставили наконец все тревоги, а сердце упоённо запело. Только с Чимином. — Знаешь, Чонгук, изначально ведь о мире с Ширрой и речи не шло. Я действительно собирался объявить войну. — При чём тут это?.. — Чонгук даже привстал, нахмурившись. — Я подготовил тайное войско, снарядил для нападения, готовился вот-вот нанести удар. Нам нужны эти земли. Прямой выход к морю, тёплая погода почти круглый год и плодородные поля нам очень нужны! Но Мун Гван предложил сделку: пообещал откуп, ежегодную дань десятиной урожая и любую на выбор гавань в их порту в мою личную собственность. А в обмен просил мира и хотя бы поверхностной защиты от соседних посягателей. Он просил о долгосрочном покровительстве. — Но зачем тебе какой-то откуп, часть урожая и часть порта, если ты мог завоевать Ширру и просто завладеть всем этим полностью? — «Вела́и нэ, котто́риа нэ раль», — напевно произносит Юнги, — «Разрушить всё, чтобы возвести всё заново». Ты забыл девиз моих военных походов? От Ширры бы не осталось и камня на камне после этой войны, и мне пришлось бы отправить туда жить и работать очень много келийцев, которых у нас и на своей земле едва хватает… И всё же я готов был рискнуть. Но после его предложения посчитал, что мир уместен. Тем более, что откуп Мун Гван обещал щедрый. — Юнги против воли тихо усмехается. — Но когда увидел, кем он решил откупиться… Чистое безумие. Как щедро было с его стороны прислать мне в подарок какого-то юношу-омегу. Мне показалось, что либо Мун Гван беспросветный дурак, либо хотел этим что-то сказать. Я всё никак не мог понять этот жест. — Неудивительно, — прыскает со смеху Чонгук. — Ладно бы, прислал южных красавиц. Может, ты хоть создал бы себе наконец гарем. — У меня нет времени на гаремы, Чонгук. — Но юноша-омега… — Чонгук пропускает его слова мимо ушей и задумчиво хмурит брови. — Я бы подумал, что Мун Гван хотел тебя унизить, мол, ты до сих пор не женат, так вот тебе омега-мужчина, может, хоть тут повезёт в любви? Прямо прозрачный намёк с его стороны. — Примерно то же самое сказали и советники, — хмыкает Юнги. — После его приезда они требовали расторгнуть мирный договор и казнить Чимина, уверяли, что он засланный шпион, что принесёт одни только беды, и если я подпущу его близко — он убьёт меня, а Мун Гван сразу объявит себя новым королём объединённых королевств Юга и Севера. И я прислушался к ним, стал Чимина избегать. — Весьма безуспешно, надо сказать, — фыркает Чонгук. — Но меня снедало любопытство. Вот ты ведь тоже никогда не встречал таких, как он? — Нет, конечно. Я даже и не думал, что такое возможно. — Каждый раз, как я видел его сидящим в саду, задавался вопросом: неужели это невинное создание способно на убийство? Он всегда был так кроток, безукоризненно вежлив, и никогда не навязывал своё присутствие. Казалось, он со своей участью просто… смирился? В конце концов, я подумал, что если бы он и был шпионом или убийцей, то давно бы уже нашёл подходящий случай, чтобы убить меня. Но он этого не делал, целых два месяца я наблюдал за ним, а он… ничего. Ничего не предпринимал. Ничего не просил. Тогда я подумал, что… — Что это хорошая идея — позвать его на пир, где толпа из пьяных охотников и свиты сможет по достоинству оценить его таланты и изменит о нём своё мнение? Чонгук откровенно насмехался над ним, но Юнги от него лишь отмахнулся. — Не в них было дело… Мне самому было любопытно, так ли он дорого ценится, чтобы стоить целого королевства? Я подумал, что если Мун Гван пока сидит на своём троне, то наверняка всё же не дурак. И будь он не столь уверен в своём подарке, то откупился бы золотом, как и все прочие до него. А он выбрал Чимина. — Так ты всё-таки понял, почему он? — Ох, Чонгук… Я понял слишком много в тот вечер… Слишком много. Например, что спрятать за повязкой эти неземные глаза во время танца было сущим преступлением. Что даже смертоносное орудие во власти этих изящных рук обращается произведением искусства. И что Юнги многое бы отдал за шанс повернуть время вспять и оставить Чимина пировать рядом с собой, не отсылать в темницу на растерзание тюремщикам. Он жалеет об упущенном времени в целых шесть десятков дней, которые мог бы провести в его обществе, шесть десятков дней так бездарно пропавшего удовольствия и возможностей узнать друг друга! И даже смешно, что всего за дюжину вечеров, проведенных с ним, Юнги уже готов положить к его ногам целый мир ради одной лишь нежной улыбки. А Чимину весь мир и не нужен… Доброта только, ласка и внимание, искреннее, обращённое именно к нему, а не к его талантам. Юнги до тесноты в груди тоскует по нему, каждый день и вечер тоскует. Но в той же степени и рад, что нашёл в себе силы отпустить его и дать хоть толику того самого внимания и заботы. Чимин с такой печалью вспоминал о матери… Оставалось надеяться, что этот поступок был правильным, и, по возвращении во дворец, Чимин встретит его со всем теплом, на какое только способно его сердце. Ведь таких, как Чимин, ему больше не найти: таких, для которых приказ короля-альфы — не закон, которых никаким принуждением не заставить подчиниться своей воле. И дело вовсе не в стойкости его характера, не в силе духа, о, нет… Пусть историю Кахири в юношестве Юнги изучал без особого интереса, но даже он знал прописные истины: противостоять его слову мог либо безумец, либо не потомок наследия Кахири, либо… — Так что ты понял, Юнги? Он потерянно взглянул на Чонгука, вырванный из омута мыслей о своей диковинке, и таинственно улыбнулся ему. — Что можно играть в прятки с судьбой сколько угодно, Чонгук. Отталкивать, молчать, злиться… Но она, рано или поздно, всё равно тебя найдёт. Найдёт, скрутит в бараний рог, сломает и вознесёт до небес. И ничего ты с этим поделать не сможешь.

***