Роза Проклятого короля

***

Чимин держит свои обещания. И в один прекрасный день это перестало быть лишь верой ему на слово — Юнги убедился в его верности воочию. Безусловно, он допускал мысль, что Чимин захочет остаться в Ширре. Тем более, что возвращаться в Кель ему было не к кому, разве что к забытым бутылочкам с душистыми маслами и платьям в собственной спальне. Юнги сам дал ему выбор, сам вручил ключ к свободе, развеяв веру в свою значимость в мирном договоре и разрешив взять с собой своего слугу. И глупо было лелеять надежды, что Чимин, как и обещал, вернётся к нему. Кем он успел стать для Чимина, чтобы он хотел к нему вернуться? И что такое жизнь здесь, на суровом Севере, и там, на Юге, где зима в самом худшем случае похожа на здешнюю позднюю осень? Так что, спустя чуть меньше двух недель, — двух недель самобичевания за то, что не дал себе время обдумать этот порыв, не взял никаких гарантий возвращения, просто поверил на слово и отпустил! — Юнги был искренне удивлён, когда тайно посланный им гонец приехал вперёд Чимина раньше на день и сообщил, что завтра к вечеру тот уже прибудет в столицу. Да что там, удивлён… Его сердце замерло и воспарило при одном лишь упоминании его имени со словом «возвращается». И жизнь снова обрела краски. Дворец находился в северной части столицы, на пригорке, и любую её точку с многочисленных балконов и башен можно было разглядеть, как на ладони. С одной из башен Юнги и наблюдал, как дилижанс с эскортом из самых отважных кавалеристов пересёк сначала границу города, а затем и врата высокой каменной ограды вокруг дворца. Процессия благополучно завершила свой путь у главных ворот, но выйти и встретить Чимина лично Юнги по статусу не престало, а пренебречь этим на глазах у придворных он не мог. Но пока спускался с башни в свои покои, не мог не похвалить себя за рассудительность: величественная чёрная карета, запряжённая дюжиной вороных лошадей, с десятком вооружённых всадников со всех сторон внушала страх и, главное, понимание: в ней путешествует особа королевских кровей, и докучать ей не стоит, если жизнь дорога. Ну, и что уж скрывать, — Юнги просто надеялся, что путешествовать в комфорте с поистине королевским размахом Чимину было куда приятнее, чем в первый раз. Едва войдя в покои, Юнги сразу же послал Ёнджуна, чтобы тот незамедлительно проводил Чимина на ужин к нему, не принимая никаких отказов. А когда Чимин, уже стоя в дверях, собирался опуститься на колени, чтобы с почестями поприветствовать его, Юнги придержал его за руку и поднял. — Ваше Величество? О, этот голос… Словно живая музыка, песнь соловья! И небесный взор, в котором читалось столько недоумения… Знал бы он, как сильно Юнги держался, чтобы не прижать его к себе в объятии. Но он дал себе волю лишь коснуться его щеки. — С возвращением, — мягко улыбается ему Юнги. — Ты, верно, устал с дороги? — Скорее, отдохнул, — смутившись, что ему не дали завершить поклон, вторит Чимин его улыбке. — Эта карета куда лучше той, в которой я приезжал к вам осенью! Чимин щебетал ещё что-то о своём пути во дворец, о станциях, дорогах и возничем, а Юнги не в силах был отвести руку от его лица. Такой живой, тёплый, настоящий — не очередной сон… Чимин сдержал обещание, вернулся к нему, причём по собственной воле! Большей радости он, вероятно, и за всю жизнь не испытывал… — Раз не устал, то садись, поешь со мной? — тихо просит Юнги, решаясь прервать его на полуслове. — Все эти дни без тебя были сущим адом, я скучал по нашим вечерам. Чимин отчего-то смешливо морщит нос и кивает, послушно следуя за руку с ним к столу в обеденную. — Кое-кто из слуг уже успел шепнуть Тэхёну, что моё возвращение для всех станет наконец облегчением, — глаза его вдруг загораются лукавством, — поговаривают, что вы были совсем не в духе последние дни? Кто-то даже чуть не лишился головы… Неужто всё дело было в моём отсутствии? — Уж не знаю, как насчёт голов, но языков кто-то явно хочет лишиться, — притворно возмущается Юнги. — Мне стоит допросить всех до единого слуг, чтобы выявить недовольных? — А мне уже стоит начать молить об их прощении у вас в ногах? — на удивление задорно спрашивает Чимин и заглядывает ему в глаза. Но Юнги, конечно, качает в ответ головой. Не стоит. Никогда он больше не хочет видеть его мольбы и его слёзы. Он позволил себе ещё мгновение насладиться приятным бархатом чужой кожи, и отпустил наконец ладонь Чимина, усаживаясь за стол и указывая ему напротив. Чимин и правда не выглядел уставшим с дороги. Щеки украшал бодрый румянец, и бледность кожи сменил нежный персиковый цвет. Он непривычно торопливо приступил к трапезе, очевидно, проголодавшись в пути, и Юнги приятно было видеть его хороший аппетит. Сам он тоже вдруг почувствовал такой зверский голод, будто и не ел толком всё это время. Когда первый голод был утолён, Чимин вдруг нахмурился, оглядываясь, и спросил: — А где же Гымджа? — Я отпустил её на сегодня. Хочу поужинать в тишине и послушать о твоей поездке. Как погода в Ширре, как семья восприняла твой приезд? Матушка была рада, что… что ты приехал повидаться? Юнги тактично не стал говорить «что я отпустил тебя», нарочно сказал иначе. Напрашиваться на благодарности не хотелось. Но он с интересом заглядывал в глаза Чимина, и отчего-то не нашёл того яркого счастья, на какое рассчитывал. Да, Чимин выглядел довольным и отдохнувшим, но что-то всё же омрачило его поездку, раз во взгляде его таилась неясная тень печали. — Всё прошло замечательно, — говорит он, тем не менее. — Погода там прекрасная, не сравнить со здешней — словно лето и не собирается покидать Ширру. И дорога, как я уже упомянул, была лёгкой благодаря вашим заботам, обошлось без происшествий… И я увиделся с матушкой. Всю неделю только и делал, что слушал её причитания по поводу того, как я отощал и побледнел, так что она заставляла меня больше гулять. Вернее, целыми днями работать в саду. Нужно было подготовить его к холодам. — Ты из-за этого так опечален? — допытывается Юнги, но Чимин качает головой. — Тогда что же подпортило отдых моей дивной Розе? Юнги сболтнул это необдуманно, но только так он и называл Чимина в своих снах. И Чимин, если и смутился, то виду не показал. Но румянец на его щеках явно заиграл ярче. — Я счастлив, что повидался с матерью, я ведь так тосковал по ней, но мой отец и братья… Всю неделю я ждал, что они хоть куда-то денутся по каким-нибудь важным государственным делам! Но нет же, они всё это время провели дома и не переставали отпускать свои глупые шуточки у меня за спиной. Кроме отца, правда, он просто старался меня не замечать, и явно не ждал, что я когда-либо вернусь домой. Вообще-то, никто не ожидал, как оказалось… Даже матушка, хотя от неё я ещё могу это принять — к чему ей надрывать сердце глупыми надеждами? Невесело усмехнувшись, Чимин набрал ложку горячего мясного рагу, но, так и не донеся до рта, вздохнул и обратил на Юнги уже по-настоящему усталый взгляд. — Ваше Величество, вы поверите, если скажу, что я ждал возвращения к вам почти каждый проведённый там день? — Сложно в такое поверить, — признаётся Юнги, не в силах сдержать улыбку. — Но не буду лгать — мне отрадно это слышать. Мои надежды, выходит, были не так уж и глупы? Если Юнги и мог хоть как-то поведать о своей тоске по нему, то только в такой, полушутливой манере. Не хотелось предстать перед Чимином слабым или отягощать его своими чувствами. Но всё же Чимин это за шутку не принял, улыбнулся лишь уголками губ и сложил на коленях руки. — Я прожил всю жизнь с людьми, которым был как тяжёлая ноша, — сокрушённо прошептал он. — Разочарование отца лишило меня его покровительства, неприязнь братьев — дружбы, отчаянная надежда матери — детства. Мало того, что я родился омегой, так ещё и очень слабым и болезненным, все думали, что я не доживу и до года. И я надеялся, хоть капля тоски по мне у них будет, всё-таки не чужие люди… Но, как выяснилось, мой отъезд стал для них облегчением. Что тогда, что сейчас. Только в этот раз я убедился в этом окончательно. Несколько дней назад Чонгук спросил: «Почему он?» И Юнги, возможно, наконец поймал за хвост ответ на этот мучающий вопрос: потому, что они похожи? Потому что в своей семье он тоже был не нужен? Потому что тоже был из тех, кого не хотели видеть, кого презирали, на кого собственный отец не возлагал не то, что слабых, — вообще никаких надежд, как на возможного наследника его трона. — У меня было много братьев, — обращает он внимание Чимина к себе, — шестеро. Пятерых я убил собственными руками. Может, ты и слышал уже эту историю? — Слышал, — настороженно отвечает Чимин, нахмурившись сильнее, и с опущенным взглядом отпивает вина, едва заметно морщась от его крепости. — Я надеялся, что это очередной страшный слух. — Нет, это правда, к моему сожалению. Я их убил. Юнги рассеянно кивнул в подтверждение. Мысли медленно стали наполнять страшные воспоминания того дня — картины настоящей кровавой бойни. — Мой младший брат, Юнгук, спасся лишь потому, что в тот день, когда отец выставил нас на площади и заставил сражаться, он был слишком мал. Ему и пяти лет ещё не исполнилось, и меч он не смог бы даже поднять. Что уж говорить о том, чтобы сражаться им… Эти воспоминания были подобны топкому болоту, трясине, что поглощала его разум целиком. Напоминали о родной крови братьев, омывшей его проклятием с головы до пят. К чему же тогда ворошить прошлое? Может, чтобы доказать Чимину, что понимает его душевную боль и тоску как никто другой, чтобы дать понять, что он не одинок в своём несчастье. Он хотел поделиться этой историей возможно даже просто, чтобы облегчить душу хоть перед кем-то. Оправдаться в глазах Чимина, ведь он не зверь, не жестокий убийца, никогда не хотел им быть и никогда не жаждал той власти, какую получил. У него не было выбора, кроме как убить или быть убитым. Как нет и до сих пор. — Мне было семнадцать тогда… Я был третьим сыном нашего отца — правящего короля Мин Юнсока. И без приукрас: он ненавидел меня всей душой. Я всегда отличался от своих братьев, ни жёсткий характер, ни внешность нашего отца я не унаследовал. У всех них были чёрные волосы, и у одного лишь меня — белые, цвет моей кожи был как бумага, я был тощим, отставал в росте, и отец всегда считал меня слабее всех. И слишком мягкосердечным для будущего правителя. Оно и понятно… Я не любил драться с братьями на мечах, они непременно оставили бы мне пару царапин на память, лишь бы показать отцу своё превосходство. Мне нравилось обучаться владению мечом, я делал большие успехи, но всё же больше тянулся к науке. Выживает умнейший, тем более, если речь о выживании во дворце, так я считал. Отец с этим был, мягко говоря, не согласен… Он ненавидел меня до того, что даже не удостаивал взглядом, когда я стоял перед ним и рассказывал о своих успехах в учёбе и воинском искусстве в одном ряду с братьями. Все они были его отрадой, все, но только не я. И сколько бы ни старался… — Юнги не смог сдержать горького вздоха, — что бы я ни делал… Наверное, я бы никогда не смог заслужить его любовь и принятие. — Мы не вольны в выборе семьи, — тихо отзывается Чимин, — как и не можем заслужить любовь их или кого бы то ни было. Любовь просто есть или нет. Но… зато мы вправе выбрать сами, кому подарить свою любовь, правда? Робкая улыбка, нежная, едва заметная, украсила его лицо краше любых драгоценностей. Но в его печальных глазах Юнги прочёл неприкрытое, искреннее сочувствие и понимание. Он не ошибся: они понимали друг друга, как никто другой никогда не смог бы. — Однажды отец позвал нас поохотиться на волков в лесу, — вспоминается ему вдруг история из детства, и он откладывает приборы, уже наевшись, и ложится на мягкие подушки, подперев рукой голову. — На волков? — изумляется Чимин. — Да, он всегда любил охоту, особенно на хищников. Это было зимой, и я, семилетний мальчишка, был тогда так рад этому, считал себя таким взрослым, раз меня наконец взяли на настоящую охоту! Выехали мы в полдень, забрели далеко, и это было опасно, но отец знал лес как свои пять пальцев и мог бы даже ночью найти дорогу обратно. В отличие от меня… Юнги многозначительно взглянул на Чимина, казалось, обида за тот давний поступок отца ещё жила в нём, хотя прошло уже столько лет. — Что они сделали? — шёпотом спросил Чимин. — Оставили меня там. Юнги горько усмехнулся ему краем губ и решил, что раз начал, то стоит Чимину узнать эту историю целиком из первых уст, а не по слухам. — Когда начало темнеть, все уехали, а я даже этого не заметил. Никто не позвал меня возвращаться. А я только-только вышел на след белого волка, хотел поймать его и подарить отцу как свой первый охотничий трофей. Только представь, что такое мелкие белки да дичь, которую ловили братья, по сравнению с настоящим волком! Так хотелось заслужить хоть раз похвалу от него, увидеть гордость в его глазах… Глупо было даже пытаться, но тогда я этого не знал. И не сказать, что я так уж далеко отъехал от лагеря, и в любой другой раз я бы нашёл путь обратно, но начиналась метель. И темнело так быстро, а я всё выслеживал этого несчастного волка, выстрелил в него из лука и преследовал. Снег с ветром не дали мне найти его по следам, а когда я попытался вернуться к лагерю, то даже не смог найти поляну, на которой его разбили. Всё замело, все следы! Я окончательно заблудился. Не знаю даже, сколько я бродил там и звал на помощь, но это никак не помогало найти дорогу обратно. В конце концов, я выбился из сил. Лошадь тоже устала, она была совсем молодой, недостаточно крепкой для таких морозов, пришлось делать привал, где попало. Я сделал подстилку из еловых веток для лошади, а сам сел под её бок, чтоб совсем не окоченеть от холода. А утром проснулся оттого, что её тепло меня больше не грело. Чимин поджал губы, незаметно стирая с щеки слезу шёлковым рукавом. Его пальцы дрожали, когда он потянулся за кубком. — Как же вы нашли дорогу домой? — сипло шепнул он, справившись со своими чувствами. — Меня спасло чудо, не иначе. Чимин любопытно вздёрнул брови и придвинулся чуть ближе. — К утру метель стихла, и решив, что терять и так нечего, я просто побрёл, куда глаза глядят, в поисках выхода из леса. И наткнулся на свежие кровавые следы. Они привели к маленькой пещерке, а там был тот самый белый волк, вернее, это оказалась волчица с выводком совсем мелких щенят. Она потеряла много крови и была слаба, а щенята, слепые ещё, ползали вокруг неё и скулили, пытались поесть её молока. Когда я подобрался к ней, она так взглянула на меня… — Юнги пробрало до мурашек от одного лишь воспоминания, и горло сдавило. — Она смотрела на меня так, будто знала, кто я такой. Ждала, что я добью её, и она бы не смогла защититься. До сих пор я гадаю, где была её стая? Почему она была одна в той пещере? Убить её было бы так легко. В семь лет я уже умел убивать, хоть это и была моя первая настоящая охота. А волчата её всё скулили, не переставая… Они были голодными и слишком маленькими, чтобы выжить самим, и я… Взволнованный вздох не скрылся от чуткого слуха Юнги, но он продолжил. — У меня остались ещё стрелы и был при себе кинжал. И за всю жизнь моя охота никогда не была и не будет настолько удачной, как в тот день. — Вы… убили её и волчат? — выпаливает Чимин, не выдержав напряжённой паузы, которую дал себе Юнги, чтобы промочить горло. — Думаешь, у меня бы рука поднялась на эти пищащие комки белой шерсти? Юнги фыркнул, и, может, в иной раз бы оскорбился, что Чимин мог подумать о нём так плохо, но смотреть в его слёзные глаза не было никаких сил, и он поспешил ответить: — Нет, Чимин. Я подстрелил косулю, попавшуюся неподалёку. А потом принёс свою добычу в пещеру и накормил волчицу, вытащил стрелу из её бедра и перевязал рану собственной рубахой. Она даже не сопротивлялась. Потом развёл небольшой костёр и пожарил немного мяса себе, а волчата, наевшись молока матери, облепили её со всех сторон и уснули. Тогда я и не осознавал, в какой опасности находился, просто выживал, как мог, вспоминая всё, чему успел научиться по учебникам. Так прошло почти пять дней. Чимин сделал такие смешные круглые глаза, что Юнги не смог сдержать смеха. — Представь себе! Я делил эту пещеру с волками почти неделю и даже не пытался найти дорогу домой, ведь пока у меня были стрелы, укрытие и жареное мясо, я хотя бы жил. Но волчица за эти дни окрепла, рана её начала заживать. И на пятый день она вдруг поднялась, зарычала и стала тянуть меня за подол шубы наружу. Я не понимал, что она делает, а она всё тянула и тянула, пока не отпустила и, прихрамывая, вышла из пещеры. Я пошёл за ней. Уже начинало вечереть, когда она привела меня к самой опушке леса, а оттуда было рукой подать до дворца. Напоследок она подтолкнула меня мордой в спину, мол, иди, чего стоишь! А мне стало так горько, знаешь… Я расплакался и обнял её за шею, как сейчас помню, какой пушистый и красивый был у неё мех. Я даже не заметил, как привязался к ней за эти дни, к ней и её щенкам… А ведь это я был виноват в её болезни, я её подстрелил, но я спас её маленькую стаю от голодной смерти, и в благодарность она показала мне выход из леса. Уж не знаю, небеса ли ей это подсказали или она сама по себе была такой разумной тварью. Но без её помощи я бы никогда не нашёл дороги домой. — Я всегда верил, что животные тоже чувствуют и всё понимают, что у них тоже есть душа, — соглашается с ним Чимин, жалостливо прижав к сердцу руки. — Те же волки: они выбирают себе пару один раз и на всю жизнь! Что мешает им иметь несколько волчиц? Но они же выбирают одну! Наверное, и у потомков Кахири тоже было что-то от волков… Юнги был согласен с ним, ничто не мешало волкам иметь несколько волчиц, как и самому ему ничто не мешало давным-давно выбрать себе наложниц или жениться на чьей-нибудь знатной дочери-омеге. Ничто, кроме его собственного сердца. Оно неспособно было бы подарить любовь никому, кроме предназначенной, а на другое он не был согласен. Сейчас ему шёл двадцать девятый год от роду, и за долгие годы одиночества он уже успел отчаяться, что так и не найдёт свою истинную омегу. И вот, сердце наконец выбрало её. Точнее, его. Сердце выбрало Чимина, ему одному готово было отдаться без остатка, доверить любую боль или радость и подарить в десять крат больше той любви, что получит в ответ. Глупо ли это было? Правильно ли? Но из всех омег, подданных и придворных, лишь один Чимин мог противостоять его приказам и принуждению, он проверял это, ещё до его поездки, очень осторожно — и Чимин ни разу не сделал то, чего действительно не хотел, даже под принуждением. И это каждый раз было откровением. Юнги давно перестал ощущать свою власть альфы-правителя, подчинение подданных казалось чем-то само собой разумеющимся. Пока Чимин не сказал своё первое нет. Тогда, на пиру в Золотом чертоге. Склонив колени и умоляя о прощении, он и не знал, что в тот момент склонить колени и подчиниться его воле хотел сам Юнги. И в его отсутствие было достаточно времени, чтобы обдумать и принять это. Принять как данность и благословение, что Чимин — его предназначенный омега. Но Чимин всё ещё ждал счастливого окончания его страшной повести, и даже если всем сердцем хотелось прямо сейчас открыть ему глаза на истинную природу томящих его душу чувств, Юнги пока не мог. Время было неподходящим. Но он уже знал, когда будет. Знал, и предвкушал этот день, как ни один за всю свою жизнь. — В конце концов, волчица убежала, оставив меня на опушке, — продолжил он свой рассказ, задумчиво кивнув в ответ на признание Чимина. — До дворца было недалеко, но по рыхлому снегу я добирался туда около двух часов, через всё поле и город. Смертельно замерзший, я добрёл-таки прямо ко дворцу, но не тут-то было — охрана меня не пропустила! Уткнули в меня секиры и велели идти своей дорогой. «Вы не смеете не пускать принца!» — закричал я на них, а они в ответ знаешь, что сказали? Принц Юнги умер. А я грязный самозванец. Ну, что было, то было: я потерял шапку, волосы мои были местами в крови убитой дичи, да и одежда потрепалась, выглядел я уж точно не как принц. Тем не менее, я стал во всю глотку кричать и звать братьев, отца и мать, и наконец моя мать вышла на балкон над воротами. Вновь останавливаться на самом интересном, наверное, было жестоко по отношению к Чимину, но Юнги ничего не мог поделать с тем, чтобы не заинтриговать его. Уж очень он походил на взъерошенного любопытного воробья, даже голову склонил по-птичьи и нахохлился. — И? — нетерпеливо подталкивает Чимин. — Она посмотрела на меня, побледнела и лишилась чувств. — Родная мать вас не узнала?! — Вероятно, она подумала, что я призрак, — предполагает Юнги, безразлично пожав плечом. — Как оказалось, за четыре дня найти меня уже отчаялись, и в тот день, когда я вернулся, утром устроили похороны. Без особых церемоний, надо сказать… Когда наконец пришёл отец, то тоже не поверил своим глазам. Конечно, он не мог не пустить меня во дворец, вокруг стали собираться люди, а лишнего шума он не любил. Он приказал меня пропустить, а когда я с гордостью сказал ему: «Отец, я вернулся! Ты разве не рад?», он посмотрел на меня так гневно, с такой злобой… «Лучше бы ты и не возвращался», так он сказал. Но вспоминать его лицо в тот момент, когда он меня увидел под воротами, как он побледнел от страха, до сих пор до слёз со смеху доводит. Собственный отец… — вопреки бодрому голосу, Юнги болезненно морщится от старой обиды, заканчивая почти шёпотом: — Собственный отец испугался меня, как какого-то призрака… Как будто я его ночной кошмар, обратившийся в явь. Он меня нарочно потерял, а я нарочно вернулся. Он меня похоронил, а я восстал из мёртвых. Хорошо, что ещё осталось в кубке вино. Допив его залпом, говорить стало немного легче, когда Чимин спросил его: — Вы им рассказали, как нашли выход из леса? Что вас спасла волчица? — Никто не поверил в это. Но слухи всё равно пошли. Сначала по дворцу среди слуг, потом и в народе. «Принц-повелитель волков», так меня прозвали, и веру народа в мои сверхъестественные силы добавляли даже невесть откуда взявшиеся свидетели. Чушь, как и всегда. Но, разрастаясь как снежный ком, эта история облетела всё королевство. Для людей я стал чем-то вроде предзнаменования великих времён для Кели, и в своей славе я начал затмевать братьев, люди увидели именно во мне своего будущего короля. Отцу это было совсем не по душе, и ненависть его ко мне с каждым днём росла всё больше и больше. И дошла до того, что он стал сходить с ума. Обезумел. Чимин тем временем закончил есть и тоже прилёг, подложив под щёку сложенные ладони и слушая эту историю как страшную сказку на ночь. Ох, как бы Юнги хотелось, чтобы всё это действительно было лишь сказкой… — Герб Кели украшает голова белого волка. У меня белая кожа, белые волосы, и из лесу меня вывел волк. И народ прозвал меня повелителем волков. Стоит ли объяснять, что это значило для нашего отца? — Юнги подцепляет прядь волос, которую подносит к глазам и задумчиво мнёт в пальцах. — Я никогда не понимал, за что, но мою внешность он всегда ненавидел больше всего. Но ведь это он был моим отцом! Он дал мне это лицо, да и такое просто… случается. Люди рождаются разными. Не я ведь выбирал, каким мне родиться. Юнги взглянул на Чимина и, как и ожидал, нашёл в нём столько сочувствия… То же самое он говорил о себе. Они оба не выбирали родиться такими, какие есть. И Чимин прав в своих словах — любовь нельзя заслужить, она не зависит от внешности или поступков. Она либо есть, либо её нет и не будет никогда. А у Чимина? Была ли у него хоть капля любви к нему? Чимин не мог прочесть его мыслей, не мог услышать немую мольбу и надежду на ответные чувства. Но Юнги бы хотел иметь власть над ним и принуждение столь же сильно, сколь жаждал, чтобы он добровольно сделал свой выбор. Ожидание этого медленно убивало и терзало его душу с каждой проведённой с ним наедине минутой. Но Юнги ещё не закончил свой рассказ. Он лишь подошёл наконец к тому, с чего его начал. И пусть бы его сердце хоть разорвалось от желания признаться Чимину в чувствах сей же час, он не собирался делать этого сегодня. Но и не мог прогнать его или позволить уйти, так и не поведав всей правды о сражении с братьями. — Отец ненавидел и мать за моё рождение, — продолжил он, — но, тем не менее, после этого она родила ему ещё четверых сыновей. Но даже и не знаю, любил ли он хоть кого-то из нас? Какой родитель заставит своих детей сражаться за трон, который и так перейдёт потом по наследству старшему? Но наш отец заставил. Он замолк ненадолго, чтобы снова наполнить кубок вином, выпил одним махом всё до дна, огорчённо взглянув на пустую теперь бутылку, и подошёл к самой тяжёлой части своей истории: — Так я убил своих братьев. Вернее… отец заставил убить. Он никогда не объявлял, что за трон нужно будет устраивать битву, но братья об этом откуда-то знали, и в тот день они, сговорившись, бросились лишь на меня, даже Юнсу, а ведь ему тогда было всего тринадцать… Уже потом, через несколько лет после коронации, мне стало известно, что после моей смерти братья собирались убить отца и разделить Кель поровну между собой. Хотя я больше чем уверен, что они бы просто перессорились и поубивали потом друг друга за трон всей Кели. Но в тот день… Я так их любил, Чимин. Несмотря на все их козни и ненависть ко мне, я любил их и с теплотой вспоминаю наше детство, те дни, когда мы были детьми, когда мы были беззаботными и счастливыми в своём собственном мире… Но своя жизнь дороже, и забывается всякая любовь, когда пять клинков направлены прямо тебе в грудь. Я отбивался с такой силой, какую не проявлял ни на одном уроке, меня ранили, но я ранил сильнее. А один из братьев оставил добрую память о себе на всю мою оставшуюся жизнь, — съязвил Юнги, невольно коснувшись шрама на щеке. — Умудрился полоснуть клинком мне по лицу. Уродство… Юнги с детства не считал себя красавцем, никогда не заострял внимание на этом, и о своём ужасном шраме никогда не сокрушался. По крайней мере, до момента, как осознал себя предназначенным альфой этого неземного создания, сидящего перед ним. Вот тогда стало неприятно… — Но этот шрам не портит вашей красоты! — взволнованно вставляет слово Чимин. — А уж я как никто в красоте знаю толк! — И вновь мне трудно поверить тебе. Ты считаешь меня красивым? — Я не считаю, это просто так и есть, — пожимает он плечом, немного поубавив пыл. Наверное, и сам смутился своего порыва. И хотя Юнги не напрашивался на комплименты, Чимин продолжил с уверенностью и даже строгостью: — Вы очень красивы. И не похожи ни на кого, кто живёт в Кели и даже в Ширре, будто вы… не от мира сего. В хорошем смысле этого слова. — Правда?.. Юнги так искренне был изумлён услышанным, что взволнованный блеск в глазах, наверное, выдавал всю его неуверенность и надежду с головой. — Я бы не стал льстить попусту, — мягко улыбается Чимин. — И вы бы поняли, если бы я льстил. Но, как и о вашем происхождении и жестокости, о вашей холодной как лёд красоте на Юге, особенно среди женщин, тоже ходит немало слухов. — Ты первый, кто сообщает мне об этом! Но всё же приятно слышать, что этот уродливый шрам не так уж и уродует меня. И особенно приятно, что Чимин так считал. Это значило, что пункт об уродстве из списка потенциальных недостатков, которые могли бы отпугнуть и повлиять на его взаимность, можно было смело вычеркнуть. — Но, пожалуйста, продолжайте, — возвращает его Чимин к так и незаконченной истории, взволнованно прижав к груди подушку. — Конечно, ясно, чем всё закончилось, но всё же… — Что ж, дальше в истории Кели произошёл новый виток, в котором наш отец сошёл с ума после моей победы. В тот миг, когда мой меч пронзил последнего моего брата, я даже не осознавал, что всё закончилось. И что я убил больше половины своей семьи. Я горел… Не видел почти ничего, только кровь, море крови перед глазами, свои окровавленные руки, лезвие меча… Отец кричал на меня, разозлённый дальше некуда, ведь его нелюбимый сын теперь станет наследником и займёт его место. Но это было его условие, он сам объявил это во всеуслышание. Народ, что столпился вокруг нас, стал опять кричать ту позабытую с годами кличку — «повелитель волков». Люди, казалось, и не сомневались в моей победе. А мне эта победа стоила семьи. Убитый горем отец, мать с плачущим Юнгуком на руках… Никогда не забуду её лицо в тот миг, когда я бросил меч и пошёл отмывать с себя кровь. Она ни слезинки не проронила тогда, но с тех пор онемела. А спустя неделю сердечная болезнь сгубила отца. И слишком скоро его трон стал моим. В семнадцать лет я стал королём Кели, но до самого конца отец не видел во мне достойного наследника, называл сыном водяного дракона, белого волка, кого только ни приписывал мне в отцы, кроме самого себя… И всё никак не мог понять, как же я, такой слабый, по его мнению, смогу править целым королевством? Но слабым я был только в его глазах. А когда умирал, то даже в свои последние минуты на смертном одре он шептал: «Ты — моя погибель и величайшее горе моей жизни». — Нет, — шепчет Чимин, покачав головой. — Он был не прав. Он сам себя погубил. — Так и есть. Но Юнги знал, что никогда не перестанет чувствовать свою вину из-за его смерти. И за смерти братьев. За всё, что лишило его семьи. Какая ирония — повелитель волков остался без своей стаи. Рассеянно оглядевшись, Чимин вдруг поднялся и подошёл к каягыму, стоящему весь вечер без дела. Изящно сел за инструмент, отвёл волосы за плечи и взмахом руки извлёк нежные, тихие звуки. Юнги утомлённо вздохнул, прикрыв в удовольствии веки. Как же сердце истосковалось по его музыке! — А что стало потом с младшим братом и вашей матерью? — спрашивает Чимин, чуть погодя. — Где они сейчас? — Покоятся с миром, я надеюсь. Они… они ненадолго пережили отца. Юнги был рад, что глаза его Чимин сейчас видеть не мог. Слишком много в них было тоски и боли, которой делиться с ним совсем не хотелось, и он кратко поведал о том, о чём знали все во дворце: — Однажды ночью в покоях матери случился пожар. И Юнгук тогда спал с ней, ему часто снились кошмары после битвы на площади. Может, упала лампа или свеча, никто не знает, но было уже слишком поздно, когда слуги наконец заметили дым… Это случилось спустя пару месяцев после того, как я занял трон. Переливы музыки под ловкими пальцами Чимина так убаюкивали, что Юнги почти и не слышал себя, погружённый в тревожные воспоминания и дрёму, больше похожую на морок. Но даже со всеми страшными картинами, стоящими перед глазами так живо, будто это было вчера, его веки от усталости наливались тяжестью, и, закрыв глаза, заново открыть их уже не хватило сил. Шёлк подушек приятно холодил кожу, а разум медленно, но верно куда-то уплывал, падал в тёмную пропасть мимолётного ночного забвения. Как же приятно было засыпать под эти мелодии. Все эти долгие дни и одинокие томительные вечера ему так не хватало этих колыбельных! И как у Чимина только силы находились на это? Ах да, он же почти не пил вина. — Мне очень жаль… — слышит Юнги огорчённый шёпот уже где-то вдалеке. — Ваше Величество, вы… уснули? Да, и Юнги мог бы ответить, но его губы совсем не слушались. И на самой границе сна он уверенно шагнул в его чернильную пустоту. Но долгие мгновения спустя он ощутил, как волосы освободились от украшений и как тепло чужой заботы и покрывало окутали тело. Как же ему не хватало этого тепла…

***