Глава 11
12 мая 2023 г., 18:21
***
Зимы — суровые и мрачные — никогда не были любимым временем года в Кели. Весной всё таяло, и жители радовались; летом цвело, и они пели песни и танцевали; осенью собирали плоды, вознося благодарности за хороший урожай. А на зиму готовили припасы и до оттепели носа наружу не казали. Порой на улицах становилось так безлюдно, что чудилось, будто город вымер! И в расцвете лет тогда ещё принца Юнги это несказанно огорчало, ведь зима прекрасна… Это уютный треск поленьев в камине, и бескрайние просторы полей с девственно-чистым снегом, звенящая тишина лесов, катания на ледовых коньках по замёрзшим озёрам. Это время, когда в тесном общении и радости люди нуждались больше всего! Но если богачам поводов для радости искать никогда не нужно, и пышные приёмы и пиры в порядке вещей круглый год, то простому люду зимой не до веселья. Но вот он стал королём, прошёл год, и осознав наконец свою власть, он понял, как решить эту досадную проблему. И на второй год правления учредил в Кели праздник «холодных времён» — Нгава Кхаили. С какой стороны ни глянь, праздник этот пошёл на пользу не только настроениям в народе, но и королевской казне, что было вдвойне приятно! У простых жителей появился повод наряжаться и выбираться в люди, у торговцев — разнообразить рынок, у богатых — разумно потратить накопленное, а у союзников королевства — погостить в Кели и побывать на пышном празднике. Всё это порождало сотни цепочек обмена радостью, опытом, знаниями, культурой и, конечно же, золотом. Но всё же нематериальная составляющая праздника нравилась Юнги куда больше — в ней и заключался смысл всего. В этом году эскизы украшений он отдал на изготовку довольно поздно, но мастера хорошо потрудились, и на столицу теперь было любо-дорого смотреть: площадь и улицы нарядились в пёстрые цветы из шёлка и проволоки, яркие фонари и гирлянды растянулись от дома к дому; ярмарочные торговцы тоже не отставали от предпраздничной суеты — украшали свои лавки и вовсю корпели над заготовками традиционных угощений на продажу. Улицы после затишья с самого наступления холодов вновь оживали, и даже воздух, казалось, начинал искриться в предвосхищении всеобщего веселья! А на празднике заискрится по-настоящему: в тайных небольших амбарах были припрятаны фейерверки. Доселе огненные цветы ещё не украшали небо Кели, но должны были произвести фурор на открытии зимних гуляний. Но здесь Юнги больше рассчитывал произвести впечатление на одного конкретного человека, надеясь, что Чимин подобного уж точно не видывал и по достоинству оценит такую красоту. Уж он-то и правда знает толк в красоте… Были на этом празднике и свои традиции: молодые мужчины приглашали своих сердечных дам, как и альфы — полюбившихся омег, ну, а целыми семьями приходить тем более приветствовалось. И можно ли было назвать это ещё одной традицией или нет, но перед праздником у Юнги начиналась неделя сватовства. Все, кому не лень (а таковых у него весь совет министров, придворные и главы кланов), пытались сосватать ему своих дочерей, сестёр, внучек и племянниц. Но не в правилах Юнги было давать ложные надежды, так что до сих пор он всегда присутствовал на открытии гуляний в гордом одиночестве, довольствуясь лишь сопровождением свиты. Но теперь всё изменилось. Он собирался пригласить Чимина, и таким образом представить его знати как своего омегу. Если, конечно, Чимин не выскажет категоричный отказ… А вероятность такая была. Свой список недостатков Юнги всегда держал в голове, и прекрасно понимал свои шансы. По всем пунктам, шансы на отказ он оценивал в пятьдесят на пятьдесят. Так что довольно долго раздумывал между тем, отослать ли Чимину приглашение, написанное от руки, или спросить его лично. Отказ пугал, чего греха таить… Но разве он мог в такой малости проявить трусость? Он бы не продержался на троне так долго, если бы не отчаянная смелость и доля авантюризма, которые и сподвигали на принятие важнейших в судьбе всего королевства решений. Так куда же сейчас подевалась вся эта смелость? До праздника оставался всего один день, а Юнги никак не мог собрать волю в кулак и решиться. Но накануне вечером, истратив львиную долю смелости, чтобы просто добраться до знакомых покоев, он здесь. Стоит. И битый час уже собирается с духом, чтобы постучать. О, как же трепыхалось от волнения сердце… Подобное чувство он испытывал так давно, что и забыл, как от него противно сводит живот и потеют ладони. И каждый раз, как он заносил руку над косяком, что-то мешало! То охрана на обходе, то слуги, то рука сама застывала и сжималась в дрожащий кулак за мгновение до стука. Это было так глупо! Его, короля, повидавшего за свою жизнь столько ужасов, что многим и не снилось, так пугал возможный отказ собственного омеги, немыслимо! Да и разве Чимин настолько холоден, чтобы отказать своему предназначенному альфе? Говорят же, что это большая редкость… Но он мог пока и не чувствовать его сердечных метаний. Это не происходит одновременно, и своего предназначенного альфу в нём Чимин мог ещё не разглядеть. Так что и оправдания страху всё же имелись: что, если Чимин, не узнав его, уже выбрал, с кем пойти? Что, если кто-то успел пригласить его раньше? Вероятность мала, ведь его же до сих пор за глаза кличут чужеземцем, но всё же он так красив, кто-то мог и соблазниться… И если Чимин пока не ощущал их незримой связи и успел проникнуться чувствами к кому-то другому или другой, то как тогда быть? А легко, — нашёптывала ревность, — король он или не король? Кто с ним может тягаться? Этот кто-то до завтрашнего утра попросту не доживёт, кем бы ни был. Но робость вступала в спор: что, если Чимин просто не захочет идти именно с ним? Побоится молвы народа, что увидит его под руку с королём? Посчитает это неподобающим? Тут ревность развела руками, сказать уже было нечего. Юнги цыкает и решительно заносит руку над дверью. Он ведь не трус какой-то, к чему сгрызать себя глупыми домыслами! Королю не престало волноваться о таких вещах, страх — слово, давно отсутствующее в его словаре! Но сердцу разве прикажешь?.. Он набирает в грудь побольше воздуха и отрывисто стучит в дверь. Отворить, однако, никто не поспешил. И внутри не слышно было ни звука. Тогда не дождавшись, когда ему откроют, Юнги осторожно приоткрывает дверь сам и заглядывает в щёлку. Волна цветочного аромата тут же окутала лицо, мысли, душу. Этот благословенный оазис посреди безжизненной пустоты дворца подарил ему столько вдохновения, пока Чимина не было рядом… Найти его, к слову, не составило труда — склонившись за столом, в свете лишь одной свечи, он сосредоточенно что-то писал. Чем же он был так увлечён, что даже не услышал стука? — Могу я прервать тебя? — осторожно окликает Юнги, прочистив голос лёгким покашливанием в кулак. Но при всей его деликатности Чимин всё равно подскочил из-за стола, обернувшись к нему с огромными испуганными глазами. — Ваше Величество?! — лепечет он, молниеносно скомкав бумагу и спрятав в руке за спиной. Пламя одинокой свечи, чуть не опрокинутой со стола его суетливостью, резко всколыхнулось. — Я не слышал, как вы вошли… — Прошу извинить за вторжение в столь поздний час, — бархатистым смешком отвечает Юнги и кивает на дверь: — Я стучал. Он подходит (или, скорее, подкрадывается) ближе к нему, неслышно ступая на ковёр, и за улыбкой пытается сгладить неловкость за своё появление. Но что же это за бумажка была у Чимина в руке? Любовная записка? Чьё-то приглашение, или его собственное? Очевидно, что-то очень личное… — Совсем я, видимо, притомился, — досадует на себя Чимин, но быстро собирается и с привычной ему любезностью спрашивает: — Чем же я могу быть полезен, Ваше Величество? За поздний час не беспокойтесь, ко сну я отхожу едва ли раньше полуночи. — Я тоже, когда мы не проводим вечера вместе, — вдруг признаётся Юнги, сдержанно улыбнувшись. — Жаль, сегодня не вышло, после твоих колыбельных я сплю, как младенец… Но я пришёл по важному вопросу, Чимин. Юнги делает небольшую передышку, стараясь ни на каплю не выдать своего волнения. Хотя сердце, по ощущениям, добралось уже до горла и грозилось его придушить во имя избавления от этих мук. Но он готовил аргументы, убеждения и репетировал своё оформленное по всем, как Чимин любит, правилам официальное приглашение слишком долго, чтобы дать заднюю в самый ответственный момент. — Мы не так давно стали узнавать друг друга, Чимин, но я хочу заверить, что мои намерения чисты, и полагаю, что моя просьба — ни в коем случае не приказ — будет уместна, — начинает он издалека, изо всех сил стараясь не отводить свой взгляд и выдержать чужой, до умиления любопытный, до конца. — Как ты, наверное, знаешь, завтра состоится начало зимних гуляний. Как королю, мне полагается присутствовать на их открытии, и это, хочу сказать, зрелище поистине захватывающее и стоящее внимания. Так что, если у тебя не предвидится никаких важных дел на завтрашний вечер, то я осмелюсь спросить — не окажешь ли ты мне честь… — Простите, какие гуляния? — крайне любезно, но с лёгким недоумением уточняет Чимин, перебив. — Зимние. — Юнги отвечает с небольшой задержкой, вопрос просто сбил его с толку. — Праздник Нгава Кхаили, зимние гуляния… Мы проводим их каждый год… Он умолкает, когда Чимин, хлопая глазами, растерянно покачивает головой. — Ты не знал? И то, что по традиции… Раз об этом не знает, значит, и о традиции приглашать на праздник свою пару — тоже? А значит и о том, что действительно будет значить его согласие, он не осведомлён? Однако же, как вовремя удача наконец обернулась к нему лицом! — Неважно, какие там традиции, — быстро отмахивается Юнги. И раз уж официальная речь не удалась и всё уже пошло наперекосяк, он отбрасывает всю чванливость и спрашивает из чистого интереса: — Скажи-ка, ты давно бывал в городе? — Если честно… — немного мнётся Чимин и вздыхает: — Вообще-то, ещё ни разу не бывал. Юнги аж подаётся вперёд и в удивлении ахает. — Ты ни разу не выходил за пределы дворца?! — Нет. — Всё это время? Так вот, почему он до поездки на Юг чах на глазах и был совсем грустным! Он же тут как в золотой клетке жил все эти месяцы… — Я разве не дал тебе свободу? — недоуменно спрашивает Юнги. — Ты мог гулять, где захочется, разве это не было… очевидным? — Вы не запрещали, конечно, — тут же оправдывается Чимин. — Но, учитывая довольно предвзятое отношение к ширрийцам, выходить в город даже в сопровождении Тэхёна я, признаюсь, побаивался. Да и слишком уж холодно сейчас. Меня вполне устраивали и прогулки в дворцовом саду. — Что ж, досадно, но… — Юнги не мог сдержать довольную улыбку, — это значит, что выход в город станет для тебя настоящим праздником. Мне неизвестны традиции Ширры, но мы с приходом зимы отмечаем Нгава Кхаили, праздник «холодных времён»: две недели проходят ярмарки, устраиваются представления, танцы, балаганы… Завтра торжественное открытие, и я пришёл, чтобы пригласить тебя. Чимин, составишь ли ты мне компанию? Тот несколько долгих мгновений смотрит на него такими удивлёнными глазами, что это почти смешит. — Звучит весело, — отвечает он, мило улыбнувшись. — С удовольствием присоединюсь, Ваше Величество. Юнги приходится приложить усилие, чтобы держать лицо, иначе от счастья оно грозилось расплыться в совершенно дурацкой и никак не подобающей королю улыбке. И пока не выдал себя с головой, он кивает в ответ на его согласие и поджимает губы, не в силах поверить в то, что это случилось так легко! Так просто! Он просто спросил, а Чимин вот так просто согласился, и чего было столько трусить? Он должен был что-то сказать в ответ, поблагодарить его, наверное, но все слова вылетели из головы. Там остались лишь эта очаровательная улыбка и губы, произносящие эхом: «С удовольствием… С удовольствием присоединюсь…» Но Юнги вспоминает ещё кое-что важное. — Раз ты согласен, тогда утром я пришлю тебе наряд для выхода в город. По правде сказать, я приказал пошить его ещё до твоей поездки на Юг. — Но портной не приходил ни на какие примерки, — чуть хмурит Чимин брови. — Я приказал сшить по одному из твоих готовых платьев, — скромно объясняет Юнги и добавляет тише: — Не хотел портить сюрприз. — Вы знали заранее, что я соглашусь? — кокетливо щурится Чимин, блеснув взглядом из-под тёмных длинных ресниц. Сердце Юнги готово было остановиться прямо вот в этот миг. Очевидно, на вопрос «почему он?» нашёлся ещё один ответ: кокетство и Чимин — смертельно-опасное сочетание, которое, вероятно, выдержать смогло бы только его очерствевшее с годами сердце. Да и оно едва-едва справлялось. — Лишь надеялся… — сглотнув, отвечает наконец он. Пионовый румянец вмиг расцвёл на щеках Чимина, столь нежный, что коснуться его грубыми пальцами казалось неприемлемым. Только губами, невесомо, как самый хрупкий лепесток. Но Юнги всё ещё не мог. И, пожалуй, воля его не так уж и слаба, как он думал: он даже не шелохнулся в его сторону. Правда кулаки, сжатые за спиной, уже дрожали. Таким ходом, до согласия Чимина принять его как своего избранного альфу он попросту не доживёт. — Вы слишком щедры, Ваше Величество, — томно вздыхает Чимин, бросив взгляд ему за спину и взмахнув рукой: — Наряды, подаренные вами, уже скоро не будут помещаться в мои шкафы! — Значит, я прикажу изготовить новые шкафы, — пожав плечами, отвечает он. — На будущее. Да и не так уж много он дарил, фыркает Юнги, припоминая: несколько для поездки в Ширру, пару просто так, потому что захотелось, а шубы и вовсе не в счёт, это необходимость. Чимин, сдерживая явный смех, благодарно кивает. Его волосы длинными прядями колышатся вперёд, а глаза, поблёскивающие от огонька свечи, кажутся такими тёмными, и в них так легко утонуть… Так легко поддаться соблазну, подойти вплотную, поцеловать его. Ведь здесь нет ни единой живой души, кроме них двоих… Но это отпугнёт его, тут и гадать не нужно. Самое время уйти, пока были ещё силы сопротивляться. Всему своё время, твердил про себя Юнги, и стоит напоминать себе об этом почаще. — Что ж, благодарю, что принял моё приглашение, — подводит он итог. — Я пойду, нужно решить ещё несколько вопросов до завтрашнего утра, но, Чимин, окажи мне милость — не засиживайся допоздна. Выспись хорошенько. Открытие будет вечером, и силы тебе пригодятся. — Благодарю за заботу, — смущённо кивает он. — Приложу все усилия, но обещать не могу. Юнги, ухмыльнувшись, покачивает головой. Упрям, как и всегда. — Доброй ночи, Чимин. — Доброй ночи, — отвечает он шепотком. — И благодарю за приглашение и… за всё. Он не обязан, но это всё равно приятно. И нежно улыбнувшись напоследок, Юнги оставляет его. Эта ночь действительно будет доброй.***
Всё утро Юнги ждал прихода портного и ничего не мог поделать с волнением, из-за которого даже пропустил завтрак. Ведь зимние гуляния, помимо развлечений для народа, являются ещё и официальным выходом короля в люди, что случается не так уж часто: он должен будет пройти через многолюдную площадь, произнести речь, посмотреть выступления приезжих гостей и дать добро на запуск фейерверка. Всё это казалось совершенно несложным и даже занятным, но зная, что внимание каждого будет сосредоточено на нём, что будет прослежен каждый шаг, услышано каждое слово, замечен каждый взгляд… Это было давлением, на корню пресекающим всякое удовольствие от праздника. А вдобавок, он впервые придёт не один. И для всех Чимин теперь будет обозначен, как омега короля Кели. Давление, помноженное вдесятеро. — Портной ожидает у дверей, — возвещает негромко Ёнджун, заглянув в спальню. Да, это давление. Но трепет перед встречей с Чимином куда сильнее. — Впусти. Встряхнувшись, Юнги оправляет халат и выходит из спальни навстречу человеку, чьим рукам он доверил сотворить едва ли не ключевые детали этого вечера — праздничные наряды. Будучи сыном простой придворной белошвейки, Ким Сокджин уродился на удивление искусным портным. А будучи ещё и внебрачным сыном короля, унаследовал также и его талант к ювелирному делу. Юнги был поверхностно знаком с ним в детстве, отец не особо скрывал тот факт, что имел множество связей с женщинами до женитьбы. И в редкие мгновения общения с Ким Сокджином испытывал некую… зависть. Ведь его мать, забеременев за год до свадьбы короля, покинула дворец по его указу и переехала в дом, подаренный им ей, благодаря чему Сокджин рос в простоте, доброте и бескорыстной любви. Юнги завидовал. Но, что ж, хоть кто-то из детей короля вырос счастливым… Но даже несмотря на эту зависть (а может, и просто горькое сожаление), Юнги ни секунды не раздумывал, чтобы нанять его в качестве придворного портного, когда прошлый мирно почил на старости лет. Не дело ему было прожигать недюжинный талант в деревушке, где из всех предложенных им изысков купить смогли бы разве что платки да шарфы. Ким Сокджин в этой должности совсем недолго, всего несколько лет, но Юнги успел по достоинству оценить его и как мастера, и просто хорошего человека. Его приход каждый раз сопровождался шумом и суетой и никогда не был отягощён теми формальностями, кроме самых необходимых, которые люди боялись упустить из страха перед королём. Сокджин всегда был, казалось, немного навеселе и лишён каких бы то ни было рамок, он не боялся прикасаться к нему или колко шутить, позволяя себе обращаться к Юнги наравне и даже свысока, выполняя роль умудрённого жизненным опытом старшего брата. Такого, о каком он, честно говоря, мог только мечтать… Ко всему прочему, Сокджин не был лишён фантазии, даже наоборот — награждён с избытком. И в наряды, которые Юнги заказывал ему, всегда добавлял ''нюансы'', как он любил вставлять это заморское словечко: затейливые вышивки, необычные вставки ткани, детали, которые делали простую, казалось бы, вещь настоящим произведением искусства! Вот и на этот раз Юнги с нетерпением ждал, какой наряд его талантливый портной создаст для него самого и, что ещё любопытнее, для Чимина. — Ваше Величество, — воскликнул Ким, разъярённым коршуном накидываясь на него сразу, как увидел, — это катастрофа! Что ж, уже хорошее начало… — Только попробуй сказать, что ничего не готово, — сурово пригрозил Юнги. — Я уже обещал Пак Чимину наряд, и если из-за тебя я потеряю доверие в его глазах… — О нём, кстати, и речь, — обрывает Сокджин. — О вашем Чимине. Верите или нет, но костюм для него мне пришлось переделывать всю ночь, потому что в самый последний момент оказалось, что ткань не выдерживает веса камней и порвалась! Да заносите же, чего встали! Это он сказал уже своим помощникам и махнул им, чтобы поторапливались. Те, низко кланяясь при виде короля, поставили посреди комнаты две тяжеленные на вид конструкции, на которых и висели костюмы: чёрный с широкими наплечниками — королевский, и белоснежный воздушный наряд для Чимина. Юнги представлял совсем другое. Но Сокджин, как и всегда, превзошёл все его ожидания. — Как вам? — ловко поправив воротник белого наряда, осведомляется он. Юнги прижимает к губам ладонь, во все глаза разглядывая это великолепие. — Изумительно, Сокджин… Просто изумительно! Наряд Чимина был похож на истинное воплощение кельской зимы, какой её всю жизнь видел Юнги, — идеальный белый, сверкающий, неземной. Поверх вышитого серебряными нитями кафтана в пол была накинута соболиная шуба с капюшоном, белее снега, с рукавами, расшитыми драгоценными камнями — сапфирами, в основном, с россыпью крохотных алмазов и рубинов. На плечах драгоценными пуговицами крепилась накидка из тончайшего материала, лёгкого и струящегося, словно из паутины, расшитая серебром и самоцветами — мелкими от плеч и более крупными к подолу, тянущемуся по полу небольшим шлейфом. Снежное поле в объятиях метели, — первое, что пришло в голову. Его собственный костюм был схож с этим, только с массивными наплечниками и в чёрных тонах. И настолько резким казался контраст, будто ночь и день соперничали между собой. Стоило только представить, как это белоснежное великолепие окутает Чимина, будто той самой метелью… Дыхание замирало. — Видите? — выдёргивает его Сокджин из фантазий, развеивая обе воздушные накидки на шубах. — С этой тканью и вышел неожиданный казус. Возни с ней было немеряно. Но зато — каков результат, а! Должен сказать, ничего лучше я ещё не шил! — Это действительно выше всяких похвал, — закачал Юнги головой. И правда, ткань шлейфа под пальцами казалась настолько тонкой, что почти и не осязалась. — Эти наряды после праздника стоит упрятать в отдельные хранилища и приставить охрану. Даже представить боюсь, сколько камней ты на них потратил… — Честно сказать, даже не считал, — отмахивается он. — Вы дали свободный доступ к сокровищнице, и я взял столько, сколько было необходимо. Но стоит сосчитать их всё же, на одни только алмазы здесь можно купить, вероятно, половину небольшого королевства. — Как знать, — хмыкает Юнги и интересуется: — Ты пойдешь на праздник? — Лучший для меня праздник — это хоть один вечер без иголок и ниток и с бутылкой хорошего вина, Ваше Величество, — смеётся Сокджин. — Большего мне и не надо. Юнги понимающе кивает. Будет ему выходной, значит. — Ёнджун, доставь Чимину его наряд и передай, чтобы был готов к закату. Тот поспешил выполнить приказ и вместе с помощниками портного покинул королевские покои. Оставшись наедине, Сокджин обратил на Юнги любопытный взгляд. — Так ты решил пригласить его? — отбросив формальное обращение, прямо перешёл он к сути. — Да, решил. И пригласил. — Юнги рассеянно кивает, прохаживаясь вокруг своего наряда и с осторожностью касаясь россыпи камней на рукавах шубы. — А что? — Ничего, просто по традиции… — Сокджин громко и недовольно вздыхает. — Приглашают ведь только возлюбленных дам. Значит, ты не мог пригласить его. — Это ещё почему? — А он разве возлюбленная дама? — съязвил Ким. — Он омега. — Это что-то меняет? — Сокджин, — стонет Юнги, — избавь меня от своих нравоучений… — Вот только не надо, — перебивает он, — мой совет хоть раз в жизни был лишним? Да ты и без меня прекрасно знаешь, что начнут говорить о тебе в народе, если ты явишься с ним. Самое меньшее — люди просто не поймут. Да, он омега, и любить его тайно никто тебе не запретит, как бы это ни было… странно. Но традиция обязывает прийти конкретно со своей парой. И в твоём случае выход в свет с Пак Чимином — это чуть ли не объявление о помолвке! А если начнут говорить, что ты сошёл с ума? Выглядит так, как будто тебе нет никакого дела до продолжения своего рода! — Не то чтобы я и так был у народа на хорошем счету… — с горечью констатирует Юнги. — Это против всех устоев, — настаивает Сокджин, — и на руку это тебе, как королю, уж точно не будет. Вместо чьей-нибудь знатной дочери ты приглашаешь на праздник юношу-омегу, присланного тебе в услужение ширрийским королём и явно неспособного родить будущих наследников династии Мин! Тебе напомнить, сколько кланов ждут, когда ты дашь им ответ по поводу женитьбы? Страх — не единственное, на чём держится власть, и скоро это больше не сможет заставить кланы молчать, они начнут давить, строить козни, заставлять. Все понимают, что если род Мин прервётся, грянет настоящая внутренняя война за трон. Этого ты хочешь? — Знаешь, что… — Я знаю. Понурив голову, Сокджин обречённо вздохнул. — Я всего лишь портной при дворе. И мои советы, как и моё мнение, ничтожны. Но я ещё и твой старший брат, пусть и бастард. Да, я не принц, и мы не росли вместе, но это не значит, что я глуп и что не волнуюсь о тебе. Народ ждёт наследника, а ты… И он… — Что? Что мы?! — набрасывается на него Юнги. — То, что он не женщина-омега, вовсе не значит, что он не омега, и что он не заслуживает быть приглашённым! Да и я не могу приказать своему сердцу заткнуться и избрать кого-то другого только из-за того, что люди осудят нас! Ким запинается и ошарашенно хлопает глазами. — Избрать… кого-то другого? Хочешь сказать, Пак Чимин — твой… предназначенный? — А у тебя есть другие предположения? — огрызается Юнги. — Как ты можешь быть уверен? Этого не может быть, нет, невозможно… Из тысяч омег… Как? Почему именно он?! И меньше всего хотелось съехидничать, что просто «так распорядилась судьба». Нет. Всё было гораздо приземлённее: потому что это был Чимин. Такое же исключение из всего, как и он сам. Тут уж в пору спрашивать не «почему он?», а «кто вообще это мог быть, кроме него?». — Так нельзя, — шепчет Сокджин онемевшими губами. — Твой брак не может быть с ним, ты… да какой вообще брак! Поверить не могу! Это безумие, чистой воды безумие. Ты встал на очень тонкий лёд… — Да я всю жизнь только по тонкому льду и ходил! И буду ходить! И если этот лёд треснет и проломится, то так тому и быть, но идти на поводу у кого бы то ни было я больше не стану! Юнги зло смеётся ему в лицо, и, быть может, Сокджин и правда искренне волнуется за него и желает лишь добра, но в порыве чувств это заботит меньше всего. — Я прожил всю жизнь, — цедит он, сжав зубы и тыча пальцем Киму в грудь, — всю жизнь, Сокджин, борясь за признание собственного народа. За любовь отца. За уважение соседних королевств. За власть. За собственную шкуру. За эту чёртову корону. И я устал от всего этого! Могу я хоть раз сделать что-то для себя, а не для других? Могу я полюбить того, кого хочу, кто создан для меня, для меня одного? Могу я полюбить его?! А не того, кого подсунут мне в постель, чтобы породниться с королевской династией и сохранить наш проклятый род! Я этой власти никогда не желал, и пешкой в чужих играх за неё быть не собираюсь. Я устал… И уж если моему клану суждено исчезнуть, то так тому и быть. И если моему правлению суждено пасть из-за искренней любви к моему избранному омеге, то значит эта власть не стоит и гроша. Не нужна мне такая власть! Сокджин, качая головой, то ли осуждает его, то ли сдаётся. И пусть. Пусть все вокруг думают, что угодно, но Юнги всё для себя решил. И останется при своём мнении, он готов отстаивать его до последнего, пока не победит, так или иначе. Всё или ничего. Таково его решение. — Ты изменился. Бог мой, как же ты изменился из-за него… В былое время в тебе и толики подобных чувств не было, а сейчас… Тяжко вздохнув, Сокджин в смятении чувств собирался было уже оставить его, но у самых дверей обернулся с печальной улыбкой. — Теперь я понимаю, почему город украшен цветами в этом году. В груди нашего короля расцвёл самый сладкий и губительный цветок из всех, и имя ему — Пак Чимин.***
Несмотря на перепалку с Сокджином, подпорченное настроение в суете дня всё же улучшилось. Но с приближением вечера ожидание встречи с Чимином из некоего сладкого предвкушения превратилось уже в настоящую панику. Вопреки всем сказкам о фейерверке чувств после узнавания друг в друге предназначенных, никакой лавины счастья и радости не было. Ты просто понимаешь, что это — твой человек, и всё. Юнги это понял. Принял. Осознал и успел уже тысячу раз усомниться, но ответ всё равно был один: Чимин его предназначенный омега, несмотря ни на что. А чувствует ли сам Чимин хоть что-то? Пусть он улыбчив и приветлив, порой до невозможности мил, но всегда немного отстранён. Связано ли это со страхом перед ним? Сколько его сердце будет молчать? И не у кого даже спросить, что чувствуют омеги, узнав своего истинного. Должно ли так быть, или он всё же ошибся в Чимине?.. Ёнджун давно закончил возиться с убранством и помог с нарядом, а Юнги, так и стоя перед зеркалом, всё никак не мог собраться с духом. Он думал, что волнения хуже, чем перед приглашением, уже не будет. Но сейчас было хуже. Что, если он всё-таки ошибся?..***
Как никогда прежде, Чимин был похож на волшебное создание, сошедшее со страниц самой красивой сказки. Россыпь драгоценностей на его наряде пленила взгляд. Усеянные кольцами руки манили каждым движением. И волосы — чистый шёлк, ниспадающий до самой талии, с двумя затейливыми косами, скреплёнными на макушке гребнем в виде ледяного пламени. Таким он и был. Цветущей розой, горящей ледяным огнём. — Прекрасен… — мечтательно вздыхает Юнги. Мысли вслух, не более, но Чимин услышал и обернулся к нему. Вот она — настоящая драгоценность. Сердце взволнованно встрепенулось. Чимин одарил его улыбкой, и её скромность, её невинность и красота вмиг затмили все каменья, сверкающие на его одеждах. — Прости, что заставил так долго ждать, — смог выдавить наконец Юнги, когда прошло это наваждение. — Не так уж и долго, — врёт Чимин, и глазом не моргнув, хотя в продуваемой сквозняками парадной он прождал уже около четверти часа, не меньше. Но, казалось, ожидание его нисколько не отяготило. Он выглядел взволнованным, но в хорошем смысле. Он ждал праздника, ждал веселья. Неведение — благо, подумал Юнги. Знал бы Чимин, что означает его сегодняшний выход в люди, то вряд ли бы так радовался. Зато он был избавлен от муторного волнения, что в эту самую минуту заставляло сердце Юнги запинаться и бунтовать. Хоть кто-то из них вдоволь насладится этим вечером… — Нам предстоит долгая прогулка, — Юнги галантно подаёт ему руку, — но не волнуйся, скоро станет теплее. Пойдём? Уверенно кивнув, Чимин охотно обхватил его за локоть, и Юнги накрыл его ладонь своей, согревая ледяные пальцы. Он едва сдержался, чтобы хоть мимолётно не поцеловать его в щёку. До чего же соблазнительным был этот румянец… Выйдя за пределы дворцовых стен, королевская процессия плавно встроилась в толпу спешащих к открытию праздника горожан — эта дорога вела прямиком на городскую площадь. Но по мере приближения к ней толпа сгущалась и всё больше расступалась по сторонам от дороги. Всё внимание людей обратилось не на его персону, заметил Юнги. И даже не на украшения улиц. В этот вечер всё внимание захватил Чимин, что грациозно ступал рядом, крепко держа его за руку. И, к счастью, принимал изумлённые взгляды без особого смущения. — Столько фонарей… — шёпотом восторгается Чимин. Не сводя с него взгляда, Юнги легонько поглаживает его пальцы. — Светло, как днём! Никогда не видел такой красоты! — Я тоже… — беззвучно соглашается Юнги, хоть и подразумевали они совсем разное. Они чинно прошли к главной площади, в центре которой соорудили сцену. Там Юнги, ненадолго оставив Чимина в окружении стражи, произнёс торжественную речь и ободрения на грядущую зиму, которые народ приветствовал громким ликованием: — Эвре́рия ка́нтха Кель! Атта́рия раи́м Кело́т! Нелиа́вари акру́тх Нао́н! — Что значат эти слова? — тихонько спросил Чимин, когда его рука вернулась на локоть Юнги, и они продолжили свой путь по ярмарке. — Это девиз первого короля Кели на старом наречии. «Небесных благословений Кели! Великой мудрости Королю! Несметных богатств Народу!», так это переводится. — Звучит красиво, даже поэтично, — Чимин задумчиво улыбается, — а на старом наречии ещё лучше. В этом Юнги с ним согласен. После речи музыканты наполнили улицы весёлыми песнями, фокусники и укротители огня заняли сцену, чтобы наконец представить свои выступления на потеху людям, а зазывалы манили народ в свои трактиры отведать самых вкусных блюд и выпить горячительные напитки. У одной из лавочек, от которой особенно вкусно пахнуло свежей выпечкой, Юнги решил задержаться. — Что бы ты хотел попробовать? — Даже не знаю… пожалуй, всё? — отшутился Чимин, но от взгляда Юнги не ускользнуло то, как он забегал глазами от одной сласти к другой, и правда не в силах остановить выбор ни на одной. Что ж, у этой проблемы было простое решение. Юнги подал мешочек с монетами на прилавок и с довольством усмехнулся над тем, как глаза продавца, заглянувшего внутрь, стали просто огромными. — Что… что п-пожелает Его Величество и молодой господин? — взволнованно спрашивает лавочник, мигом спрятав мешочек за пояс. — Всё, ты же слышал. Юнги почувствовал, как Чимин потянул его за руку, и взглянул на него — не менее удивлённого, чем торговец. И в ответ на его недоумение, а также и для спокойствия продавца, решил уточнить. — Положи по одной штуке всего, что тут есть. — Сию минуту! — продавец закивал болванчиком и тут же принялся складывать в застеленную полотном корзину ароматнейшие пироги и булочки. — А как быть с напитками, Ваше Величество? — Налей того, с гвоздикой, две бутылки, — указывает Юнги на высокий графин с винным напитком, ещё тёплым, судя по поднимающемуся над кромкой пару. Управившись со всеми товарами, продавец выдал одну за другой целых пять корзин с выпечкой и сластями слугам, а две небольшие бутылки Юнги забрал у него сам и отдал одну Чимину. — За праздник, — произносит он короткий тост. — За праздник, — робко вторит Чимин. Несколько мгновений он греет руки о тёплую бутылку, потом принюхивается, кивает чему-то и только после этого отпивает, в удивлении ахнув: — Как вкусно! И совсем… не горько? Но здесь определённо есть вино. — Вино, мёд и пряности, — охотно объясняет Юнги. — Мы готовим этот напиток только на Нгава Кхаили — не пьянит, но согревает, и мороз после этого кажется лишь приятной прохладой. Чтобы можно было наслаждаться праздником хоть всю ночь! Пей побольше. И хотя бы в этот раз Чимина не пришлось уговаривать — он с удовольствием выпил почти половину бутылки, заедая тёплым мясным пирогом, пока свита покупала угощения для себя, делая этот вечер для торговца выпечкой по-настоящему удачным. Улицы пели и звенели от музыки и гомона толпы, и в этой суете они прошлись по другим лавкам, где Юнги присмотрел Чимину тёплые меховые варежки и флейту с затейливой резьбой, на которой он тут же начал наигрывать, привлекая к себе ещё больше внимания. А ещё раздали подаяния и купленные пироги (куда же им столько было девать?) странствующим бардам и скоморохам, и провели довольно много времени перед танцорами, покоряющими на полозьях залитый льдом участок неподалёку от сцены. Чимина так захватило это зрелище, что Юнги едва отговорил его от попытки тоже выйти на лёд. — Ты не в том наряде, — усмехнулся он, крепко взяв Чимина за руку, чтобы не улизнул. — И я не могу позволить, чтобы кто-то ещё любовался твоими танцами, кроме меня. — Сомневаюсь, что мои потуги будут достойны любования, — разочарованно хмыкает Чимин, почти смирившись с поражением. — Будут. Когда научишься. — Признаться, я впервые вижу, чтобы кто-то катался на льду. В Ширре никогда озёра не мёрзнут… Вон, люди, что пробуют устоять на полозьях, падают и падают! Неужели это так трудно? — Трудно, особенно впервые. Однако что-то мне подсказывает, что ты бы освоил это за пару минут. Но здесь так многолюдно… Чимин вздыхает с понимающей улыбкой. Плечи поникли, и взгляд потускнел. Юнги не в силах сопротивляться, правда. — Можем разогнать всех, я прикажу страже оцепить каток, и… — Нет-нет, не будем портить другим удовольствие. Отложим эту затею до лучших времён. Чимин берёт его под руку, уводя самого себя подальше от соблазна. Но он расстроен, и это видно, и Юнги остаётся попытаться хотя бы смягчить его огорчение. — Даю слово: я свожу тебя на замёрзшее озеро и научу кататься на полозьях, — великодушно обещает он. — Буду держать тебя, чтобы ты не упал. — Вы умеете кататься на льду?! — Лучше всех в королевстве, — смело заявляет он, гордо приосанившись. Может, он и преувеличил, конечно, но это неважно, если Чимин смотрит на него с таким восхищением, что в очередной раз за этот вечер Юнги едва удержался, чтобы не украсть у него поцелуй, пусть и у всех на виду. Сговорившись на том, что Чимин обязательно попробует покорить ледяную гладь как-нибудь в другой раз, они продолжили путь, обойдя всю площадь по кругу и вернувшись к сцене, с которой и начали прогулку, чтобы перед уходом посмотреть ещё несколько выступлений. Улыбка не сходила с губ Чимина на протяжении всего вечера. Смех лился каждую минуту, и холод больше не сковывал движений, когда он задорно хлопал и пританцовывал во время выступающего под барабаны факира. Юнги и сам не заметил, как тоже начал притоптывать в ритм. А в конце выступления факир выдул огонь изо рта, словно дракон, и Чимин так испугался, что вцепился кошкой Юнги в руку и даже спрятался за спину. Юнги пожалел лишь о том, что не успел обнять его в это тревожное мгновение, — представление кончилось, и Чимин захлопал так громко, что мог бы посоперничать со всей толпой, окружающей их. — Понравилось? — Юнги всё же мягко приобнял его за талию, не смог себе в этом отказать. — Чудеса! — воскликнул Чимин, не сводя взгляда с артистов, вышедших на поклон к публике в последний раз. — Это самое невероятное, что я видел в своей жизни! Так и есть, самое невероятное. Только Юнги видел эти чудеса не в фокусах факира, а в чужом взгляде — в глазах Чимина светилось столько беззаботного счастья, что оно стрелой пронзило грудь и сжало сердце. Хотя, казалось бы, разве можно влюбиться в него ещё сильнее?.. — А украшение улиц? Как тебе? — с лёгким волнением допытывается Юнги. И то, что Чимин не знал, кто именно их придумал, заставит его дать именно тот ответ, который так хочется услышать, — честный. Чимин огляделся, как будто не успел как следует рассмотреть всё за эти несколько часов, и даже запрокинул голову к огромному фонарю в форме розы, подвешенному прямо над ними. А после вернул свою улыбку к нему, выглядя так, как будто от восторга не мог даже вдохнуть. — Они прекрасны, Ваше Величество… Как будто настоящие цветы расцвели! Мои глаза отказываются верить в это чудо, но они и правда как живые, — он пытается достать до фонаря наверху, даже подпрыгивает, но с успехом проваливается и фыркает: — Разве что растут слишком высоко и не пахнут. — Конечно, они же фальшивые, — смеётся Юнги и шепчет, склонившись, ему на ухо: — Единственная настоящая роза здесь — только ты. Чимин рвано вздыхает и прячет от него вспыхнувшее лицо, ничего на это не ответив. Но Юнги было достаточно и этого. Что ж, они обошли почти всё. Побывали везде. Поели, выпили, даже немного потанцевали и вдоволь повеселились. Настало время для грандиозного финала. Юнги выискивает позади стражи Ёнджуна, что только и ждал весь вечер знака от него, и кивает. Тот, поняв сигнал, с ответным кивком растворяется в толпе. Юнги так ждал этого момента! И теперь у них не так уж много времени… — Чимин, послушай, — развернув его к себе лицом, Юнги набрасывает ему на голову капюшон и шепчет: — Как только я скажу, пригнись и не отставай ни на шаг, ясно? В тот же миг раздались свист и громкие залпы. Чимин вздрогнул и вскинул голову — столбы искр взмыли вверх и рассыпались огненными цветами прямо в небе. Юнги дал ему несколько мгновений насладиться зрелищем, а потом сжал его ладонь в своей и быстро повёл за собой, пробираясь сквозь толпу, где все как один смотрели лишь ввысь, на залпы красочных салютов, давая им сбежать незамеченными. Тёмный проулок между домами скрыл их ото всей толпы. К большому облегчению, никто не обратил внимание на их внезапное исчезновение и не последовал за ними. Они наконец остались одни. Юнги почувствовал, как начал задыхаться, как загрохотало сердце в груди. Пальцы, когда он обхватил лицо Чимина, неистово дрожали. — Ваше Величество, почему мы ушли? — возмутился Чимин. — Что-то случилось? Почему вы… — Прости меня… Он накрыл его губы, не дав договорить. Поцеловал. Наконец поцеловал! Так, как того жаждало всё его существо, со стоном сладчайшего в мире облегчения. Не мог больше ждать, не мог позволить досмотреть салют, и не мог вернуться во дворец так, как было сейчас — со своим изнывающим сердцем в не ведающих всю его боль руках Чимина. Он поцеловал… Сколько раз он представлял это мгновение, сколько ночей просыпался в горьком осознании, что это был лишь мимолётный сон… Но теперь это явь, и как же сладка, как же она была мучительно сладка и приятна! Чимин зажмурился от неожиданности, запротестовал и упёрся в его грудь ладонями, будто оттолкнуть собирался. Но вдруг обмяк, сдался. Юнги ликовал. Эти губы, горячие и сладкие от вина, наконец робко ответили на его поцелуй. Ему не могло показаться, нет… Чимин ответил ему… — Прости, прости меня… — повторяет Юнги шёпотом. Он трепетно вздохнул, когда со всем невыразимым обожанием поцеловал в уголок влажных губ Чимина. Прижался лбом к его лбу, давая себе наконец глотнуть воздуха. Растворился в ощущении его тонкой фигурки в своих руках. Сердце до того быстро трепыхалось, что стало больно. Мысли путались, и дыхание перехватывало. Он поцеловал… Наконец поцеловал… Чимин задыхался точно так же. Но совсем не выглядел таким же счастливым. — Ваше Величество… — заломив брови, прижав к груди руки и будто бы собираясь заплакать, Чимин поднял на него взгляд. — Ваше Величество, что же вы делаете?! — Прости меня, — только и может повторить Юнги, болезненно прикрыв глаза. И целует его вновь, в щёку, в губы, в руки. Казалось, что жажда одаривать его поцелуями с каждым разом только множилась. — Прости, если напугал. И за то, что украл твой поцелуй. За то, что не спросил. Но сил моих больше нет… — Сил на что? — Хранить эти чувства в своём сердце. И вновь поддавшись порыву, он окутывает Чимина объятием и прижимается щекой к его макушке. Будь его воля, он заставил бы весь мир и само время остановить ход, лишь бы это мгновение навек замерло. До этого он мог себе лишь воображать, но ощущать, насколько совершенно Чимин подходит его рукам, его губам, его телу, было в сто крат восхитительнее! Теперь он узнал, что держать Чимина в своих объятиях и целовать его — подобно воссоединению двух кусочков разбитой вазы. Двух отколовшихся друг от друга половинок одного целого, разбитого однажды и соединённого вновь. Он должен сказать это сейчас. Он должен всё объяснить. Но как же страшно… Как же это страшно произнести… — Ты — мой предназначенный. Чимин отпрянул и тут же замотал головой. — Нет, нет, быть того не может… — Клянусь, я чувствую это всем своим сердцем и всей душой! А ты нет? Ни минуты не проходит, чтобы я не думал о тебе, и я уже знаю, что никого никогда не любил так сильно и не полюблю за всю свою жизнь! — Юнги впивается в его плечи, ловит взгляд и надломленно просит: — Скажи… Скажи мне правду, я приму любой твой ответ, Чимин, каким бы он ни был. Что ты чувствуешь ко мне? — Я… Чимин встречает его взгляд почти что со страхом. — Что чувствует твоё сердце? — шёпотом спрашивает Юнги и нежно берёт его за руки. Чимин смущён и растерян. Напуган. Может, даже зол… Юнги не мог понять и прочесть всю мешанину чувств, наполняющих черты его лица. Этот изгиб губ, этот взгляд… Казалось, он успел изучить достаточно за проведённые с ним вечера, но нет. Эти были ему незнакомы. Значит ли это, что омеги не чувствуют силы, с которой разрывает сердце и выворачивает наизнанку душу истинного альфы — его любовь? Как несправедливо… Неужели Чимин и правда ничего не чувствует? Вероятно, да. Оттого и молчит так долго. Но Юнги готов был ждать его ответа хоть целую вечность. Либо он, либо никто. И это условие касается не только его самого, но и всех тех, кто ещё надеялся подсунуть ему выгодную партию для женитьбы. Если Чимин ему откажет, Юнги примет отказ. Примет волю единственного, чьей власти покорно готов подчиниться. Хоть и жить в одиночестве с мыслью, что его предназначенный — вот он, только руку протяни, будет просто невыносимо… Но сейчас ему всего лишь нужно узнать наверняка, будут ли стоить его попытки и усилия заслужить ответную любовь хоть что-то, и стоили ли для Чимина вообще хоть что-то все те знаки внимания, которые он оказывал? «Мы не можем заслужить любовь кого бы то ни было. Любовь просто есть или нет…» И это правда, но к чему обманывать себя?.. Даже если ни крохи надежды на взаимность не окажется, Юнги знает, что продолжит пытаться вопреки всему. Будет до последнего добиваться его, пока в тысячный раз не услышит безоговорочный, категоричный отказ. «Зато мы вправе выбрать сами, кому подарить свою любовь.» И свою Юнги посвятил ему. Ему одному. С этого дня и на всю жизнь. А Чимин всё молчит. Разум настырно шепчет наперёд слова его отказа. Сотни, тысячи причин, за которыми будет стоять его «нет». Ведь Юнги не просто альфа: за его плечами трон и власть над целым королевством. Он — король Кели, и лишь после этого — человек. Чимин может сказать, что это неправильно, что они не подходят друг другу по статусу, и будет прав. Юнги даже поймёт, если он не захочет видеть осуждение и презрение в глазах народа, ведь рано или поздно так и будет. Юнги понимает, на что обрекает его, но готов защищать ото всех, кто может задеть и ранить его чувства. Надо будет — изгонит всех недовольных, надо будет — казнит. Но молчание в ответ уничтожало его куда более изощрённо, чем любые слова отказа. Фейерверк отгремел. Последние залпы огня осветили их разделённые взволнованным дыханием лица. В темноте переулка их не видел никто, и услышанное друг от друга будет принадлежать только им двоим. Эти минуты совместной тайны принадлежали только им. И ожидание чужого ответа никогда не было для Юнги таким волнительным, как сейчас. Ни на войне, ни на поле боя, ни перед иными королями он не испытывал такого страха, как стоя перед этим омегой в надежде услышать его всего одно единственное «да». — Есть ли у тебя хоть капля взаимных чувств ко мне, Чимин? — взмаливается Юнги, сжав его за руки. В глазах Чимина заблестели слёзы. Нет?.. Сердце ухнуло вниз, как со скалы. Юнги вздохнул, но воздух застрял комом где-то в горле. Ни капли?.. — Вот одна, — сипло шепчет Чимин и через силу улыбается, когда одна слезинка срывается с ресниц и медленно катится по щеке. — Не удержал… В моём сердце их столько, что ваше признание стало последней. Чимин всхлипывает и порывисто льнёт к его груди. — Это значит… Это значит «да»? — неуверенно спрашивает Юнги, взирая на него с надеждой человека, чья жизнь и смерть должны были решиться в это самое мгновение. И дождавшись, когда Чимин вновь поднимет на него своё заплаканное лицо, слышит столь же тихое в ответ: — Это значит «да». Да. Да! — Боже мой… В счастливом порыве Юнги вновь целует и обнимает его так крепко, так сильно, что задушил бы, если б Чимин не пискнул и засмеялся, несмело обвив его за спину. Был ли сейчас на белом свете хоть один человек, счастливее его? Счастливее альфы, услышавшего от своего омеги признание избранным? Юнги в этом сильно сомневался! Ведь с ним случилось то, о чём он не смел даже мечтать всю свою жизнь! Но если бы он только мог знать, что слёзы Чимина — вовсе не от переполняющей любви… Что эта мучительная боль на его лице вовсе не от нахлынувших чувств. Что иного выбора, кроме как согласиться, у него и не было. Если бы только мог…***
