Роза Проклятого короля

***

Вечер, не предвещавший ничего кроме праздника и веселья, обратился настоящим кошмаром. Чимин не мог дождаться, чтобы остаться наедине и сбросить это фальшивое добродушие с лица, но чудным образом возвращение во дворец заняло вдвое больше времени, чем дорога туда. Впрочем, ничего удивительного тут не было: король, ослеплённый его взаимностью, совсем не замечал его разбитости и не спешил расставаться. Ласково держал за руку, бросал полные обожания взгляды. Шёл так близко, что это выглядело почти неприличным. Он не обращал ни малейшего внимания на перешёптывания свиты! А Чимин их слышал, чувствовал затылком, каждый шепоток пропускал через себя… Казалось, они всё слышали, видели. Они всё знают. Но вовсе не это было причиной его мук. Просто ведь… как? Как он может быть искренним в своих чувствах к королю, когда каждую неделю, с каждым письмом будет вынужден предавать его доверие и любовь? И как можно отдаться без остатка тому, кто в любой момент способен превратить его родную землю в пепел? Как?.. — Как всё прошло? — нетерпеливо накидывается на него Тэхён прямо в дверях, но осекается сразу. — Что случилось? Почему ты так… Ты плачешь? Чимин держал себя в руках всю дорогу, но больше сил не осталось. Он прислонился спиной к закрытым дверям и скользнул вниз, падая на пол и захлёбываясь рыданиями. Случилось то, чего он всем сердцем так жаждал всю свою жизнь, о чём смел лишь мечтать! Сам Проклятый король — его альфа, дарованный судьбой! Но если для него стало истинным счастьем — получить взаимность в ответ на своё признание, то для Чимина эта взаимность будет стоить слишком дорого. И пусть король ещё не знает, но для него будет стоить ещё дороже… Эта взаимность будет стоить ему короны. Власти, почёта, его трона. И виной тому будет он — омега, в чьи замаранные предательством руки король без остатка отдал своё безнадёжно влюблённое сердце. Чимин не может и слова сказать в ответ Тэхёну, заикаясь и надрывно всхлипывая, впавший в отчаяние до самой глубины души. И так и не дождавшись этому конца, Тэхён молча потянул его за руку. Поднял, помог снять наряд и переодеться в ночную сорочку, протёр мокрым полотенцем лицо и руки и уложил в кровать. Чимин его заботу принимал молча, но с благодарностью, о которой Тэхён знал и без слов. — Доброй ночи, — боязливо шепчет он, собираясь уйти в свою комнату. — Я оставлю лампу… Если станет невмоготу, на столе снотворная настойка — выпей тридцать капель. Так хоть сможешь заснуть. — Сп… спасибо, — всё же выдавливает Чимин хоть какую-то благодарность. — И… всё прошло хорошо, не п-переживай. Просто… — Просто случилось что-то, о чём ты тоже не можешь мне рассказать, — печально улыбается Тэхён. — Ничего. Я понимаю. — Прости… Возможно, когда-нибудь… Сейчас нельзя… — Я понимаю, — тихо повторяет он и со скорбным вздохом оставляет его наедине в спальне. Проходят какие-то минуты, пока Тэхён готовится ко сну, и возня за стеной стихает, погружая покои в глухую тишину. В этой тишине боль Чимина нашла самую плодородную почву для произрастания, пустила корни, оплела грудь, не давая дышать. Так больно, и муторно, и тоскливо… Чимин всё-таки прибег к настойке. Трясущимися руками в рюмку с водой вылилось уж точно больше тридцати капель, но вряд ли от этого будет хуже, подумал он и осушил залпом, морщась от едкого привкуса спирта. В конце концов, рвущиеся наружу слёзы прекратились. Мысли начали путаться, наслаиваясь прозрачной калькой одна на другую. Ему снились кошмары. В них король запирал и поджигал факелом его дом, приговорив всю семью к мучительной смерти. Или пронзал его мечом, шепча слова жгучей ненависти, и всё повторял: «Предатель, предатель, мерзкий предатель», а Чимин эту казнь принимал и умирал, каждый раз умирал. То от горя, то от огня, то от его руки… Лишь к утру этот кровавый морок прекратился, став пустотой, дарующей сон.

***

Свет бьёт в глаза. Чимин накрывается с головой, но одеяло у него жестоко отбирают, и холод сразу же лижет голые ступни и неприятными мурашками пробегает по телу. — Верни… — протестует он. — Иначе тебя не добудишься. Я же говорил, тридцать капель, а не полбутылки, — где-то сбоку ворчит Тэхён. — Который час?.. — бубнит Чимин в растерянности. — Уже почти обед. И советую просыпаться и скорее позавтракать. Чимин зевает, всё же найдя силы сесть, но это, пожалуй, был предел, на какой способно его тело двигаться в таком полумёртвом состоянии. — Я не голоден, — бесцветно констатирует он. — Да и к чему спешка? Мне некуда сегодня торопиться. — Вообще-то, есть. Тэхён с загадочной улыбкой выставляет на стол блюда, от которых идёт густой пар, и разливает чай. — Слуга короля заходил утром, передал от него приглашение на конную прогулку после обеда. И если ты не хочешь ему отказать после того, что случилось вчера… что бы это ни было… Тэхён пытается найти в его лице ответы на свои немые вопросы, но Чимин лишь горестно вздыхает. Накинув на плечи одеяло и замотавшись в него как в кокон, он уныло плетётся к столу. Вот если бы можно было в этом одеяле спрятаться от всех своих невзгод и несчастий… Есть совсем не хотелось, назвать трапезой его ковыряние ложкой в горячей рисовой каше можно было с натягом. Но поесть было надо. Верховая езда, тем более в такой мороз, отнимет много сил. По мере прояснения после этой кошмарной ночи, стало видно, что Тэхён вовсе не так беззаботен, как показалось спросонья. Чимин не мог этого не заметить: маска беззаботности на его лице дрожала, и моментами он внимательно вглядывался в него, думая, что делает это незаметно. Он волновался, как могут волноваться только самые близкие люди. Чимину становилось всё больше тошно оттого, что, помимо короля, он теперь предавал ещё и своего самого близкого друга. Тошно и противно от самого себя. — Король — мой альфа, — шёпотом признаётся он, и слова вылетают даже раньше, чем он обдумал этот шаг. — Предназначенный альфа. Он узнал меня, и признался вчера вечером. Так и не донеся до тарелки ложку с имбирным вареньем, Тэхён оцепенел. Ложка плюхнулась в кашу, забрызгав стол. — Вчера, на празднике, он признался мне в чувствах. И… поцеловал, — добавил Чимин. Ещё с минуту Тэхён открывал и закрывал рот как рыба, выброшенная из воды. Примерно такой реакции Чимин и ждал, и это ещё самая малость. А каково будет негодование всего двора и людей, когда они узнают? — То есть, как это так… предназначенный? Как это… поцеловал? В губы? — голос Тэхёна взвился до фальцета от потрясения. — Прямо по-настоящему? Как целуют возлюбленную?! — Да… Так и поцеловал. — Но зачем?! В том смысле, что… Нет, не так, не зачем, — поправляет себя Тэхён и виновато отводит взгляд. — Прости. — Лучше бы ты спросил, какие проблемы это за собой повлечёт, — горько усмехается Чимин. — Да и так ясно, какие. Если об этом станет известно, все подумают, что король из ума выжил! Чимин отмахивается, бросая попытки заставить себя проглотить ещё хоть ложку, и наливает зелёного чая из маленького фарфорового заварника. — Я не могу рассказать всего, но есть и другие причины в том, что эти чувства принесут нам обоим лишь беды. Только подумай: он король, а я — неплодный омега, к тому же всего лишь слуга! И полагаю, что эти факты гораздо сильнее всколыхнут двор, чем то, что я не женщина. — Кстати об этом… — перебивает Тэхён с неловкой заминкой. — О чём? Ты знаешь, как стать женщиной? — апатично интересуется Чимин. — Это бы очень пригодилось. — Нет, речь о другом. Слуга короля принёс ещё одну весть помимо приглашения на прогулку, я хотел рассказать после завтрака… Король даровал тебе должность. Теперь ты больше не слуга, а заведующий искусством при дворе Его Величества. На мгновение Чимину показалось, что он ослышался. — Кто? — Искусствовед, — повторяет Тэхён, задумчиво хмурясь. — Должность странная… В Ширре я о таких не слышал, но Ёнджун сказал, что она довольно древняя в Кели и просто не было подходящих кандидатур, чтобы её занять. Да и времена тяжёлые, война за войной… А теперь пришла пора возродить традиции. Проще говоря, король хочет, чтобы ты обучал придворных танцам и разным искусствам. — Для этого есть барды и танцовщицы… — недоумевает Чимин. — Зачем ему танцы придворных? — Лучше спроси это у самого короля, — отмахивается Тэхён. — Мне почём знать? Главное, что должность значимая и звучит почётно. Она входит в третье ведомство Особых советников, заведующих королевской библиотекой, образованием и культурой. Чимин хмурится. Весть о назначении с успехом перебила все его нерадостные думы. — Значит, официально я больше не слуга? — Официально ты теперь в одном ряду с государственными чиновниками, — почти что с гордостью заявляет Тэхён, но улыбка его надолго не задерживается. — У тебя теперь есть статус, но… Даже если вы с королём истинная пара, люди этого не примут. Ты прав, им нужен наследник. — Да, моё назначение мало что меняет, — соглашается Чимин. — В конце концов, я надеюсь лишь на то, что его чувства ошибочны или не так уж и сильны… Он сказал, что узнал во мне предназначенного, но я ничего такого не чувствую, понимаешь? Пусть он и говорил, что не полюбит больше никого и никогда, кроме меня, но рано или поздно ему придётся жениться и родить наследников. Таков его долг. Его принудят. Тэхён фыркает, как будто услышал что-то смешное, и наконец возвращается к еде. — Судя по его характеру и твоим словам, он скорее всю жизнь проведёт в одиночестве, чем женится из чувства долга. Или сбежит с тобой куда-нибудь. — Для него это большой риск, — качает Чимин головой, — кланы перегрызут друг другу глотки за трон, если он оставит его. Короля боятся, но когда речь идёт о такой власти и опасности для всего королевства, то они найдут любые способы, чтобы заставить его жениться. — Политика… — устало вздыхает Тэхён. — Всегда ненавидел этот предмет. Чимин взглянул за окно, припоминая долгие и скучные годы обучения и свою учебную комнату, где провёл едва ли не пол жизни. Там, правда, пейзаж был поживописнее. — По крайней мере, тебя не заставляли зубрить имена глав всех влиятельных кланов Ширры вместе с их роднёй, — грустно усмехается он. — И то верно. Да и толку от этого теперь никакого, мы же в Кели. Ты будешь доедать? — Что-то не хочется… — Чимин пододвигает ему тарелку, которую Тэхён с удовольствием готов доесть за него, и мельком улыбается. — А ты поправился, живя здесь. — Конечно, — с набитым ртом бубнит Тэхён, — с такими холодами нужно делать стратегические запасы, иначе совсем на улице окоченеешь! А ты вот наоборот, похудел. — Мамина еда мне больше по душе, — тоскливо признаётся Чимин. Это была правда, но лишь отчасти. По большому счёту, виной его худобы являлась вовсе не еда, которую тут готовили выше всяких похвал. Во всём были виноваты тревоги и волнения, что целыми днями терзали его душу и не давали спокойно спать по ночам.

***

Складывалось впечатление, что контраст чёрного и белого был чем-то символическим для короля. Сам он всегда предпочитал чёрный, а новые платья Чимину дарил преимущественно белые. И вчерашние наряды на праздник — то же самое. А сегодня для верховой езды выбрал, ожидаемо, тех же цветов лошадей. Только на этот раз именно Чимину досталась вороная грациозная кобыла, высокая и с длинной ухоженной гривой, а себе король выбрал белого статного жеребца. — Как их зовут? — интересуется Чимин, погладив выбранную для него лошадь по голове. Та опустила морду и прикрыла глаза, когда Чимин ласково потрепал между ушей. — Твою зовут Сурьма, — король с мягкой улыбкой наблюдал за его тёплым знакомством. — А мой — Буран. — Хорошая девочка, — воркует над ней Чимин. — Сурьма, да? Очень рад с тобой познакомиться! — Ты же обучался верховой езде? — уточняет король и бросает на него оценивающий взгляд. Стремя для Чимина, пожалуй, было высоковато. — Сможешь оседлать или принести тебе лесенку? — Рост не имеет значения для хорошего наездника, — горделиво заявляет Чимин. На мгновение прижавшись лбом к голове Сурьмы и вдохнув окружавший её приятный запах сена, он отступает, поправляет шубу и ловко запрыгивает в седло. — А я очень хороший наездник. Чимин довольно задирает голову, но лошадь, видимо решив, что это заявление слишком уж смелое для него, громко ржёт и вдруг встаёт на дыбы — Чимин, вскрикнув, вцепляется в её шею. — Вижу, вижу! — король громко смеётся, но в лице проскальзывает беспокойство. — Может, подыскать тебе более покладистую? — Ты у нас, оказывается, с норовом, красавица? — укоряет Чимин, и когда лошадь наконец успокаивается, пару раз ещё помотав головой, он гладит её по шелковистой гриве и чуть похлопывает. — Ничего, мы поладим. Правда же? — Думаю, она согласна. День был ясный и довольно тёплый по меркам Кели, солнце играло алмазными переливами на снегу и даже немного грело. Но от меховых варежек, подаренных вчера королём, Чимин не отказался. А пока надевал их, король развернулся верхом на Буране к открытым западным воротам дворца и с детским озорством вдруг бросил через плечо: — Догоняй! И пришпорил коня, стремглав уносясь вперёд. Чимин с яростным: «Пошла!» тут же бросился вдогонку. Вот уж не ожидал он такого коварства! Прошло так много времени с тех пор, как он ездил верхом… А тело отлично всё помнило, руки до дрожи знакомо сжимали поводья, и он мог бы нестись так даже с закрытыми глазами, если бы не красоты, раскрывающиеся впереди. Три года назад отец продал конюшню со всеми их лошадьми какому-то знатному коллекционеру, и не передать словами, как Чимин был этим расстроен. У него отобрали единственную возможность хоть иногда покидать дом в одиночку и получать крохи той свободы, какую давали эти прогулки среди широких солнечных полей Ширры. Поэтому сейчас, несясь с ветром наперегонки, щуря глаза от мороза и что есть сил догоняя короля, Чимин чувствовал наконец, что дышит. Дышит полной грудью и свободой. Они выехали за пределы города спустя какие-то минуты. Король будто нарочно дразнил его, чуть замедляясь, а потом снова срываясь вперёд, и его конь был настолько быстрым, что Чимину с трудом удавалось их догнать. — Давай же, вперёд! Быстрее, моя хорошая! — рьяно подгонял он, и лошадь галопом припустила ещё быстрее, в конце концов нагнав Бурана. Чимин бросил на короля победный взгляд и ловко обгонал, выезжая на заснеженное поле, впереди которого высился густой лес. Скакать сквозь толстый слой снега лошади было уже труднее, чем по расчищенным дорожкам, так что Чимин притормозил её и остановился, разворачиваясь боком к нагоняющему их королю. — Что ж, признаю, ты и правда хороший наездник! — без стеснения хвалит он. — Обогнать Бурана мало кому удаётся. — Я же говорил, мы с Сурьмой поладим, — с уверенностью улыбается Чимин, поощрительно потрепав лошадь по холке. — И куда держим путь? — Куда глаза глядят, — король пожимает плечами и оглядывается по сторонам, кивая на единственную тропинку, ведущую к опушке леса. — Можем съездить к озеру, оно чуть дальше, в лесу. Чимин кивнул и пропустил короля вперёд, следуя прямо за ним по единственной прямой тропинке. И только сейчас заметил, что за спиной у него висел колчан со стрелами и перекинут через плечо лук. Он собирался поохотиться? Не хотелось бы омрачать эту прогулку убийством животных… — А зачем вам лук? — всё же решает он спросить. — Помнишь историю, когда меня бросили в лесу? — король выезжает чуть вперёд и придерживает низко нависшую ветку, пропуская Чимина. — С тех пор я не выхожу в лес без лука и стрел, с ними точно не пропадёшь. Летом здесь можно хотя бы ягоды найти, но зимой прокормит только дичь. Да и от разбойников защита. Тут не поспоришь, Чимин согласно кивнул. И с облегчением про себя отметил, что охота всё же не предвидится. Буран ускорился, и вскоре лошади вновь перешли на галоп. Король мчал вперёд, его волосы в высоком хвосте от скорости развевались за спиной. До Чимина долетел вдруг его беззаботный смех. Звонкий, какого он ещё никогда от него не слышал. И невольно улыбнулся — не он один, оказывается, чувствует эту свободу… Задетые плечами ветки не успевали ронять на их головы снег. Ветер врезался в лицо и заставлял глаза слезиться, но счастье так трудно было сдерживать, и улыбка, яркая, счастливая, от которой в груди становилось жарко, так и не сходила с лица до самой остановки у озера. До него оказалось не так уж и далеко, и впереди уже виднелась его заснеженная гладь. Король спешился и перекинул через плечо кожаную сумку, поверх которой сложил покрывало. — Можем оставить лошадей тут и пройтись пешком, — предлагает он. — Я взял нам на чём посидеть и немного поесть: хлеб, вяленое мясо и тот винный напиток, что мы пили вчера. Устроим привал, когда захочешь. — Не откажусь, завтрак мне дался с трудом, — усмехается Чимин, спрыгнув с седла и привязав поводья Сурьмы к толстой ветке рядом с Бураном. — Отчего же? — Спал допоздна, — признаётся он, с напускной беззаботностью пожав плечами. — Не успел проголодаться, а уже пора было собираться на прогулку. Король со странным облегчением улыбнулся. Прогулка вдоль берега по уже протоптанной кем-то тропке была неспешной и тихой. Лес безмолвствовал, погружённый в зимний сон, но где-то в глубине наверняка бродили дикие звери, вышедшие на охоту. Эта история о волках всё никак не выходила из головы, и зная, что у короля было при себе хоть какое-то оружие, на душе и правда становилось поспокойнее. Чимин, однако, ждал, что после вчерашнего признания король будет проявлять больше настойчивости. Будет хотеть близости и прикосновений. Но он, напротив, вёл себя так, будто не было вчера ни поцелуя, ни признания. Не пытался взять за руку, не навязывал беседу, кажется, даже старался идти не слишком близко. Это сбивало с толку. — Признаться, здесь намного приятнее летом, — с сожалением говорит король, нарушая тишину между ними и возведя взгляд к ясному небу. — Всё цветёт и поёт, плавают лебеди, а в озере столько рыбы водится, что чуть сама в руки не прыгает. — Красиво, должно быть… Чимин попытался представить, как величественные лебеди рассекают ныне замёрзшую водяную гладь, но его отвлёк долгий и мечтательный вздох рядом. — Я обязательно приведу тебя сюда летом. Или в охотничий домик, он чуть дальше, за лесом. Там тоже очень живописно и совсем рядом есть ещё одно озеро, гораздо больше этого. Можно было бы съездить туда на несколько дней, сплавать на лодке. — До лета ещё бы дожить, — произносит Чимин раньше, чем успевает остановить себя. — Что за грустные мысли? Считаешь, не доживём? — насмешливо вздёргивает бровь король. — Сейчас как никогда спокойное время, и изменений не предвидится в ближайшем будущем. Между Келью и Ширрой законный мир, который, я надеюсь, продлится долгие годы. Но не тогда, когда ваши шпионы снуют по улицам ширрийской столицы, думает про себя Чимин. И не тогда, когда Мун Гван с его помощью уже ищет повод развязать войну. Но об этом ведь не расскажешь королю… Чимин мотает головой, натягивая на лицо улыбку. — Простите, Ваше Величество. Вы правы, нам сейчас и правда не о чем волноваться. И всё благодаря вашей мудрости и милосердию. Я всего лишь плохо спал этой ночью, вот и настроение неладное, думается всякое… — Отчего же ты плохо спал? — участливо спрашивает король. — От волнения, вероятно. — Если это из-за того, что случилось вчера, то прошу прощения, что своим поступком отнял у тебя сон… — Нет-нет, Ваше Величество! — взволнованно замахал руками Чимин. — Это лишь мои чувства, вы не виноваты и не должны извиняться за них. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо, будь то по моей вине или кого бы то ни было другого. Помнишь? Я говорил, что хочу чаще видеть твою искреннюю улыбку. Хочу, чтобы ты был счастлив. Чимин кивает, а на лице короля отчего-то застывает выражение сожаления. Впервые за этот день он позволяет себе коснуться руки Чимина, а потом прикасается к его щеке, робко, самыми кончиками пальцев, встав вплотную и хмурясь от потаённой, известной ему одному тревоги. — Вчера ты не был готов к моему признанию. Ты был счастлив и весел, наслаждался праздником, и быть может, был даже немного пьян… Так что я, уж прости за такую хитрость, воспользовался твоим расположением, надеясь на положительный ответ. Чимин не смеет даже дышать под его пронзительным взглядом. В них столько тоски, столько страха… И так больно в груди становится, что он невольно прижимает к ней руку, как будто мог бы сжать собственное сердце и заставить не стучать так сильно. — Но сейчас, когда вокруг ни души, когда твои мысли ясны, — тихо говорит король, — я спрошу у тебя ещё раз: согласен ли ты быть со мной? — Ваше Величество, моё мнение не изменилось… — Нет, погоди, — обрывает он сразу же. — Как мой предназначенный омега, ты один можешь сопротивляться моей воле. Но мы те, кто мы есть, и я твой король, мои слова для тебя — не просто воля или прихоть, а закон. И ты должен знать, что сейчас я говорю как твой альфа, а не правитель. Чимин осторожно кивает. — Я не хочу заставлять тебя. Не хочу, чтобы ты думал, будто у тебя нет выбора. И не жду слепого подчинения, если мои чувства не находят отклика в твоём сердце. Достаточно, чтобы ты просто был рядом со мной. Пойми, я никогда… Я же никогда… Зажмурившись на мгновение, король прерывисто вздыхает, будто каждое произнесённое слово причиняет ему боль. Он придвигается ещё ближе, берёт лицо Чимина в свои ладони, так трепетно и нежно, словно хрупкий цветок, и одаривает взглядом, в котором слишком ясно читается отчаяние. — Я никогда ни к кому не испытывал и доли тех чувств, что испытываю к тебе, — пронзительно шепчет он. — И сейчас… впервые я не знаю, что мне делать со всеми этими чувствами? Что делать с тем, как моё сердце каждую минуту жаждет быть рядом с тобой? Ни голод, ни бессонница не мучают меня так, как мысли о тебе, я не могу думать ни о ком, кроме тебя… Мысль о твоей взаимности делает меня самым счастливым на свете, а мысль об отказе — самым несчастным. Бывало, ночами я злился и гадал: может, ты как-то околдовал меня? — Ваше Величество, — с укоризной смеётся Чимин, — я хоть и талантлив во многом, но ворожить уж точно не умею! — Знаю, — хмыкает король, — и ни одна шаманка так и не нашла на мне ни следа ворожбы. Меня очаровал лишь только ты, твоя красота, твой голос, доброта, искренность… И кажется, что все вокруг смотрят на тебя и видят то же самое, и оттого меня каждый день одолевает страшное желание завладеть тобой! Насильно запереть в своих покоях, спрятать ото всех, чтобы только я один мог тобой любоваться. Но я никогда не смогу так с тобой поступить. Ведь это сделает тебя таким несчастным… Сердце болит просто невыносимо! Бьётся будто за двоих, так громко и сильно, как никогда прежде. И Чимин понимает вдруг: вся эта боль — не его. Это болит сердце короля, которое он чувствует, как своё. Точно, как пишут в книгах. Король Мин Юнги — действительно его предназначенный альфа. Теперь он в этом уверился. Сомнениям места не осталось. Всё, чем он терзался со вчерашнего вечера и до самого этого момента, больше не имеет значения. Это всё глупость, такая несусветная глупость, когда он знает, он уверен, он чувствует, что перед ним — смысл и суть всей его жизни! Его избранный альфа… Единственный, дарованный судьбой, созданный для него, как и он сам — для своего альфы. Какими мелочными, даже ничтожными сразу показались все проблемы. Разве может быть что-то или кто-то важнее? — Ваше Величество, я… — запинается он, едва сдерживая это безумное счастье, рвущееся наружу, — Ваше Величество, я тоже хочу сказать… — Нет, молю, дай мне закончить. — Король прижимает к его губам пальцы и вздыхает: — Прости… Я не уверен, найду ли потом в себе смелости сказать всё, что хотел бы, чтобы ты знал. Он боится напрасно, но раз он так хочет… Чимин покорно кивает, одарив короля нежным взглядом. Его ответ уже ничто не изменит. Никогда. — Ты прекрасен, Чимин… — шепчет король, неотрывно глядя в его глаза. — Ты невероятный, неземной. Всё, что есть в тебе, — для меня совершенно. И ты должен знать: моя ревность будет граничить с безумием, моя страсть — с насилием, моя любовь к тебе — с одержимостью. Но никогда, даже если я буду жаждать этого всем своим существом, запомни: никогда я не причиню тебе боли. Я знаю, что говорят обо мне в народе. И ты знаешь. И много что из этого — правда. Да, я бываю жесток. Порой ярость овладевает мной так сильно, что я могу убить любого, кто попадётся под руку, и это не повод для гордости. Но я готов поклясться тебе чем и кем угодно, что никогда в жизни и пальцем тебя не трону. Для короля нет ни одной жизни, ценнее его собственной, но теперь твоя жизнь — дороже моей. Я убью за тебя, прощу за тебя, приму за тебя какую угодно участь или осуждение. И даю обещание, которое не давал никогда и не дам больше ни одному человеку на всём белом свете: беречь тебя дороже всех и всего, что у меня есть. Зная всё это… зная то, каков я и как сильна будет моя любовь к тебе, какой теперь ответ ты мне дашь? «Они поплатились жизнью за твою боль, и так будет с любым, кто ещё посмеет хоть пальцем тебя тронуть…» Как же в столь холодном и жестоком сердце могла поселиться такая сильная любовь? Только так. Один раз и на всю жизнь. Дитя, впитавшее в себя покровительство белой волчицы сильнее, чем родительскую опеку, — вот кто такой король Мин Юнги на самом деле. Он тот, кто выберет себе омегу один раз и на всю жизнь, в чьём сердце есть место только одному человеку — избранному. И его не будет заботить ни мнение народа, ни придворных, он останется верен себе и принятым решениям до конца. Он тот, чья любовь будет несравнима ни с чьей другой во всём мире. И тот, кому сам Чимин сможет отдать всю свою собственную нерастраченную любовь. Зная всё это, Чимин трижды проклинал господина Гу за те постыдные письма, что писал ему под покровом ночи, и те, что ещё будет писать, пока не найдёт способ избавиться от навязанной ему миссии. Так от этого дурно становилось на душе, так горько… — Ваше Величество, я хочу… Я должен признаться… — пытается сказать он, но кусает губы и заставляет себя замолчать. Нельзя. Проклятый король не терпит предателей. А Чимин — самый настоящий предатель, и никакие громкие слова о любви и истинности пока не могут заставить его поверить в то, что тот, кто собственноручно проливал на ковры тронного зала кровь предателей и изменников, способен простить предательство ещё хуже, чем государственная измена. Предательство более коварное, чем выведывание политических тайн. Это предательство личных тайн. Тех, что рассказывают, доверившись чувствам, и за раскрытие которых не прощают никогда. Король ждал его признания. Молчаливо ждал, сжимая его руки в своих. И это было даже хуже, чем вчера. Чем всё, что он испытывал когда-либо. — Я хочу признаться, — едва слышно продолжает Чимин, опустив свой замутнёный слезами взгляд. — Мне страшно, Ваше Величество. Страшно и больно слышать о том, какие муки вы испытывали всё это время. И несмотря на всю эту боль, вы всё же даёте мне выбор. Силу моей благодарности не выразить никакими словами… Король с такой надеждой заглядывает в его лицо, что, как бы ни пытался сдержаться, Чимин проливает слёзы, но всхлипам вырваться не даёт. Сделав судорожный глубокий вдох, он всё же доводит свою мысль до конца. — Мой ответ не изменился, — шепотом произносит он, бегая взглядом по чужому лицу, цепляясь за каждую мелочь: за сжатые в полоску губы, за нахмуренные тёмные брови, за шрам, что стал будто длиннее и покрылся коркой, словно рану нанесли на это прекрасное лицо совсем недавно. — Мой ответ не изменился… Я готов принять вашу любовь. И в ответ отдам всю, на какую будет способно моё сердце. — Но почему же ты вновь плачешь? Король смазывает влажные дорожки на его щеках, и эта ласка так приятна. Чимин льнёт к его заботливым рукам, но плачет ещё сильнее и, не выдержав, в порыве чувств прижимается лицом к его груди, оказываясь в крепких объятиях. В них так безопасно, тепло, приятно… — Что же так терзает тебя, скажи? Чимин мотает головой, прижимаясь к нему так тесно, что стало трудно дышать. — Чувства. Только лишь ваши чувства, которые я ощущаю, как свои… Всем своим сердцем. — Ты… можешь чувствовать желания моего сердца? Чимин поднимает на него взгляд и медленно кивает. Это единственное признание, которое он может дать. И этого пока хватит. А когда-нибудь он признается и в измене, положившись лишь на милосердие и обещание, данное сегодня. Но сейчас… Умиротворение и счастье. На смену боли пришли они, и бальзамом окутали и согрели душу. Чужие, но такие нужные чувства, от которых робким огоньком вспыхнула надежда. Всё будет хорошо… Они стояли так, обнявшись, бессчётные мгновения. Король ласково гладил его по волосам, дарил нежные поцелуи, шептал какие-то слова утешения, которые толком и не разобрать было за грохотом собственного сердца. Чимин поднимает голову и свои заплаканные глаза на него, и жмурится, чувствуя тёплый поцелуй в переносицу. — Что мне сделать, чтобы вновь увидеть твою улыбку? — с мольбой вопрошает король. — Скажи, и я сделаю. Всё, что угодно. Чимин не хочет говорить, не хочет отвечать. Он просто берёт его за руку, тянет за собой, и его понимают без слов. Когда они вновь идут по тропинке вдоль берега озера, Чимин прижимается щекой к его плечу. Сжимающее грудь отчаяние наконец отступает. Всё будет хорошо. Он хочет и будет верить только в это. А на обратном пути во дворец, несясь верхом на Сурьме через поле, Чимин даёт себе самому обещание: попытаться сделать всё, чтобы не дать развязаться войне между Ширрой и Келью. Пока что он не может отказать господину Гу Михвану в письмах. Там, на Юге, всё ещё живёт его семья, а когда речь идёт о политике, то жалости или родственным связям места не остаётся, и из-за его отказа в опасности окажутся самые близкие люди. Но он будет писать о короле самые скудные и пустые сведения, какие получит, лишь бы оттянуть время, не дать повода Ширре напасть на Кель. И сделает всё, чтобы остановить Кель от войны с Ширрой. Будет просить и умолять короля в ногах, но заставит его отступить от кровопролитной войны. Он будет тем самым мостиком к хрупкому, но всё же миру, кем и должен был стать. И если от этого ему придётся быть настороже каждую секунду, лгать, скрывать и притворяться, то так тому и быть. Лишь бы семья осталась жива, а его избранный альфа — рядом с ним.

***