Роза Проклятого короля

***

— Что там со шпионами Мун Гвана, молчат? — Как рыбы, Ваше Величество, — отчитывается генерал Квон, досадливо насупив брови. — Даже под пытками не сдаются. Мы и подкупить их пытались, а поначалу думали, что они немые, но отнюдь, ругань из них льётся самая отменная. Однако ни слова по делу они так и не сказали. — Мы должны выяснить, что Мун Гван вынюхивал на нашей земле. — Юнги, задумавшись, долго и хмуро молчит, но в конце концов кивает: — Пытайте дальше. Заставьте их говорить. Генерал кланяется и спешно покидает тронный зал. Этого человека не нужно просить дважды, чтобы с пристрастием допросить кого-то, что в данном случае только на руку. И всё же иногда он переходит границы… Стоит наведаться в допросную и проследить за дознанием лично. Юнги добавляет это в череду завтрашних дел и трёт пальцами уставшие глаза. Гора свитков и писем на его столе как будто и не уменьшилась за те несколько часов, что он корпел над ней, с вниманием вчитываясь в каждое прошение. Конца-края им нет… А что же насчёт их собственных шпионов в Ширре? Поймал ли их Мун Гван и пытает ли в то же самое время, что и они — его шпионов? Стоит ли тайком провести обмен? Юнги в своих людях уверен, их можно только убить, заставить говорить — никогда. Но донесения от них перестали приходить уже как две недели, и до сих пор ни один из разведчиков не вернулся. Вероятнее всего, и не вернутся. Этого следовало ожидать. Настоящему миру между Югом и Севером не бывать никогда. Хотя Юнги и попытался, пошёл навстречу предложению Мун Гвана. Но войны всё равно не избежать, она разразится, рано или поздно. Лучше уж поздно, думает он. По крайне мере, стоит хотя бы переждать эту зиму, а там, быть может, весной или летом можно и задуматься о подготовке армии… Или через год. Сейчас и других забот хватало сполна. Конечно, всегда можно сделать всё тихо и без лишней пыли: послать тайный отряд прямо во дворец Мун Гвана, прирезать его ночью и захватить трон, но тогда какой след останется в истории? Короля Кели будут вспоминать как подлого убийцу, что под покровом ночи убил беззащитно спящего короля Ширры. С другой стороны, историю пишут победители. Юнги поступил бы, как и всегда: уничтожил бы большую часть населения Ширры вместе с главами влиятельных кланов и переселил туда свой народ. А писцам мог бы приказать написать о славном сражении, но ведь это ложь! И последнее это дело — прослыть среди своих великих предков «королём-подлецом». Нет, ему нужны заслуженные победы. Те, о которых будут вспоминать с содроганием и восхищением. — Ваше Величество, — окликает Ёнджун, тихо вошедший в зал. — Ужин уже подают, велите позвать Пак Чимина? — Да, зови… — рассеянно кивает Юнги и незаметно для себя улыбается. — Мне нужно закончить с письмами, так что пропустите его в покои, пусть подождёт там. Негоже моему самому желанному гостю стоять и ждать в дверях. — Слушаюсь. — Ёнджун испаряется так же неслышно, как и появился, а Юнги возвращается к длинному свитку, развёрнутому перед ним. И ни слова не видит из того, что там написано. Стоило лишь раз упомянуть Чимина, и все мысли встрепенувшимися птицами защебетали теперь лишь о нём, о грядущей встрече, о сияющих глазах и улыбках, что будут предназначены лишь ему… Вечера в его компании, пожалуй, самая лучшая часть дня, которую Юнги ждёт со сладким предвкушением и даже трепетом. А теперь, когда они друг для друга стали значить больше, чем просто слуга и его повелитель, больше, чем приятные друг другу люди, больше, чем что-либо и кто-либо может значить в этой жизни… Нет. Как бы ни пытался, но сосредоточиться на своих обязанностях не осталось уже ни сил, ни желания. Быстро дочитав последнее письмо, Юнги свернул свиток в кучу с другими прошениями и докладами чиновников. Хватит на сегодня. Эти дела не такие уж срочные, могут подождать и до завтра, а его уже ждёт очередной ужин с единственным человеком, кто важнее любых государственных дел. Коридоры пустовали. Все слуги уже разбрелись кто куда, чтобы поужинать или доделать свою работу. И если быть честным, эта пустота по вечерам Юнги никогда не была по душе. В детстве ему мерещились призраки прошлых королей, бродящие по этим безлюдным коридорам неупокоенными, мятежными духами. Все они, в большинстве своём, покинули этот мир кто насильно, кто от страшных болезней или по вине несчастных случаев, и в моменты вечернего затишья ехидный шепоток у самого сердца Юнги напевал, что однажды и его самого постигнет та же незавидная участь. Что он не увидит блаженную, мирную старость. Что смерть заберёт раньше, чем он доживёт до благодатного расцвета своего королевства, раньше, чем успеет подыскать достойного преемника на трон, раз наследников у него нет. Теперь и ещё один страх вплёлся в этот клубок, и уж он был куда сильнее опасений за туманное будущее Кели. Юнги боялся не успеть насладиться своим счастьем. Любовь в сердце Чимина расцветала так медленно, а жизнь столь непредсказуема и коротка… Юнги гадал, должен ли он поторопиться? И готов ли Чимин взять его под руку, довериться и вверить ему свою жизнь?.. По ковровой дорожке, ведущей к покоям, шагов совсем было не слышно, и нечему перебить вереницу печальных мыслей. На сердце стало тоскливо и беспокойно, прямо как в детстве. Что, если смерть заберёт его слишком рано? Он тоже станет призраком этого дворца?.. — Его ведь ещё нет? — Нет, господин. — А слуга? — Его Величество каждый вечер зовёт его к себе, господин Пак Чимин уже ожидает в покоях. — А было даже, что он провёл в его почивальне целую ночь… — Молчи, Соён!.. Слух обостряется мгновенно. Юнги крадётся ближе к источнику голосов, затаившись прямо за углом, почти что у самых дверей своих покоев. Их трое. Заговорщики средь бела дня, ещё и прямо у него под носом. Ни стыда ни совести… — Следите за каждым его шагом и докладывайте мне, ясно? Этот ширрийский мальчишка пагубно воздействует на нашего короля, и он уже подобрался слишком близко! Быть может, он околдовал короля, вот Его Величество и теряет рассудок. Так что себя не выдавайте и держите язык за зубами, если жизнь дорога. — Но позвольте, господин Пак Чимин так добр и учтив со всеми, даже с нами, служанками. Я не смогу… Не верю, что он изменник. — Мы ведь стоим у дверей не каждый день, господин. Зачем вы просите нас о таком? Изменник или нет, это ваш долг и начальника гвардии — следить за ним. — Это не просьба, а приказ. Разве вы не любите своего короля, не желаете ему только блага? Этот чаровник однажды выдаст себя, и когда мы поймаем его на измене, уж тогда-то король поймёт, что пригрел на груди самую настоящую ядовитую гадюку, и вознаградит вас за бдительность и преданность ему! — Мы должны, Сохи. Это ради нашего короля… — Соён, он не изменник! И никакой не колдун! А если сам король узнает об этом? Он не потерпит… — Я дам вам на раздумье один день, решайтесь, или пожалеете. — Мы дадим ответ завтра. Но не стоит рассчитывать на то, что господин Пак Чимин даст повод подозревать его. До сих пор не давал. Он хороший человек. — Посмотрим. Будущее покажет… Всё как и всегда: предложить, убеждать, угрожать. Юнги услышал достаточно. С тяжёлым вздохом он вынимает из ножен поясной кинжал и прячет руки за спиной, делая несколько шагов вперёд. В глазах гвардейца, шепчущегося с двумя служанками, загорается животный страх. Такие моменты Юнги обожает особенно: когда во взгляде предателя читается полное осознание своей оплошности и обречённость. Этот гвардеец, совсем молодой ещё, прекрасно понимает, что было услышано каждое его слово. И теперь, будто кролик, заледеневший от ужаса перед тигром, боится даже шелохнуться. А ведь он из личного состава генерала Квона. Теперь даже любопытно, а не замешан ли сам Квон в этих слухах о его безумстве и о Чимине? Он как-то уже высказывался и о его мягкосердечности, и о сомнениях в ясности его суждений… Думают ли так же само теперь и все во дворце? — Король околдован? Пригрел гадюку на груди? — чеканит Юнги, понизив голос почти до шёпота. — Теряет рассудок? Служанки испуганно мотают головами, а лицо гвардейца становится белее снега. Упав на колени, он своими трясущимися руками начинает умолять и пытаться оправдаться каким-то жалким блеянием, всё время поглядывая на дверь за своей спиной. Ах, да, Чимин ведь уже там. Он не должен услышать… Юнги возвышается над гвардейцем его последней тенью, опускает взгляд, чересчур мягкий для той бури, что бушует в сердце. — Тебе ведь кто-то приказал за ним следить? Не думаю, что ты столь умён, чтобы затеять заговор по своей воле. Ума на то, чтобы найти место поукромнее, у тебя ведь не хватило. — Н-никто, никто, я сам! Я заслуживаю смерти, но молю, простите, Ваше Величество!.. — лепечет гвардеец. — Это же только ради вашего блага и всего королевства! Помилуйте! Лгун. Подлый мерзкий лгун. — Кто тебе приказал? — допытывается Юнги. — Генерал Квон? Отвечай. — Господин, смилуйтесь! Я обещаю забыть обо всех своих подозрениях, не посмею больше и слова сказать против Пак Чимина! Клянусь вам! Это бессмысленно. Настолько бессмысленно, что смех сам собой срывается с губ. — Я прощаю тебя, — великодушно бросает он. И в то же мгновение кинжал вонзается в чужую грудь. Лезвие пробивает рёбра и трепещущее сердце гвардейца с таким сладким звуком… Звуком совершённого правосудия. Лишь насладившись сполна последними сбитыми вдохами заговорщика, Юнги медленно вынимает кинжал из его тела и наклоняется, придерживая за плечо. — Поделись же теперь своими гнусными подозрениями с праотцами. Быть может, они откроют тебе глаза?.. Бездыханное тело глухо падает на ковёр. Служанки, зажав рты руками, заходятся в истерике и жмутся к дверям, пятятся от него в страхе, что и их постигнет та же участь за сговор. — Есть что-то действительно важное, о чём вы успели ему рассказать? Конечно, кроме того, что Пак Чимин провёл ночь в моих покоях, — спрашивает их Юнги, но услышав яростное отрицание в ответ, удовлетворённо кивает. — Мне стоит подумать о том, чтобы вы не трепали языками в будущем и отрезать их сейчас? Одна из служанок выглядит такой напуганной, что кажется, будто вот-вот лишится чувств. Они прижимаются друг к другу, падают на колени и начинают причитать и шёпотом умолять простить их. Юнги вытирает испачканный кинжал о рукав мундира убитого гвардейца и, убрав в ножны, тяжко вздыхает. Это рискованно, но… — Ради Чимина я вас пощажу, — решает он, бросив суровый взгляд на каждую из служанок поочередно. — Только ради него. Но вы сейчас же покинете дворец. Служанки мгновенно закивали и упали в поклонах к полу, держа рты на замке изо всех сил. Юнги стало даже жаль… Они чуть не совершили глупость, которая могла стоить им жизней, но даже то, что они думали над предательством, а не обозначили свой отказ сразу, о многом говорило. Не хотелось губить их юные жизни понапрасну. Но и позволить им остаться во дворце будет неразумно. Они должны быть благодарны хотя бы за то, что останутся живы, а жалования, которое платится всем слугам королевских покоев, им должно хватить с лихвой на жильё и пропитание на долгое время, они ещё успеют найти себе другую работу. Пожалуй, генерал Квон и правда оказался прав. В былое время Юнги бы не задумываясь убил и их тоже… — Идите, — велит он, не скрывая усталости в голосе, и девушки торопливо засеменили прочь, не переставая кланяться и шептать свои благодарности. — И не забывайте о том, насколько милостив и добр ваш король. Юнги отпускает их взмахом руки, не было больше сил смотреть на их перепуганные бледные лица. Мёртвый гвардеец всё ещё лежал прямо на полу. Юнги с прискорбием заметил, что под ним уже растеклась кровавая лужа и теперь впитывалась в ворс ковра. Он вновь вздыхает, выпуская из груди всю накопившуюся злость и усталость, и громко зовёт Ёнджуна из покоев.

***

— Они не оставили мне выбора! Так что мне пришлось приделать для этого глупого кота к седлу корзинку, чтобы он хотя бы сидел в ней и не падал. Я боялся, что лошадь его затопчет насмерть, а он был такой настырный, только упал — и обратно по ней взбирается на голову, вцепился когтями и сидит! И как она только терпела его? Звонкий смех Чимина разливался колокольчиками по комнате, он жмурился и едва не плакал, до страшного развеселённый услышанной от Юнги историей из детства. — Как жаль, что я этого не увижу, — выдавливает Чимин сквозь остатки смеха, вытирая мокрые ресницы кончиками пальцев. — А знаешь, обычно весной в наши края заглядывают настоящие циркачи с дрессированными животными, быть может, и в этом году они приедут? Ты когда-нибудь видел такое? — Не доводилось, — качает головой он, — но с удовольствием бы посмотрел такое представление. Юнги с нежностью разглядывает разрумянившееся лицо Чимина и то, как он отправляет в рот кусочек тушёного мяса. Сегодня у него действительно хороший аппетит, а счастливые искорки не покидают взгляд ни на мгновение. Чимин, кажется, начинает чувствовать себя раскованнее в его присутствии, и сегодня поприветствовал лишь кивком головы и улыбкой, уже сидя на подушках перед накрытым столом в обеденной. Так приятно осознавать, что стена между ними наконец тает… — Чимин, — решает Юнги спросить, — позволь удовлетворить любопытство: какие танцы ты ещё знаешь, кроме того, с мечом? — О, их очень много! — Чимин гордо задирает голову (эта его привычка Юнги уже знакома) и принимается перечислять: — В первую очередь, традиционный придворный, правда его не танцуют в одиночку. Танец с маской, с веерами, кинжалами, бубном, крестьянский… — Крестьянский? — С таким длинным белым лоскутом шёлковой ткани. Сюда же можно добавить сальпхури… — Ты знаешь «танец шаманки»? — пуще прежнего удивляется Юнги. — Конечно! И потом, что же ещё… — задумывается на мгновение Чимин, приняв такой забавный хмурый вид, что Юнги снова не может сдержать улыбку. — А, «тхэпхёнму» — танец благополучия. Есть ещё разновидность танца с мечом — «комму», его танцуют в парах. Также и танцев с маской я изучал несколько видов, но сейчас не вспомню все названия, давно с ними не выступал. Можно сказать, я знаю практически все известные в нашей культуре танцы, кроме ритуальных, это не входило в моё обучение просто потому, что я уж точно не монах, — фыркает Чимин, — а ритуальные танцы — это их удел, такие не танцуют для развлечения. — И даже те танцы-шутки, которыми высмеивают народ или продажных чиновников, знаешь? — фыркает Юнги. — С ними у меня связаны особые воспоминания! С одним из таких танцев мы с учениками выступали на приёме у первого советника, там присутствовал и сам король Мун Гван. Ох, и досталось нам потом! — Чимин вновь заливается смехом, прикрыв ладошкой рот и раскрасневшиеся щёки. — Его Величество подумал, что мы хотели высмеять того несчастного советника, но оказалось, что танец-шутку нам велели разучить и выступить с ним как раз для того, чтобы раскрыть его истинное лицо королю и всей знати. Нас об этом не предупредили и наказали ударами палкой по пяткам. Но потом наградили ценными подарками за мастерство, когда правда раскрылась. Юнги, тихо посмеиваясь, всё же недовольно качает головой. Мун Гван всегда такой: рубит сгоряча, ошибается, а потом пытается исправить положение, и самый излюбленный его способ — откупиться. Хотя не Юнги его судить… Разница лишь в том, что когда он рубит сгоряча — летят головы, и исправлять что-то потом уже поздно. Но, как правило, он оказывается прав. Но что тут скажешь… Юнги готов признать, что и откупиться иногда бывает не грех. Откуп Мун Гвана, вон, до сих пор радует душу и греет сердце теплее любых подарков, золота и драгоценностей. Мун Гван оторвал от себя действительно ценное сокровище. И даже сам того не зная, соединил его с предназначенным. Если бы только знал, что так получится, то наверняка бы не отправил Чимина в Кель так легко. И стоит порадоваться тому, что никто, кроме него самого, не смог бы узнать в Чимине его избранного омегу… — О, я вспомнил ещё один. Чимин вдруг поджимает губы, с неясным смущением решая, стоит ему рассказывать или нет. Но всё же кивает. И это становится уже куда любопытнее. — Какой же? — подталкивает Юнги, и Чимин таинственно вздыхает. — Он называется «раас балади». На полных губах Чимина расплывается улыбка — само воплощение коварства. — Никогда о таком не слышал, — хмыкает Юнги, не сводя с Чимина искренне заинтересованного взгляда. — Меня ему научила одна из служанок нашего дома, — объясняет Чимин, опустив глаза и теребя одно из своих колец. — Как-то поздно вечером я вышел в сад, это было летом… Год тогда выдался засушливый, и я любил гулять по ночам, когда спадала жара. И я бродил по саду, как вдруг увидел чью-то танцующую тень. В доме для слуг лишь в одном окне горел свет, и я решил подсмотреть, кто же это там так красиво танцует. Оказалось, это была личная служанка матери. Её танец был такой странный, невероятный… Бёдра дрожали и тело двигалось, словно отдельно от её ног, она извивалась подобно змее… Таких движений нет ни в одном из наших традиционных танцев, и мне стало до ужаса любопытно, так что я заглянул к ней в комнату через окно, чтобы расспросить про этот танец, а она так испугалась! Назвала меня бесстыдником и кинула в меня подушкой! Но я всего лишь хотел попросить, чтобы она научила меня, — честно заверяет Чимин, но Юнги всё равно фыркает от смеха. — Уж очень красивыми мне показались движения. И когда я попросил, она сказала… Чимин смущается ещё сильнее, качая головой. — Ну, что? — напирает Юнги. — Оказалось, что это… женский танец. В самом прямом смысле. — Чимин морщит нос, отводит глаза куда угодно, лишь бы не встретиться взглядом с Юнги, и выпаливает, как на духу: — «Раас балади» исполняли куртизанки и танцовщицы, которые услаждали мужчин за плату. Так она сказала. Её этому танцу обучила мать, в их семье он передавался как древнее искусство обольщения мужчин и пришёл от какой-то дальней родственницы с Запада. Но она меня всё-таки научила… Я никогда не показывал его ни перед кем. — Чимин томно вздыхает, прикусив губу. — Но чтобы не забыть, втайне иногда танцую, если остаюсь один. — Что же в нём такого, что его нельзя никому показать? — недоумевает Юнги, взглянув на него лукаво. — Если только его не танцуют без одежды? — Нет, в одежде, конечно. Просто… Чимин поднимается, расправляя платье и откидывая волосы за спину, и, преодолевая смущение, встаёт в позу. — Я покажу пару движений, и вы сами поймёте. Он изящно выставляет вперёд одну ногу, сгибая так, что стоит на подушечках пальцев, и его руки взмывают вверх. Он даже начать не успел, а в горле уже пересохло от одного его вида. Юнги невольно облизывает губы, едва лишь взглянув на его тонкие оголившиеся предплечья. Так и манило прикоснуться к ним… Откинув голову и обнажив шею, под звуки тихой игры каягыма, Чимин начинает вращать кистями рук, очаровывающе-медленно опуская их вниз. Качает бёдрами, толкая вперёд выставленную ногу, и тело его двигается так плавно, будто гладкий шёлк на ветру. Когда его руки опускаются до талии, он грациозно делает ими выпад в стороны и снова колдует, создавая завораживающие волны изгибами своего тела. И лишь теперь Юнги понимает, что он имел в виду. Почему этим танцем соблазняли и услаждали. Он точно не был готов узреть нечто подобное от Чимина этим вечером… Но когда только вошёл во вкус и склонил голову, блуждая заворожённым взглядом по его точёной извивающейся фигуре, Чимин остановился. — Нет-нет, продолжай! — взмолился Юнги, но в ответ получил лишь смущённый смешок. — Простите, Ваше Величество, но я сегодня не в том наряде… — А какой нужен? Скажи, и я сейчас же велю принести его тебе! — У нас есть ещё завтра, — настаивает Чимин и садится обратно на подушки, явно обозначая свой отказ. — И ещё послезавтра, и любой следующий день или вечер. Если уж вы хотите по-настоящему насладиться этим зрелищем, мне нужно время, чтобы отточить забытые движения. — Наряд, Чимин. Какой тебе нужен? — Я не могу сказать, какой именно должен быть наряд у меня, — хмурится он. — Для женщин это длинная развевающаяся юбка с украшенным поясом и весьма открытый верх, прикрывающий только грудь. Такой был у той служанки. Если брать во внимание наши традиции… — Мы не будем брать во внимание наши традиции, — отрезает Юнги, — скажи, какой наряд ты хочешь. У портного есть твои мерки, он сошьёт его тебе за два дня. Чимин задумчиво кивает. — Тогда пусть это будет длинная юбка из шёлка. — И? — Это всё. Юнги шумно сглатывает. — Юбка, и всё… — медленно кивает он. — Прекрасно. В таком случае, остальное он придумает сам. Так, как это хочет видеть он. — Условимся на трёх днях. Этого тебе хватит? — Более чем, — соглашается Чимин. — Тогда устроим твоё выступление перед ужином через три дня, здесь, в моих покоях, — решительно подытоживает Юнги. — Я позову музыкантов, но сидеть они будут за закрытыми дверьми, и танцевать ты будешь только для меня одного. Прерывисто вздохнув, Чимин кротко кивает и поджимает губы, незаметно скользнув по ним языком. Юнги отводит взгляд, лишь только проскальзывают воспоминания о снах, тех ярких снах, где Чимин горит в его руках, где он трепетно отзывается на любое прикосновение к его прекрасному телу… Не время о таком мечтать. Он прикрывает глаза, глубоко вдыхает и заставляет эти мысли покинуть его. Хотя бы до ночи. — Ты знаешь танцы с мечом, с кинжалами, но владеешь ли ты ими? — спрашивает он в попытке отвлечься. — Я имею в виду, как оружием. Чимин пожимает плечом, глотнув вина из кубка, всё ещё румяный и смущённый. — Немного… Но вряд ли я смогу посоперничать с настоящим воином. — Любой, кто живёт в этом дворце, должен хорошо владеть хоть каким-то оружием, а тем более ты, — Юнги недовольно хмурится. — Мы это исправим. Я сам тебя научу. — Как прикажете, Ваше Величество, — со смешком закатывает глаза Чимин, и это ёрничанье Юнги нравится так сильно… Очевидно, Чимин уже достаточно пьян, чтобы растерять всю свою манерность. — Да прекрати уже использовать это дурацкое обращение… — велит ему Юнги, и смех Чимина тут же обрывается, а в глазах загорается тревожный огонёк. — Не нужно. Мы здесь одни, никто из слуг не услышит тебя, кроме меня, а мне эти проклятые почести не нужны. — А как тогда мне вас звать? Владыка? Господин? Мой повелитель? — Ничего не имею против того, чтобы быть твоим повелителем, — усмехается Юнги, и улыбка вновь возвращается на чужие губы. — Я бы хотел быть повелителем твоего сердца, твоей души… Но пока нет. — Пока нет… — в чужом вздохе слышится едва уловимое сожаление. — Но до этого недалеко. Юнги пытается перебить глотком вина те жгучие образы, когда и каким голосом мог бы так обращаться к нему Чимин… Но это как подливать масла в огонь — только хуже делает. Он вздыхает, так и не допив, чтобы сохранить хоть какие-то остатки ясности. Чимин сегодня слишком уж смело себя ведёт, и это совсем сбивает с толку. — Ты мог бы звать меня по имени? — тихо предлагает Юнги. — Так меня почти никто не зовёт. Иногда даже начинает казаться, словно имени у меня и нет вовсе… — Я бы не осмелился, — бормочет Чимин. — Пусть мы и… предназначенные, но всё во мне противится проявлять такую вольность, я не могу… — Всё, что я хочу, — обрывает его Юнги, — это хоть раз услышать собственное имя из твоих уст, хоть раз, и ты откажешь мне в этом удовольствии? Чимин отводит глаза. Юнги прекрасно понимал его чувства: он чувствовал то же самое по отношению к своему отцу-королю, к которому по имени никогда не смел обратиться. Его так изредка звала только мать, будучи всё же его женой, и то, Юнги может припомнить лишь несколько раз за всю свою жизнь, когда слышал это от неё. Обратиться к самому королю по имени — это значит быть ему либо самым близким в мире человеком, либо испытывать крайнюю степень презрения и неуважения. Несмотря на истинность, Чимин себя, очевидно, самым близким ему человеком пока не считает. К большому сожалению. Но всему своё время… И всё же. — Всего раз, — шёпотом просит Юнги. — Не откажи мне в этой милости? И требуется мучительная секунда раздумий, чтобы Чимин, с робостью взглянув на него, едва слышно произнёс: — Юнги… Он тут же жмурится, будто ужасно стыдился того, что сказал. Но, честное слово, тот трепет, что поселился в груди Юнги при звуке собственного имени, произнесённого этим неземным голосом, с такой осторожностью, словно оно хрустальное, можно было смело назвать блаженным. Он прижал к сердцу руку, пытаясь унять его взволнованный стук. — Когда-нибудь я дождусь тех дней, когда ты сможешь без стеснения произносить моё имя… И тогда на свете не найдётся человека, кто был бы счастливее меня.

***