Роза Проклятого короля

***

Остаток вечера после ужина и почти до самого утра Юнги провёл за письменным столом. Свечной огарок угас, его сменила новая свеча. И с каждым часом горка скомканной бумаги на полу росла, как на дрожжах. Он силился представить этот образ: охваченная сиянием фигура, блики золота на тонких запястьях, гладкость шёлка, отблески цепочек… Воплотить это на бумаге было сродни пытке — он знал, что рисунок не передаст и толики красоты Чимина вживую. Но он, по крайней мере, пытался. Лучше так, чем пытаться объяснить наряд на словах — Сокджин только разозлится и всё равно отошлёт рисовать эскиз. То, что получилось в конечном итоге, было… всё ещё далеко от истинной красоты. Всё ещё не то и не так. Но Юнги полагал, что это детально и схематично достаточно, чтобы Сокджин был удовлетворён рисунком и претворил его в жизнь. И пусть наряд больше открывал, чем прятал, но в том и была суть, разве нет? Юнги припоминает лишь один раз, когда видел Чимина почти обнажённым. Это был день, когда он пришёл навестить его после истязаний тюремщиков. Спина, руки были изувеченными, лицо угнетала бледность, но даже так — его красота покоряла, изящество фигуры невольно заставляло быть осторожным, словно любое прикосновение к нему могло навредить. И когда нёс его на руках из подземелий, Чимин казался таким лёгким, хрупким… Рост, телосложение, да что говорить — даже черты лица у него такие нежные, мягкие, что с лёгкостью выдают в нём отнюдь не альфью сущность. Созданный для любви, созданный быть избалованным и ублажённым… О, Юнги мечтал избаловать его дальше некуда! Лишь бы и сам Чимин в ответ одаривал его всей своей нежностью и любовью. Утром Юнги отнёс эскиз портному, даже не утруждая себя размышлять над его оценкой, но Сокджин всё же оценил его по достоинству: с таким стройным станом и грацией наряд будет подчёркивать его изгибы, даже если Чимин будет просто стоять столбом, так он и сказал. А уж в танце! — Что это, позволь узнать, за танец такой он собрался тебе показать? — с хитринкой поинтересовался Ким, забирая рисунок. — Государственная тайна, — невозмутимо ответил Юнги, но, не в силах скрыть загадочную улыбку, добавил: — Он только для меня… Вряд ли Чимин сможет покорить его сердце ещё раз, ещё больше, чем уже покорил. Но само сердце подсказывало, что сможет, и далеко не один раз. Не зря ведь Чимин назвал «раас балади» — танцем соблазнения.

***

В день выступления у Юнги с самого утра всё валилось из рук. Это заставляло нервничать только больше. А условие, что Чимин будет выступать лишь для него одного, и то, что до сих пор он никому этот танец не показывал, просто сводило с ума! И несказанно радовало, в то же время. Но уж точно никак не помогало управляться со своими повседневными обязанностями короля с ясной головой. День тянулся патокой. Встречи не кончались, и всем и каждому именно сегодня что-то было нужно: донесения, прошения, просьбы — конца им не было, в отличие от терпения. И лопнуло оно в тот момент, когда генерал Квон, отчитываясь о ситуации на границе с Ширрой, не забыл вновь напомнить, что Чимин наверняка может быть замешан в каком-нибудь сговоре с южными шпионами, которых в последнее время становилось всё больше. — Ещё хоть слово… — рычит сквозь зубы Юнги, сжав в руке королевскую печать, которую до ужаса сильно хотелось швырнуть в голову генералу, — ещё хоть одно слово я услышу от тебя о Пак Чимине, и ты последуешь за тем несчастным гвардейцем к своим умершим предкам! Генерал замолкает сразу же, даже не скрывая промелькнувший в глазах испуг. — Ваше Величество, я… — Хватит, — понизив голос, отрезает Юнги. — Пак Чимин не убийца, не в сговоре и уж точно не шпион. Я достаточно верил тебе и советникам, достаточно держал его вдали от себя. За два месяца он не сделал ничего, за что его можно было бы заподозрить в измене. Больше я в советах на его счёт не нуждаюсь. — Но вы же не видите себя со стороны, Ваше Величество! — яростно убеждает генерал. — Вы помиловали его, когда он так нагло, на глазах у свиты посмел возразить против вашего приказа! Вы отпускаете воров, да ещё и с мешками даров наперевес! Вы даже не подумали о том, что те служанки, которых вы отпустили, могут пойти и рассказать всё о вас королю Мун Гвану! — Что всё? Что — всё, Квон?! Как я сплю или что ем или во что одеваюсь? Они всего лишь служанки у моих дверей, они не знают ничего! — Так ли? — Квон едко усмехается. — А на допросе они защебетали, как птицы. До Юнги очень медленно, сквозь всю злость и раздражение дошла суть этих слов. Он выпускает печать из рук, облокачивается спиной на кресло и прижимает похолодевшие пальцы к глазам. — Они мертвы? — лишь спрашивает он. — После того, как во всём признались? Безусловно, их пришлось убить, — получает он уверенный кивок от генерала. Квон Маджо выглядит таким довольным, будто поступок его был истинно правильным. Он искренне верил, что сделал это во благо, что так он защитил короля от коварных доносчиц, что предотвратил раскрытие каких-то важных тайн. Он верит в это. И как ни пытайся, Квон будет делать всё так, как считает нужным. — Мотивы мне ясны… — вернув взгляд на него, произносит Юнги, и не найдя в лице генерала ни капли сожаления, продолжает: — Ты поступил так, как считал нужным, я понимаю. Ты заботишься о моей безопасности, всего дворца, всего нашего королевства, и чувствуешь непомерно огромную ответственность на своих плечах. Но мне кажется, эта ответственность стала для тебя слишком велика. Квон хмурится, сведя к переносице брови, очевидно не понимая намёка. — Я разжалую тебя с должности начальника королевской гвардии. — Что?.. — Ты должен быть благодарен! — усмехается Юнги. — Это для твоего же блага! Ты опытный военный, но преклонные лета никого не щадят, и выдерживать такой тяжкий груз ответственности, какой ты носишь каждый день вместе со всем своим обмундированием, тебе, должно быть, очень тяжело? — Ваше Величество, помилуйте, да какие преклонные лета! — Юнги не без удовольствия наблюдает, как генерал багровеет и от растерянности чуть не заикается. — Я полон сил и готов ещё долгие годы трудиться для вашего благополучия! — Но ты же не видишь себя со стороны, — вздыхает Юнги, возвращая ему его же слова. — Ты устал от своей ответственности, во всех и каждом видишь коварных шпионов, упускаешь из виду детали, которые говорят о сущности людских сердец и истинных мотивах их поступков, а в довесок ко всему перестал подчиняться моим приказам. Может, сядешь на трон вместо меня? Я гляжу, в тебе столько мудрости, уж ты-то явно больше заслуживаешь мой трон и мою власть. Юнги замечает, как руки у генерала начинают трястись. — Моё слово перестаёт иметь вес из-за твоих поступков. Я же сам, лично отпустил тех служанок, выгнал из дворца, и они были достаточно напуганы, чтобы сохранять молчание о чём бы то ни было до самой своей смерти, потому что я милосердно простил их глупость, которая могла стоить им жизни! — взрывается он. — Обжегшись один раз, они бы запомнили это на всю жизнь, и никогда бы не посмели предать снова! Если бы я считал иначе, то убил бы их вместе с твоим гвардейцем! — Я не упускаю из виду ничего, что действительно стоит внимания, Ваше Величество, — произносит Квон сквозь сжатые зубы, и лицо его покрывается пятнами от гнева. — Я всего лишь пытаюсь помешать любому, кто на это способен, свергнуть вас с вашего трона. Но бывают дни… Бывают дни, когда мне кажется, что этот трон вам вовсе и не нужен. И власть вам не нужна. Оттого вы и проявляете милосердие к тем, кто может однажды отнять её у вас, а вы словно только этого и ждёте… Вы подняли нашу страну с колен, и в то время вами правили лишь гнев и жестокость. Их сила — единственный верный помощник в войнах, благодаря которым наше королевство начало расширяться, а земли процветать. Но сейчас вами правит… Вами правит эта постыдная любовь, — выплёвывает, словно какое-то обвинение, генерал Квон. — Вами правит извращённая страсть и влечение к тому, кто однажды предаст вас, помяните моё слово! Вы должны были жениться уже давно и родить хотя бы одного наследника, и тогда ваша власть и трон были бы укреплены и защищены надёжнее, чем это смогла бы сделать любая армия! Но вместо этого вы проводите ночи с этой… — Змеёй? — заканчивает за него Юнги, не сводя с него прямого взгляда. — Это ты хотел сказать? Но генерал, поджав губы, молчит, а спустя мгновение наконец сдаётся и отводит взгляд. — Если вы видите намерения людских сердец, — произносит он напоследок, — то должны видеть и то, что в моих поступках злых намерений не было, Ваше Величество. Я вас знаю с самого детства и поклялся защищать вашу семью до последнего вздоха, и эта клятва никуда не делась. Я всё ещё дышу, и всё ещё защищаю вас. — Несмотря на своеволие, в твоей преданности у меня пока нет сомнений… — шёпотом отвечает Юнги. Но это не значит, что генерал не является такой же самой угрозой, от которых всеми правдами и неправдами защищает его трон. И всё же, с шумным выдохом освободившись от остатков своего гнева, Юнги приходит к единственно правильному решению. — Твоя должность останется при тебе. Но, Квон… Поднявшись, Юнги спускается с пьедестала вниз, прямо к нему, и встаёт так близко, что генерал невольно отшатывается. — Помяни и ты моё слово: ещё хоть одно неповиновение, или я ещё хоть раз узнаю или услышу, что ты так или иначе следишь за Пак Чимином, — я убью тебя. Собственными руками. Гнев и жестокость во мне никуда не делись… Он убеждается, что приказ его яснее ясного, и делает шаг назад. Генерала довольно трудно напугать, он человек бывалый и чего только не повидал за свою жизнь. Но именно страх, на миг проскользнувший в его глазах, даёт Юнги уверенность в том, что его услышали чётко и предельно понятно. — Ступай, — отпускает его Юнги, и тот с поклоном поспешно покидает зал. А Юнги, вернувшись на трон, откидывает назад голову и тихо стонет, растирая лицо ладонями. Шрам от этого начинает чесаться и болеть, и он расчёсывает его ногтями в попытках унять эту боль, пока не чувствует влагу на пальцах. Кровь.

***

Ужин подан. Музыканты расположились в обеденной за плотно закрытой дверью. Всё было готово, и если пройдёт как задумано, то Чимин покажет свой танец, а затем они перейдут к ужину. И Юнги не оставлял надежды, что вечер потом продолжится в спальне… Его место было в высоком кресле перед дверью обеденной, и Юнги уже занял его в ожидании прихода Чимина. Он старался не подавать признаков волнения, но пальцами то и дело постукивал по краю резной ручки, вперившись взглядом в двери покоев. Чимин опаздывал… Долго собирался? Что-то остановило его по пути? Наряд не подошёл? Передумал?.. Десятки беспокойных мыслей множились на сотни, и Юнги едва не сорвался, чтобы выйти ему навстречу. Но когда слуги впустили внутрь долгожданного гостя, мир замер и время остановило свой ход. Чимин оглядывается, ожидая, когда двери за ним затворятся. Длинная тёмная накидка до самого пола скрывает его от чужих глаз, и под тенью капюшона можно разглядеть лишь его губы, тронутые лукавой улыбкой. — Я тебя заждался, — вздыхает Юнги с облегчением. — Боялись, передумаю? — улыбка на губах Чимина стала ещё таинственней, и Юнги от жажды узнать, что же там прячется под накидкой, готов был сорваться с места и сорвать её сам. — Не томи, сжалься, — усмехается он. — Я ждал слишком долго, чтобы ждать ещё хоть минуту. Покажись мне. Томно вздохнув, Чимин неторопливо откидывает капюшон, развязывает шнурок накидки и позволяет ей упасть у своих ног, выскользнув после этого из туфель и шагнув на ковёр босиком. Юнги едва сдержал этот стон удовлетворения… Прекрасный. Неземной. Лёгкая поступь благословлялась звоном браслетов на тонких лодыжках. Золотой шёлк юбки в пол от малейшего движения, словно живой, извивался вокруг стройных ног и очерчивал каждый изгиб. Обнажённое тело оплела паутина из тонких золотых цепочек, от самой шеи, украшенной богатым ожерельем, и до пояса, вышитого драгоценностями. Гладкая кожа, заточённая в эту сверкающую сеть, словно источала изнутри собственное сияние. И лишь глаза, ярко выделяющиеся своим цветом из-за подведённых сурьмой век, блестели холодом. Прямо как он и представлял, только лучше. В сотни, в тысячи раз роскошнее! Чимин опускает почтительный реверанс перед выступлением — лишь кивнув, встаёт посреди комнаты, сохраняя на лице снисходительность. — Надеюсь, долгое ожидание окуплено сполна? — с наигранной невинностью интересуется он, и Юнги шумно сглатывает, зажав ладонью собственный рот, чтобы не сболтнуть лишнего при музыкантах за спиной. — Более чем… — выдавливает он, пожирая глазами каждую чёрточку чужого тела. — Прекрасный наряд. Столько золота и украшений… Тебе очень к лицу. — Мне к лицу был бы и холщовый мешок, мой господин, — колко отвечает Чимин, — но когда я говорил о юбке, я имел в виду именно её. А никак не наряд из золота и камней весом почти с меня самого. Я боялся, что и к ночи не управлюсь, пока распутывал на себе все эти цепочки… Но ведь воля короля — закон, в чём приказано, в том и буду танцевать. — Ах вот, как ты заговорил, — беззлобно хмыкает Юнги. — Закон, значит? Но только когда я заставляю тебя танцевать во всём этом золоте? От столь прямого, не скрывающего обожания взгляда Чимин опускает лицо и легонько мотает головой, смущённо улыбнувшись. Как он только что сказал? Мой господин… Это ласкает слух и рождает прелестное воодушевление, окутывающее сердце Юнги топлёным мёдом. Из всех почтительных обращений Чимин выбрал именно то, которое ему больше всего по душе, и не прогадал. Да, его господин. Лишь он один… Юнги одёргивает себя. Если так продолжится, он провалится в свои мечтания и попросту выгонит музыкантов, чтобы заставить Чимина без конца повторять это. Нет. Он всё же найдёт в себе терпение посмотреть «раас балади», и если это не будет самой прекрасной вещью в мире, какую только дозволено будет ему узреть, то он и представить не в силах, что тогда может быть прекраснее. Хотя уже лишь от того, как сияние свечей любовно заигрывает с золотым шёлком и изгибами стройного тела, глаз не отвести… Чимин изящно разводит руки в стороны и встаёт в позу, молчаливо подавая знак, что он готов. — Музыку, — тут же отдаёт приказ Юнги. Звуки каягыма, флейты, скрипки и барабанов наполнили комнату. Их ритм и звучание, совсем непохожие на традиционные мотивы Кели, заставили вспомнить те путешествия в жаркие страны Запада, где страсть, огонь, богатство и яркие краски жили в каждом уголке, будто даже в самом воздухе. Юнги подпирает рукой голову и не смеет ни на мгновение отрываться от танцующей фигуры, очарованный этими невероятными движениями. Лишь иногда напоминал себе дышать. И откуда в Чимине вдруг взялось столько страсти? Не отводя своего жгучего взгляда, он сделал лёгкий шаг в сторону, затем в другую, изящный взмах руки и поворот головы, а в глазах словно ночь поселилась. Таинственная, по-южному жаркая ночь. Игриво поведя плечом, телом и затем бедром, он заставил ткань юбки проскользить по своему острому колену, затем обернулся вокруг себя несколько раз, — и всё золото, что он надел, вмиг окутало его образ сверкающими переливами. Он пал на колени так грациозно, словно был для этого рождён. Под набирающий силу ритм барабанов откинул голову и взмыл руками ввысь, как в мольбе, замер. Прикрыл томно глаза. И его бёдра вдруг начали неистово дрожать… Юнги стало трудно сделать ещё хоть один вдох. Тело Чимина трепетало, заставляя вспомнить те постыдные сны, и Юнги уверен, что Чимин прекрасно понимал, что вытворяет. Он смотрел искоса, не переставая делать это движение бёдрами, от которого в жилах закипала кровь и мутился разум. Так легко было представить, как в страстной истоме он бы звал его, стонал, изнывал от вожделения… Как от малейшего прикосновения покрывалась мурашками кожа… Коварный хитрец, он всё понимал. И знал, что Юнги сдержится. Чимин ловко отвлёк его переливами браслетов на своих руках, прикрыв ими на мгновение лицо. Монеты и украшения ярко зазвенели на его теле, и этот звон слился с инструментами в самой прекрасной музыке. Губы Чимина распахнулись от частого дыхания, он повёл плечом, затем бёдрами, бросил взгляд из-под ресниц на свои извивающиеся в изумительном движении руки, и создал глубокую волну телом. Цепочки заскользили по груди, ударясь о кожу. Кончики волос обласкали его талию самым нежным прикосновением. Медленно поднявшись с колен, Чимин сделал шаг вперёд под взвившийся стон скрипки. Ещё. И ещё один. Как будто невидимые нити тянули его в разные стороны. И вдруг вздрогнул и замер, низко опустив голову. Музыка в то же мгновение стихла, но это был ещё не конец. С тихих вздохов она стала нарастать и становилась всё громче, мощнее, и Чимин вновь слился с ней воедино. Будто пламя, почти погасшее, но это было обманом — оно вернуло силу десятикратно. Сердце Юнги грохотало в такт с барабанами. Дыхание давно было сбито. Чимин отдавался танцу всем своим существом — на висках проступила испарина, тело блестело от влаги, и крохотные капли стекали по шее, но сразу стирались волосами, скользнувшими по ней. Заметив на себе ничем не прикрытый, вожделенный взгляд, он улыбнулся. В глазах загорелись лукавые искорки. «Раас балади» — танец опасный, пробуждающий все потаённые желания и пороки. Юнги мог так легко вообразить себе, как это тело извивается на его постели от желания быть обласканным, как дрожали бы от напряжения его ноги. И медленно сгорая от этих желаний, он одной лишь силой воли заставлял себя усидеть на месте. Это стоило невероятных усилий — дождаться конца выступления, момента, когда Чимин, склонив голову и застыв прекраснейшей из статуй, развёл руки в завершающем реверансе. Ещё больших усилий Юнги стоило растянуть губы хотя бы в подобии улыбки, вместо того, чтобы рвануть вперёд и впиться с поцелуем в чужие. — Мой господин получил удовольствие? — спрашивает Чимин с заметно сбившимся дыханием. Юнги игнорирует его вопрос. — Выйдите все вон. За дверью обеденной завозились, и уже через мгновение музыканты, подхватив все свои инструменты, заторопились к выходу, низко кланяясь и боясь в присутствии короля взглянуть на Чимина хоть мимолётом, в то время как сам он растерянно озирался на них. О, он прекрасно понял, что к чему, но выглядел таким удивлённым, таким невинным! Не может быть, чтобы он не понимал, что творил, исполняя перед ним это живое воплощение страсти. Как только дверь за слугами затворилась, Юнги схватил его за руку и потащил в спальню. Запнувшись о высокий порог, Чимин чуть не упал, но Юнги дёрнул его на себя и толкнул на постель, так и сжимая за запястье, опасаясь, как бы он не сбежал. Только не сейчас. Чимин пытается вырвать руку, но, тут же перехваченный за локоть, бросает это дело. Юнги тянет его к себе ещё ближе. — Ты касин? Или инкуб? Я готов поверить уже во что угодно, потому что иначе не могу объяснить, как ты… как заставляешь меня думать только о том, чтобы… — Юнги запинается, жмурясь в попытках сдержать себя, но поражённо вздыхает. — Как я могу так сильно желать тебя? — Это в вашей природе, мой господин… — тихо отвечает Чимин, оставив любые попытки освободиться. Он ложится, заводит за голову руку и мягко вздыхает, оставляя след тепла на губах Юнги. — Вы желаете обладать мной, своим омегой. Пусть это и лишено всякого смысла, страсть ради страсти. Страсть ради страсти? Юнги хмурится, даже чуть отстранившись. Неужели он и правда считает так?.. — Мы носим драгоценности. Выращиваем прекраснейшие цветы в садах. Но разве в этом есть смысл? — спрашивает он. — Алмазы — всего лишь блестящие камни из пещер, но люди готовы убить за них. И даже бездушный капризный цветок может заставить человека трудиться в поте лица и ползать по земле на коленях от рассвета до заката. В этом нет смысла, люди сами придают этому ценность, но ты… Ты живой человек, разве кто-то может говорить, что в тебе нет смысла? Для меня ты — бесценен. Твоя любовь — бесценна, я не смог бы купить её даже за золото и алмазы всего мира! И моя страсть — лишь от любви к тебе, Чимин. Ты… не понимаешь? Ты не хочешь этого? Чимин, заворожённый его словами, лишь кротко кивает. Хочет?.. — Только не давай мне ложных надежд, — умоляюще шепчет Юнги. — Не заигрывай со мной, если не готов принять последствия этой игры. — Я хочу, я готов… — только и успевает выдохнуть, как Юнги обвивает его крепко за плечи и страстно целует. Очередное «да» от него… Дрожащими пальцами Чимин вцепляется в ткань одежд на его груди, тихо стонет в его губы и неумело, но старательно пытается поспеть за ним. Юнги нависает сверху, ласкает его обнажённый живот ладонью, и металл тонких цепочек кажется почти раскаленным по сравнению с собственными ледяными пальцами. Весь Чимин словно соткан из противоречий: омега в обличии юноши, страстная душа, заточённая в клетке отстранённости и холодности. Он прибыл из страны вечного солнца, но в его глазах вечный лёд. Почему он? Потому, что Юнги — такой же. Он на миг отпускает его и разглядывает, цепляется за усыпанную золотом грудь, сияющую румянцем кожу. Оглаживает смоляные волосы с поблёскивающими в них тонкими косами. Они дышат почти в унисон, быстро, рвано, жарко. Чимин мимолётно облизывает губы, и Юнги отвлекается на это движение. А стоит зажмуриться — и в разум врывается шум его дыхания, тепло его тела, упоительный запах роз… Чимин повсюду. В прикосновениях, в ощущениях, даже если глаза закрыты. А если его нет рядом — терзает мысли и душу от жажды поскорее увидеться с ним. Юнги даже представить не мог, что способен испытывать настолько невыносимую любовь к кому-то… Но способен ли Чимин её вынести? Юнги ведёт носом по его влажной шее, трепетно вдыхает, жмётся губами к ямке меж выпирающих тонких ключиц. — Ты пахнешь так сладко… Стон вырывается из груди Чимина. Это приятно, так приятно знать, что эти ласки и поцелуи заставляют его пылать. Юнги проводит ладонями по его изящной талии, щекочет по рёбрам и фыркает, когда Чимин тут же начинает извиваться и хихикать. Юнги ещё никогда не касался его тела с такой откровенностью. И с удивлением отметил, что Чимина это не смущает ни капли. И хоть он перехватывает ладони Юнги и удерживает, не давая больше дразнить, но позволяет ему прижаться губами к груди, где так предательски громко стучит его сердце. — Я так люблю тебя. И преклоняюсь… — бездумно шепчет Юнги на самой границе слышимости, запечатлев свои слова нежным поцелуем в губы, в шею, в грудь под сплетением тонкой паутины цепей. — Преклоняюсь перед твоей красотой, перед твоим телом. Перед тобой. Ты — моя единственная драгоценность. Прямо как в тех дурманящих снах — Чимин дрожит и чувственно отзывается на любое прикосновение к нему, прикрывает глаза в наслаждении и вздыхает под его ласками. О, как долго, как мучительно долго для Юнги было это ожидание… — Тебя кто-нибудь касался? — спрашивает он, мимолётно проведя рукой по вышитому поясу юбки и настойчиво ведя пальцами ниже. — Кто-то заставлял тебя испытать эту страсть? Сил Чимина в таком возбуждённом состоянии хватило только мотнуть головой. — Никто, никогда… — выдыхает он в довесок, и тихо постанывает, когда чувствует порочные прикосновения чужих пальцев сквозь тонкий шёлк. От стыда он закрывает лицо ладонями, но их тут же отнимают. — Не нужно прятаться, мы здесь одни, — заверяет Юнги, целуя его ладони, его хрупкие запястья. — Не нужно прятаться от меня. Он ловит каждое изменение, каждую исказившуюся истомой чёрточку его лица, когда возвращается к ласкам, которые заставляют Чимина так пылко дрожать под его поцелуями. Он кусает припухшие губы в попытках сдержать стон, томно прикрывает глаза, подавшись бёдрами навстречу его ладони, и Юнги утробно рычит, когда чувствует, что этого мало, недостаточно. Он хочет Чимина без одежды, хочет чувствовать кожей к коже, разделить с ним постель… Чимин это понимает тоже. И покорность, с которой он приподнимается, чтобы Юнги мог освободить его от одежды, — отрезвляет, как пощёчина. — Постой… Не надо. Не так Юнги этого хочет. Не с той обречённостью, с которой на него смотрит сейчас Чимин. Чимин, уже заведя руки за шею, чтобы самому отстегнуть ожерелье с цепочками, в растерянности застывает. — Но вы же хотите этого… — Хочу, — грустно усмехается Юнги. — А ты? Или ты соглашаешься из желания мне угодить? В его глазах потерянность и печаль, причина которой Юнги до сих пор так и не ясна, но это то, что не даст самому Чимину сполна насладиться их близостью. Это будет мучить его и заставлять думать о чём-то отвлечённом. Юнги не хочет так. Не хочет, если для Чимина это всего лишь страсть, просто мимолётное удовольствие или угождение. — Мои желания тебе яснее ясного, Чимин, но что ты сам на это скажешь? — Я… не знаю. — Ты хочешь разделить близость со мной? — уточняет для него вопрос Юнги. — Да… — почти уверенно кивает Чимин. — Для меня это будет значить больше, чем близость. Но для тебя… Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя использованным, чтобы для тебя самый желанный миг моей жизни стал всего лишь потаканием моей страсти и попыткой угодить или отплатить за любовь. А ведь для тебя это так и будет, я прав? Молчание — вот и весь ответ. Но он яснее тысячи слов. — Ничего… Всё хорошо, моя Роза… Юнги мягко притягивает его к себе, поглаживая по плечу, и в ответ на это Чимин вдруг заламывает брови и стыдливо утыкается в его грудь лицом, немо прося лишь утешения и прощения, как будто он в чём-то виноват. Прямо как тогда, на прогулке у озера. — Ничего, — бормочет он, медленно покачиваясь с Чимином в своих объятиях. — Мы ещё успеем, каждая ночь нашей жизни принадлежит нам, мы всё успеем… Это я бегу, но иногда забываю оглядываться, поспеваешь ли ты за мной? Нам некуда торопиться. — Простите… — надломлено шепчет Чимин. — Простите, мой господин, я… Я такой никчемный, я не заслуживаю вашей любви… — Что за вздор! — цыкает Юнги, легонько щёлкнув его по носу, красному и горячему. — Любовь нельзя заслужить, ты сам это говорил, помнишь? Она просто есть. И я не прошу от тебя слепого повиновения моим желаниям, Чимин, а жду лишь твоей ответной любви. Она придёт, но ведь всему своё время? У каждого из времён года свой срок, и у твоей любви так же… Ей просто нужно чуть больше времени, чтобы расцвести, — шепчет Юнги ему на ухо и нежно прижимает к себе, к самому сердцу. Чимин громко всхлипывает, несколько слезинок стекают по его щекам. Юнги не может удержаться и целует его в уголки глаз, пробуя на своих губах вкус этих слёз. — Что тебя мучает? Каждый раз, как я спрашиваю о твоих чувствах, ты начинаешь плакать. В чём причина? Чимин поджимает губы, мелко вздрагивая в его руках. Юнги стирает влагу с его лица, ищет в глазах ответ. Должна быть причина. Но она, по-видимому, запрятана так глубоко, что может быть раскрыта, только если Чимин сам того захочет. — Я не хочу думать об этом, но… Мне так страшно от силы ваших чувств. И я… стараюсь, — признаётся он сбивчиво, — я пытаюсь найти в себе силы и смелости, но знаю, что отдавшись этим чувствам, когда-нибудь это причинит мне боль. Вы получите власть над моим сердцем, а оно… в конце концов, оно будет разбито. Юнги хмурится, по глазам видит: не в этом истинная причина его сомнений. Только лишь одна из… — Почему ты так думаешь? — тем не менее, спрашивает он. — Потому что однажды вам придётся сыграть свадьбу. И не я буду стоять рядом с вами и произносить клятву, — шепчет Чимин, словно выносит самому себе приговор. Это заставляет сердце Юнги болезненно сжаться. — Вы узнали во мне своего предназначенного омегу, — сбивчиво говорит Чимин. — А я нашёл в вас своего истинного альфу. О таком счастье я даже мечтать не смел, и на какой-то миг это так вскружило голову… Ведь я всегда думал, что мне нет места в этом мире. Что одиночество — мой единственный удел. Но если мне послан истинный, несмотря ни на что… значит, моё существование не пустое? Так я подумал. А потом пелена этих чувств спала, и передо мной открылась суть вещей: вы — король, и омега вроде меня — самая неподходящая кандидатура, чтобы быть вашим избранным омегой. У вас есть Кель, ваш народ и долг перед ним. Судьба целого королевства зависит от вас, и этот долг важнее… Юнги не может выносить то, как обречённо Чимин произносит эти слова. Но какой, к чёрту, долг? Короли не бессмертны, и если на чаше весов — Кель и Чимин, нежеланная корона и его, вероятно, единственный в жизни шанс на счастье, то разве не очевидно, на чьей стороне перевес? — И только это не позволяет тебе открыть для меня своё сердце? — тихо спрашивает его Юнги. Губы Чимина дрожат, складываясь в болезненную улыбку. Он коротко мотает головой. — Моё сердце уже для вас открыто. Я готов принять всю вашу любовь и готов отдать всё, что смогу, взамен. Больно лишь оттого, что в тот день, когда Кель обретёт свою королеву, всему этому придёт конец. И мне тоже. Сам того не замечая, Юнги медленно отстраняется, обдумывая его слова. В них есть смысл, и страх его обоснован, но разве Чимин не слышал его? Чётко обозначив тот факт, что они — истинная пара, что Юнги будет защищать его до конца жизни, положит собственную за него, пожертвует всем ради него, он разве не дал понять, что никаких других в его жизни больше не будет? Нет, и в этом Чимин прав. Слова — ничто без соответствующих поступков. — Значит, у Кели будет два короля. Или ни одного. Потому что мне не нужен рядом никто, кроме моего предназначенного омеги. Чимин хлопает глазами и растерянно хмурится. — Что вы имеете в виду? — Я задумался об этом ещё тогда, у озера, но хотел… Юнги выпускает Чимина из рук, сев на край постели. Чимин усаживается рядом и зябко ёжится, обхватив себя за плечи и заглядывая в его опущенное лицо. — Что вы хотели? — спрашивает он, так и не дождавшись ответа. Юнги собирает всю свою смелость для того, чтобы подняться с кровати и подойти к трельяжу, где через зеркала Чимин попытался поймать его взгляд. — Я хотел дождаться более подходящего момента, но не хочу заставлять тебя и дальше мучиться от неопределённости. А может, это и есть самый лучший момент?.. Бессонные ночи не должны были пропасть даром. Сначала это был просто рисунок, который Юнги воплотил из собственных фантазий, но вскоре он обратился в осязаемую, прекрасную вещь. И так, уже несколько дней в шкатулке дожидался своего часа браслет, который Юнги сплёл из серебряных нитей с бисером из голубого агата. Помолвочный браслет. Юнги достаёт его и, сжав в руке, подходит к кровати. Опускается на одно колено и нежно обхватывает лодыжку Чимина, чтобы уложить его стопу на своё бедро. Неторопливо освобождает его ногу от всех звенящих браслетов, и прикосновения к его коже заставляют Чимина легонько вздрогнуть. — Что ты знаешь о брачных традициях Кели? — спрашивает Юнги, глядя на него снизу вверх. — Почти ничего… — чуть хмурится он, как-то боязливо качнув головой. — Я знаю кое-что о традициях Юга, но у нас всё немного иначе. — Юнги ласково поглаживает его обнажённую щиколотку и обхватывает её ладонью. Такая тонкая, что он может соединить вокруг неё пальцы. — Чтобы попросить руки и сердца, альфа дарит омеге сплетённый собственными руками браслет. И задаёт вопрос… Его сердце определённо не было готово к таким волнениям. Оно грохочет и словно собирается выпрыгнуть из груди, Юнги взволнован так сильно, что пальцы чересчур заметно дрожат, когда он вкладывает в протянутую ладонь Чимина свой подарок. Он, наверное, выглядит как настоящий трус. Мямлит, отводит глаза… Но что сделать, если он так боится услышать «нет»? — Вопрос?.. — подталкивает Чимин, когда тишина слишком затягивается. Да, вопрос. Самый важный в его жизни, от которого все красивые слова, что разрывали голову по ночам, в самый ответственный момент разбежались и позабылись. Юнги всё же поднимает взгляд на него. Он должен сказать это смело, глаза в глаза. — Я обещаю, что каким бы ни был твой ответ, мои чувства к тебе останутся неизменны, — произносит он. — И готов провести остаток дней в одиночестве, но останусь преданным тебе, даже если ты не посчитаешь меня достойным своего согласия. Это страшно — вверить свою жизнь, своё сердце и душу в чужие руки, я понимаю… Но я свои вверяю тебе и прошу того же взамен. И клянусь сделать для тебя всё, что угодно, всё, что бы ты ни попросил, чтобы ты не пожалел о своём решении. Он набирает в грудь побольше воздуха, чувствуя, как пересохли от волнения губы. — Чимин… Согласен ли ты связать со мной свою жизнь? И быть рядом в болезни и здравии, в горе и радости, отныне и до скончания веков? Ожидание — самое мучительное, что может быть в жизни. Оно терзает не хуже любой пытки. Но ужаснее только тень сомнения и тоска, с которой Чимин глядит сначала на него, а после — на браслет, лежащий в его подрагивающей руке. В чём он сомневается? В себе или в нём? В том, сможет ли Юнги сделать его счастливым? Но ведь вот он, здесь, стоит перед ним на коленях, отбросив всякую гордость короля, будучи в силах лишь смиренно просить и надеяться. Не имея ни капли власти над ним и ничего, кроме самых искренних обещаний. Он хочет знать обо всех его сомнениях, чтобы тысячу раз заверить, что они не претворятся в жизнь. Хочет знать обо всех его печалях и горестях, чтобы утешить. Но боится спугнуть. Лишь невесомо сжимает его щиколотку, заставляя взглянуть на себя, и ждёт. На это уходят долгие минуты тишины, когда Чимин, сморгнув слёзы и вытерев непослушными пальцами щёки, вдруг спрашивает с нежной улыбкой: — Что я должен с ним сделать? Его вопрос немного… нет, сильно сбивает с толку. Юнги успел представить десятки разных ответов, сотни вариантов его согласия и отказа, но не ожидал услышать эти слова. — Ты должен повязать его на ногу, — рассеянно отвечает он. — Как символ своего добровольного согласия. И нашей помолвки. Чимин коротко кивает. Кончик его носа покраснел, алые губы припухли, и даже в своей печали он так прекрасен, так невыносимо красив… Юнги пристально следит за тем, как он сжимает браслет, как со стоном задирает голову, не давая пролиться новым слезам. — Это безумие… — едва слышно смеётся он вдруг. А потом наклоняется и обхватывает лодыжку браслетом. С замиранием сердца Юнги глядит, молчит, не в силах до конца поверить, что это «да». Что, несмотря на затаённый в сердце Чимина страх, который он так боится доверить ему, это всё же «да». Но руки Чимина так дрожат, что спустя несколько безуспешных попыток он встречается с Юнги своим смущённым взглядом. — Я не думаю, что смогу сейчас… — Я помогу. Юнги перехватывает концы плетения и ловко справляется с узлом, завязав так крепко, чтобы уж точно не развязался. И с плохо скрываемым восхищением любуется, шёпотом заклиная: — Теперь твой страх пусть обратится в наслаждение, слёзы печали — в слёзы счастья. Наполни ими чашу, и я испью её до дна, потому что они будут для меня слаще вина. Ты будешь моим, ты уже мой, и в этом мире ничто и никто для меня не имеет такой ценности, как ты. Чимин поджимает пальцы ног, когда Юнги притягивает его за лодыжку и запечатывает свою клятву поцелуем на драгоценной вязи обещания, опоясывающей её. — Он очень красивый, — вздыхает Чимин. — Он сплетён из нитей, — говорит Юнги, поглаживая пальцем браслет, всё ещё не до конца уверенный, что глаза его не обманывают, — чтобы ты мог в любой момент до нашей свадьбы перерезать его, если решишь, что не хочешь… Он не может договорить, это страшно произнести даже в мыслях. Но Чимин кивает, поняв его и без слов. — Но если твоё мнение не изменится, на свадьбе я надену вместо него другой. — И едва представив это, улыбка расцветает на губах Юнги, и душа словно поёт. — Это будет цепочка из особого металла, который добывают в наших горах. И такую же ты наденешь мне на руку. Снять их будет уже не так-то легко, — тихо смеётся он. — Это будет символом наших уз и обещаний: отныне, куда бы я ни пошёл, ты последуешь за мной, и куда бы ты ни повёл меня — я пойду за тобой. Ты будешь принадлежать мне одному, как и я — одному тебе. — Звучит заманчиво, — хмыкает Чимин тихо. — А что насчёт… Он запинается и, смутившись, недвусмысленно хлопает по покрывалу на кровати. — Конечно, мы будем делить одну постель. После свадьбы для нас подготовят новые покои, на двоих. Там и кровать будет больше, и… Чимин неловко хихикает и качает головой. — Я имел в виду другое. — А… Юнги усмехается. Чимин мог бы спросить об этом прямо… Как такое возможно, чтобы он, будучи таким откровенным и страстным в одно время, в иной миг стеснялся спрашивать о таких вещах? Как всегда, полон противоречий… — Раз до помолвки этого не случилось, то стоит, наверное, до конца соблюсти традиции? Разделим ложе только после обручения, — предлагает он и фыркает: — Как бы я ни хотел это правило обойти… — Я не против, — пожимает Чимин плечом. — Не против чего? Чимин подаётся вперёд ближе, ласково обхватывает ладонями его лицо, заставляя Юнги зажмуриться в предвкушении, и замирает у самых его губ. — Не против… — выдыхает он томно, — соблюсти традиции. И хихикает, отпрянув. Юнги распахивает глаза и злобно щурится на него. — Любишь дразниться? Я тоже люблю… И накидывается на него, повалив на постель и принимаясь щекотать по голым бокам. Чимин заливается смехом, корчится и молит о пощаде, сжавшись в комок. В конце концов, запыхавшись, Юнги просто валится рядом с ним и привлекает к себе, целуя в кончик носа и легко коснувшись губ. Слёзы высохли, немного размазав тени на его веках, но это ничуть его красоты не портило. — Не нужно меня дразнить, — предупреждает он, хотя играть в это с Чимином он совсем не против. Прекрасно закаляет волю. — Иначе эту строчку в списке всех наших свадебных традиций мы точно зачеркнём раньше времени. — А какие ещё у вас есть традиции? — любопытствует Чимин, развернувшись к нему, лежа на боку почти вплотную. Он всё ещё осторожен, всё ещё стесняется вести себя раскрепощённо и находит смелость лишь флиртовать и заигрывать, но Юнги верит: пара таких вечеров по-настоящему близкого общения и побольше прикосновений, и он оттает. Главное не останавливаться на достигнутом. Чимин теперь его. И, обладая способностью ощущать все чувства и всю любовь в сердце Юнги как свою собственную, рано или поздно она даст ростки и в его сердце. А самое главное — его согласие — Юнги уже получил. Потому свободно укладывает ладонь на его изогнутую талию и тянет ещё ближе к себе. Лениво поглаживает по бедру, наслаждаясь ощущением шёлка под пальцами. Он мог бы подтянуть ткань его юбки повыше, обнажить ногу… И он делает это, вновь заставляя Чимина смутиться. — Есть одна забавная традиция… — хмыкает он, немного отвлекаясь на гладкую кожу, по которой скользит рука. Этого мало. Рывком подтянув за голень, он заставляет Чимина закинуть ногу ему на талию, и теперь имеет прекрасную возможность ласкать её от бедра и до самой лодыжки, на которой его пальцы любовно оглаживают браслет. — Например, — продолжает он как ни в чём не бывало, игнорируя то, как щёки Чимина залились стыдливым румянцем, — после того, как мы обменяемся браслетами, ты должен будешь снять туфли. — Зачем? — С тобой на руках я выйду из Золотого чертога к балкону над воротами дворца, чтобы народ мог поприветствовать и поздравить нас. — Но почему я должен быть при этом босиком? — недоумевает Чимин. — В этом нет особого смысла сейчас, — пожимает Юнги плечом, — но когда-то альфы должны были пронести свою избранную омегу на руках через всю деревню. А босиком в знак того, что омеге нет нужды в обуви, если у неё есть альфа, готовый носить её на руках. Чимин улыбается так тепло и мечтательно, очевидно, эта традиция ему понравилась. — Это до сих пор соблюдают? — спрашивает он. — По желанию. По большей части это зависит от возможностей альфы. Но тебя… — Юнги переходит на шёпот, проводя самыми кончиками пальцев по его плечам и заставляя невольно вздрогнуть. — Тебя я готов пронести хоть через всю Кель, если пожелаешь. — Я не настолько жесток, чтобы о таком просить, — фыркает Чимин. — Думаешь, не смогу? — щурится Юнги. — Нет. Просто на это уйдет слишком много времени, и у вас совсем не останется сил на первую брачную ночь. Но если её приоритет ниже… Чимин не настолько жесток, чтобы заставить его носить себя на руках через всю Кель, но достаточно, чтобы упомянуть о брачной ночи, глядя на него так соблазнительно и лукаво и прекрасно зная, что дальше этих взглядов, прикосновений и поцелуев всё равно не зайдёт. Он не жесток, он безжалостен! И в крайней степени смел, если так легко танцует по лезвию ножа. Но поцелуй, который Юнги порывисто крадёт у него, уже лишён какой бы то ни было страсти. Он лишь хочет передать частичку того тепла, которым до краёв наполняется всё его существо при одном только взгляде на него, такого хрупкого, неземного, созданного только для ласк, подарков и благ. Чимин млеет от этого тепла, тянется навстречу. И этого пока достаточно. Они ещё долго болтали обо всём на свете, но, в конце концов, усталость и голод взяли своё. Ужин в обеденной комнате давно остыл, но он казался самым вкусным, какой Юнги ел за всю свою жизнь. Потому что напротив сидел его избранный, его дивная Роза, его Чимин… Теперь и навсегда — только его. Чимин с аппетитом наслаждался блюдами и вином и не мог сдержать улыбок, когда они невольно встречались взглядами, разглядывая друг друга, словно впервые. После Юнги помог Чимину снять с себя золотую сеть из цепочек и расстегнуть юбку, и со смиренным вздохом отвернулся, чтобы поверх нагого тела Чимин мог накинуть позаимствованный у него шёлковый халат. Он распустил тонкие косы, освободил голову ото всех украшений, и Юнги с благоговением расплёл живой шёлк его волос собственным гребнем, пропуская сквозь пальцы послушные пряди и незаметно для себя вдыхая глубже, чем нужно, наполняя грудь сладким ароматом роз. Чимин сделал то же и для него. И ощущать прикосновения его тёплых пальцев к голове, к лицу и шее, когда прядь за прядью он отводил волосы ему за спину, видеть в отражении его заботливую, полную тепла улыбку… Юнги не нашёл слов выразить переполняющие его чувства. Но мягко перехватил его за запястья и прижал ладонями к своей груди, запечатлевая это мгновение их уютного, тихого счастья. Они легли рядом, лицом к лицу. Чимин был здесь, в его постели, под одним с ним пышным пуховым одеялом. И эта ночь, наполненная лишь поцелуями и осторожными ласками, — была в сотню, в тысячу раз лучше любого из снов, в которых Чимин ему отдавался. Потому что сейчас отдавался не телом, но своей ранимой и такой пугливой душой, с охотой принимая его любовь и делясь каплями своей. Юнги эти капли собирал в живой сосуд — собственное сердце. И поклялся хранить в себе до тех пор, пока Чимин сам не позволит ему испить сполна этой любви.

***