Роза Проклятого короля

***

Хосок частенько любил поворчать о том, что он не всесилен и что Юнги себя совсем не бережёт. Столь же часто и сетовал, что вот нашёл бы он себе омегу, и большая часть всех волнений о королевском здравии и целости упала бы наконец на чьи-то чужие плечи. Сам Юнги этого никогда не понимал. Всегда полагался лишь на себя, на Хосока и его способности, все ранения переживал стойко и мужественно, как подобает королю и, прежде всего, альфе. Но пришло время, и он осознал, о чём так упорно твердил ему друг: настоящее лекарство — это вовсе не снадобья, которыми потчуют лекари. Истинно исцеляющим свойством обладают лишь руки любимого человека. Того, кто благословляет своей любовью, одаривает заботой, когда в этом больше всего нуждаешься, и волнуется, всей душой желая скорейшего исцеления. Юнги ощутил это, когда свои дни и ночи Чимин без остатка посвятил ему. Сам того не замечая, он третий день к ряду проводил в королевских покоях, не отлучаясь ни на час! По всем наставлениям обрабатывал раны, кормил и омывал, не позволял даже двинуться лишний раз! И к тому добавлял свои чудодейственные поцелуи и ласки, избавляющие от боли лучше всех в мире лекарств. Казалось, от его заботы даже рана будто бы затягивалась вдвое быстрее обычного. И Хосок, пришедший утром четвёртого дня осмотреть его, это с некой озадаченностью подтвердил. — Я не утверждаю, что так не бывает. Но, признаться, на моём веку такое вижу впервые. — Он сводит брови в недоумении и разглядывает его живот то так, то эдак. — Чтобы за три дня… да такие раны неделями заживают! Тем более, что было потеряно столько крови. — Это всё Чимин, — с гордостью заявляет Юнги, пока Хосок тем временем ещё придирчивее рассматривал ссадины на его руках, уже почти исчезшие. — Он так рьяно следует всем твоим наставлениям, что скоро залечит меня до смерти. Сам знаешь, все эти твои отвары — гадость несусветная, но он целыми днями заставляет их пить! — Никто другой бы и не смог… — рассеянно усмехается Хосок. А после накладывает на его живот пахучую смесь и накрывает сверху повязкой. — А это значит, что вы, Ваше Величество, скоро наконец вернётесь к своим королевским обязанностям. — Лишний повод не злоупотреблять твоими лекарствами. — Но не зря же я велел глашатаям объявить, что наш славный король жив и идёт на поправку, так что и дальше будет благословлять Кель своим мудрым правлением. Вы уж соответствуйте. — Как красноречиво, я тронут до глубины души, — едко отшучивается Юнги. — Славный и мудрый… Хосок одаривает его ехидным выражением и резко затягивает узел на повязке, заставив Юнги с натянутой улыбкой сдержать стон. — Завтра можно потихоньку вставать, — в заключение говорит он и, вдруг таинственно оглядевшись, наклоняется к нему, шепча: — А Чимина тут нет? Я хотел с тобой поговорить об… О чём именно, Юнги так и не узнаёт — вернувшийся из ванной комнаты Чимин опускает у кровати таз с тёплой водой и полотенцем, и Хосок сразу же одёргивается. — О, Чимин, наша хлопочущая пташка! — широко улыбается он. — Так это правда, что ты не отходишь от нашего драгоценного короля ни на шаг? — Как я могу? — немного устало глядит на него Чимин, одарив улыбкой. — Король как никогда нуждается во мне. — Истинно так, моя Роза, — влюбленно вздыхает Юнги и, перехватив его, целует по очереди в его позабывшие отдых руки. — Но тебе уже не обязательно проводить здесь всё время, — Хосок неловко посмеивается и отводит взгляд от их воркования. — И ты не обязан делать за слуг их работу… К удивлению Юнги, на лице Чимина не появляется и капельки радости или облегчения. Он хмурится и с излишней силой отжимает полотенце, явно не собираясь прерывать утренний ритуал умывания перед завтраком. — Я и шагу не ступлю за пределы этой спальни, пока Его Величество не будет полностью здоров, — строго отвечает он. Растерявшись от столь холодного тона, Хосок умолк, но начал подавать Юнги какие-то намекающие взгляды. — Чимин, тебе не о чем волноваться, наше королевское Величество уже почти что здоров, так что нужды в постоянном присутствии больше нет. Не пора ли вспомнить о себе? Это был тонкий намёк на то, что Чимин ещё не сменил спальную сорочку и не причесался, как Юнги понял. И чем Хосок, конечно, решил воспользоваться. — Благодарю за заботу обо мне, но я останусь, — отрезает Чимин и вопрошающе глядит на Юнги в поисках поддержки. — Останется, — кивает он, посылая Хосоку победную ухмылочку. — Разве кто-то может позаботится обо мне лучше моей Розы? Юнги от удовольствия прикрыл глаза, когда Чимин, посчитав разговор исчерпанным, принялся обтирать мокрым полотенцем его лицо и грудь. Бросив столь очевидные попытки выпроводить его, Хосок громко и недовольно засобирался. По всему было видно, он хотел что-то сказать наедине, но уж очень не хотел быть с Чимином грубым или заставлять его волноваться, прямо попросив выйти. — Я зайду завтра, — машет он на прощание. Юнги знает, что на этом его работа на сегодня не закончена: он не без радости подкинул ему работёнку, велев лично наблюдать за выздоровлением тех гвардейцев, что были ранены во время облавы в лесу. А умывание затянулось, казалось даже, что Чимину заботиться о нём нравилось ничуть не меньше, чем самому Юнги принимать эту заботу. В каждом прикосновении было столько осторожности, во взглядах столько теплоты… Влюбиться в него ещё больше было просто невозможно, сердце уже было заполнено любовью к нему до самых краёв! Но с каждым днём, с каждым его поцелуем эти чувства росли, и Юнги всё не мог понять, откуда в сердце для них было столько места? Могло ли оно расти вместе с этими чувствами? Но, погружённый в свои размышления, он не сразу заметил, как на лицо Чимина легла тень грустной задумчивости. — Что тебя тревожит? — любопытствует он. По влажной коже повеяло прохладой от тяжкого вздоха, с которым Чимин мотнул головой в ответ. — Скажи, ну же, — Юнги мягко перехватывает его руку, заставляя остановиться. — Не закрывайся от меня. Чимин отвёл взгляд и долго раздумывал над ответом. Но вскоре сдался и присел на кровать ему под бок, понуро опустив плечи. — Иногда мне кажется, что все вокруг могут оказаться правы, — признаётся он, — что это неправильно — то, что мы… Я лишь опасаюсь, что когда все узнают о нас, то наступит настоящий хаос. Кланы взбунтуются, ведь король без наследника им не нужен, и тогда вас свергнут. Я очень боюсь этого. Юнги потянул его за плечо на себя, и Чимин, словно тряпичная кукла, обмяк и последовал за ним. Устало уложил голову ему на грудь, зажмурился, будто стыдясь своей слабости. На его щеках ещё горел сонный румянец, а волосы со сна растрепались, и Юнги нежно заправил ему за ухо смоляную прядку. Чимин все эти дни отдавал свои силы ему без остатка, совсем позабыв о себе. И думать об этом было столь же сладко, сколь и мучительно. Ведь Чимин так волновался о нём, как никто и никогда до этого… — Ни о чём не переживай, — шепчет Юнги в его макушку. — Идти на поводу у чужого мнения я не стану. Мы предназначены друг другу, и всем придётся это принять, так что объявим о помолвке сразу, как я встану на ноги. А Кель не строится на беззаконии, и свергнуть меня просто так никто не сможет, иначе бы давно свергли. Это был слабый довод, на самом деле. И со всем своим внушением ему всё же не хватит сил, чтобы подавить настолько масштабную внутреннюю войну, если она развяжется. И всё-таки… Держа Чимина за руку, он верил в то, что всё получится, и смело готов был рискнуть, поставив на кон всё, что имеет, ради этого счастья. На какое-то мгновение, сохраняя между ними молчание, Чимин оставил все хлопоты и просто позволил крепко обнимать себя, уткнувшись в его плечо. Юнги мог только вообразить, как тяжело ему приходилось. Как съедали его волнения, тревожные ночи и… И, кажется, он знает, как заставить его уйти, чтобы уделить время себе и отдохнуть от работы, которую и правда уже могут и должны делать слуги. Он тянет носом воздух и с шумом выдыхает. — Мне кажется, или от тебя перестало пахнуть розами? — притворно ворчит он и не может сдержать улыбку, когда Чимин поднимает на него донельзя растерянный взгляд. — С заботами обо мне ты и правда совсем забыл о себе. — Я не… Но я же обещал… — Тебе тоже нужен отдых, — обрывает Юнги его оправдания. — А я никуда не денусь и не умру, если ты отлучишься до вечера. — Но… — Никаких возражений, иди. Отдай мне это, — пытается он вытянуть полотенце из чужих рук, — не заставляй меня чувствовать себя совсем уж беспомощным. Это, в конце концов, бьёт по моей гордости. Полотенце Чимин так и не отдаёт — он с плеском роняет его в таз и высвобождается из объятий, поджимая губы от обиды. — То есть, моё волнение и забота бьют по вашей гордости?.. — едва не заикается он. — Раз так, то уж лучше я и правда оставлю слугам эту привилегию. Чимин уносится в гардеробную и возвращается оттуда с уже застёгнутой на плечах накидкой прямо поверх сорочки, которую даже не стал сменять. — Чимин, подожди, — пытается Юнги объясниться, — ты неправильно понял, слышишь? — Вы хотели, чтобы я был рядом, — тихо говорит он, но в голосе прекрасно слышно всё его разочарование. — Вы умирали, держали меня за руку и просили быть рядом, и я был. Рядом со своим избранным альфой, который ринулся навстречу смерти прямо наутро после нашей помолвки! Обувшись в туфли на босу ногу, Чимин одёрнул накидку, нервно поправил волосы перед трельяжем и через отражение бросил на Юнги просто ледяной взгляд. — Лекарь Чон говорит, что вы быстро поправляетесь. А это значит, что быть рядом в горе и болезни вновь стало лишь данным мною обещанием, а не призывом к действию. Что же, тогда я вас оставлю, Ваше Величество. Юнги так давно не испытывал стыд, но вот он — захлестнул его вместе с чувством вины, что даже растерялись из головы все слова. Кажется, это и правда Чимина обидело, таким взвинченным и даже злым он никогда ещё не был! Но извиниться за свои слова и оправдаться он не успел — Чимин собирался уйти и слушать явно ничего был не намерен. Устал. Он действительно за эти дни так устал и вымотался, что Юнги не собирался его останавливать, как бы ни было неприятно, ради него же самого. — Покорно буду ждать вашего приглашения к ужину, мой господин, — чопорно кланяется ему Чимин, задержавшись в дверях. — И до нашей встречи я позабочусь о том, чтобы аромат роз шлейфом тянулся за мной через весь дворец. Чтобы насладиться им вы могли бы, даже находясь от меня за версту. — Буду с нетерпением этого ждать, моя Роза, — столь же едко отвечает ему Юнги. Чимин оставляет его, напоследок стрельнув улыбкой, полной коварства и приторной любезности. Но жалеть об этой маленькой перепалке не было смысла, хотя извиниться за неё позже Юнги знает, что обязан. И всё же… Чимин правда нуждался в отдыхе, и его вспыльчивость это лишь доказала. Хотя его уход ощущался так странно… Как будто солнце скрылось за тучами. И стало мрачнее, прохладнее. Конечно, ведь пустота этих комнат больше не заполнялась тихим напеванием или звуком лёгких шагов. А ведь вся жизнь до встречи с Чимином именно такой и была — пустой, холодной, бездушной. Просто теперь было, с чем сравнивать, и оттого эта перемена казалась ещё более поразительной. Каждая секунда в этой глухой тишине становилась только мучительнее, и лишь мысль о том, что расстались они всего лишь на полдня, помогла взять себя в руки и усмирить желание вернуть Чимина обратно сию же секунду. Юнги с трудом, но удалось себя пересилить. Он не мог быть таким эгоистичным, а Чимин не должен весь растворяться в заботах о нём. К тому же, для его ухода была ещё одна веская причина — Хосок хотел о чём-то поговорить наедине. И тянуть с этим определённо не стоило. — Ёнджун! Слуга пришёл сразу, словно только и ждал под дверями, когда понадобится. А с ним зашёл один из его помощников с завтраком на двоих. Поднос он оставил на раскладном столике на кровати и спешно удалился, а Ёнджун быстро огляделся в поисках Чимина. Но не найдя его, озадаченно нахмурился. — Господин Пак Чимин и правда решился вас оставить? Его видели выходящим из покоев. — Не решился, а я заставил. Он должен отдохнуть. Так что сегодня ты возвращаешься к своим обязанностям. — Слава Богу. Я уже начинал волноваться, что останусь без работы, — едва заметно улыбается слуга. Он наливает чай в одну чашку и без дальнейших вопросов оставляет вторую пустой. Но когда зачерпывает ложку каши и собирается кормить его, Юнги вдруг останавливает его вздёрнутой ладонью. Много раз бывало, что он нуждался в уходе, после ранений или в болезни. И тогда помощь слуг с принятием пищи или ванны не казалась чем-то неправильным, но сейчас… Сейчас это стало таким личным. Чем-то, что он должен делать либо сам, либо одному лишь Чимину мог доверить. Вот, что в самом деле било по гордости: вовсе не его заботливость. А желание казаться сильным и надёжным в его глазах. А как тут выглядеть сильным, если тебя кормят с ложки, как ребёнка? — С завтраком я управлюсь сам. Только помоги сесть выше, — велит он, чему Ёнджун молча повинуется. И пока он взбивает подушки, Юнги добавляет: — И пошли за лекарем. — Вам стало плохо? — беспокоится слуга. — Нет. Всего лишь есть к нему разговор. Ни слова более, Ёнджун кивнул, помог усесться, расположив столик с подносом удобнее для него, и сразу же ушёл выполнять поручение. А Юнги вновь остался один на один со своими мрачными мыслями, в тишине своей огромной спальни. Без вечных уговоров Чимина поесть удалось совсем немного, но кашу с сухофруктами он всё же осилил. Оставил недоеденным лишь печёное яблоко. Чимин их обожает… Но уже поздновато было жалеть о том, что стоило оставить его хотя бы на завтрак, а потом отсылать.

***

Хосок, очевидно, даже не успел вернуться в свой дом — не прошло и четверти часа, как он вошёл в спальню и, оглядевшись, спросил то же, что и Ёнджун до него: — Где Чимин? Юнги недовольно фыркнул, тыкая ложкой в несчастное яблоко. — Его нет. Ты же так отчаянно пытался его спровадить… — Как?! — удивляется Хосок. — Не приказал же ты ему уйти, в самом деле? — Всего лишь соврал, что от него перестало пахнуть розами, — пожимает Юнги плечом. — Знал бы, как это его заденет, придумал бы что-то другое… Так что имей в виду, разговор с тобой будет стоить мне нюха, потому что к вечеру он обещал искупаться в цветочных маслах. — Колючка, как похоже на него, — хихикает Хосок и бесцеремонно плюхается на постель к Юнги, бросив рядом свою сумку. — Я хотел поговорить о вас двоих. Юнги вздёргивает бровь. — И только? Мне казалось, это что-то действительно важное. — Именно! Чимин рассказал, что вы помолвлены, и я хотел обсудить это с тобой. С ним мы уже успели поболтать, но к тебе у меня другой разговор, и не думаю, что Чимин должен это слышать. Юнги раздражённо закатывает глаза. — Что, собираешься разразиться речью о моём безрассудстве? Мне только твоих наставлений не хватало. Сокджин уже высказался по поводу наших с Чимином отношений, теперь ты? Я всё решил. И в советах не нуждаюсь. — Да дело не в этом, я рад, правда рад! — уверяет его Хосок. — Ты нашёл своего предназначенного, о таком сейчас многие могут только мечтать! Я хотел лишь сказать, что вам стоит быстрее объявить о помолвке, да и со свадьбой тянуть не стоит. — Даже так? Я и не собирался тянуть, — хмурится Юнги. — А что, есть повод к спешке? Назревает бунт? — Дело не в политике. Это нужно Чимину. Хосок поджал губы и умолк. Плохой знак. Ясно, что речь пойдёт и правда о чём-то сложном и важном, раз он так медлит и так хотел сообщить об этом наедине. — Дело в том, что… Ты, наверное, и так знаешь, что болтают о нём. И о тебе тоже. Но чёрт, ты бы слышал, какие мерзости стали говорить о вас сейчас, когда Чимин почти что поселился в твоих покоях. — И что же они говорят? Юнги понижает голос почти до шёпота, и лицо его, должно быть, чернее тучи, раз Хосок даже отстранился от него неосознанно. — Прежде всего, — лепечет он, — я хочу сказать, что сам так никогда не думал. И правда был счастлив узнать, что вы двое решились на такой шаг, даже представить не могу, кто мог бы подойти тебе лучше него и… — Рад это слышать, но слухи, Хосок, слухи, — напирает Юнги. — Что о нас такого говорят, что это тебя так встревожило? Он ещё долго мялся и пыхтел, прежде чем собрался с духом и наконец ответил. — Люди и вправду боятся, что ты тронулся умом, и это уже не просто пересуды. Шепчутся о том, что Мун Гван прислал к нам демона в ангельском обличье, чтобы он тебя соблазнил и прервал правящую династию Мин. Кем его только не называют… Но это не ново, а вот то, что прошёл слух, будто кто-то даже навёл на него смертельную порчу, и теперь только и ждут, когда он сляжет от какой-нибудь болезни, — это не шутки. От слов они уже перешли к действию, и кто знает, какие грани они будут готовы перейти за свою правоту. Они говорят, что ты сумасшедший, но это люди с ума сходят, не понимая, как их король может делить ложе с… Но откуда же им знать, что он твой предназначенный омега? Юнги отвёл взгляд, не в силах слушать эту клевету и гнусности. Как же мерзко… Как низко — проклинать того, кто никому из этих людей ничего плохого и не сделал! Лишь за то, что он отличается. За то, что полюбил короля. Даже не так… За то, что его полюбил король. И это было ещё хуже. — По дворцу и раньше бродили не самые приятные сплетни о ваших отношениях, и то, что он омега, мало кого волнует, — горько сообщает Хосок. — Но в последние несколько дней это перешло все границы приличия. Сейчас разве что псы сторожевые о вас не судачат. — Значит все болтуны лишатся своих языков, а те, кто распускает эти сплетни — голов. И в моём дворце останутся одни только молчаливые, зато верные псы, — рычит Юнги, сжав кулаки. Ярость так и запылала в груди. Она заставляла хотеть лишь одного — чужой крови. Пролитой крови тварей, что смеют марать честь и достоинство его избранного. — Потому я и говорю, что стоит быстрее объявить о помолвке, — продолжает настаивать Хосок. — И ещё бы позвать какую-нибудь известную шаманку, чтобы подтвердила вашу предназначенность. — Думаешь, это хоть что-то даст? — с горечью усмехается Юнги. — Это не поможет совсем сгладить новость. Но, может, хоть отсрочит гнев кланов до вашей свадьбы. А там они уже ничего не смогут сделать. Неспроста ведь Кахири так старались сохранить истинные союзы. — К чему ты клонишь? Хосок издевательски хохочет. — Забыл, что бывает, когда предназначенный альфа соединяется со своей омегой? Я понимаю, Чимин невероятно красив и обворожителен, и всё, что связано со свадьбой, вызывает у тебя лишь мысли о страстной ночи с ним после всех торжеств и церемоний. Но Чимин — омега, твой омега! — Я это знаю, — хлопает глазами Юнги. — Но это не помогает мне лучше понять ход твоей мысли. — Поверить не могу… — вздыхает Хосок. — Ты правда не подумал об этом сразу же, как узнал в нём предназначенного? — Если ты мне сейчас же не скажешь, до чего ты там додумался, я тебя ударю. Хосок примирительно поднял ладони. — Ладно-ладно, не горячись. В конце концов, я даже удивлён, насколько ты на самом деле благороден, что думал лишь о своей большой любви, а не о том, что даст тебе этот союз… Это даётся с трудом, но Юнги замахивается и швыряет в него яблоком. К большому разочарованию, оно летит не в голову, а с хлюпаньем попадает в стену. — Чёрт, напугал! — верещит Хосок. — Выкладывай всё или проваливай, — хрипит Юнги сквозь сжатые от боли зубы. — Я прогнал Чимина из-за тебя, и если то, что ты расскажешь, не окупит его обиду, извиняться перед ним на коленях буду не я, а ты, Сойка. — Ты сто лет меня так не называл… — Хосок хмурится, вмиг стерев всё веселье со своего лица. — Что, ты правда так сильно печёшься о его чувствах? Юнги почти застонал от негодования. — Даже не представляешь, насколько! Мои руки по локоть в крови, и всем известно, чем я заслужил своё прозвище… А он смог закрыть на это глаза! Не побоялся слухов, согласился стать моим, принял мои чувства, смирился даже с тем, что все нас осудят! Быть избранным омегой Проклятого короля — ты бы хотел себе такую участь? Я не заслуживаю его… Никогда не говорил ему и не скажу, но рядом с ним я чувствую себя самым ничтожным человеком в мире. И в то же время — самым живым, окрылённым, счастливым… Так трудно жить со всеми этими чувствами, и… и так сложно их объяснить. Но ещё сложнее — быть достойным его… Юнги мучительно вздыхает, а по лицу Хосока размазывается настоящий зловредный оскал. — Наш Проклятый король влюбился дальше некуда, — тянет он. — На луну ещё не воешь? — Издеваешься?.. — Тут кое-кто шастал по ночам в саду, кто-то с белыми волосами и бледный, как смерть, и я знаю только одного такого альфу, — тычет Хосок в него пальцем и смеётся. — А окна Чимина как раз в сад и выходят… Второе яблоко достигло своей цели и прилетело Хосоку прямо в лицо, что с успехом сбило с него спесь. И пока он стирал с глаз яблочную кашу, Юнги вдогонку швырнул в него насквозь мокрым полотенцем прямо из таза, чтобы утёрся. — Я всё ещё жду объяснений, — чеканит он. — И лучше убери поднос, от греха подальше, пока я чем-нибудь ещё в тебя не кинул. Осознав наконец, что лучше его больше не злить, Хосок быстро вытерся и послушно сдвинул столик с подносом к самому краю постели. А столовый нож и вовсе спрятал под салфеткой. — Ладно, больше никаких шуток, только не убивайте, Ваше Величество, — морщится он. — А то, о чём я хотел поговорить… Даже не знаю, с чего бы начать. — С начала, — едва сдерживаясь, цедит Юнги. — Начни с начала. — Легко сказать… — Вперившись в свои руки, Хосок вздыхает и с неуверенным кивком наконец говорит: — Тут нет начала и нет конца. Есть лишь истории, которые могут пролить свет на всё, чего мы не знаем о Чимине. Ты же читал, что в истинном союзе Мана находит воплощение в детях и через альфу? Юнги кивает. — Так вот, — продолжает Хосок, — у детей она лишь ждёт возможности продолжить путь в следующих поколениях, когда они найдут свою пару. Но избранного альфу она одаривает силой, способной горы свернуть! То есть, сначала она переходит к альфе, потом уже к детям. Как дерево — чтобы дать плоды, оно должно сначала вырасти и расцвести, если ты понимаешь, о чём я. Но на это Юнги мотает головой, отчего Хосок разочарованно цыкает. — Чимин не сможет тебе родить, а это значит, что вся Мана достанется одному тебе! А она у него очень сильная, ты даже представить не можешь, насколько… Твой драгоценный Чимин и правда настоящее сокровище, и после вашей свадьбы у тебя будет столько силы, сколько ни у одного из наших королей никогда не было! — восторгается Хосок. — Твоё подавление станет настолько мощным, что… — Подожди, — перебивает его Юнги. — Откуда такая уверенность? Хосок беззаботно пожимает плечом. — Я просто никак не мог понять, как же так вышло, что он родился омегой? И из чистого любопытства закопался в твоей библиотеке. И хочу отметить, что не зря она считается одной из самых больших и ценных на всём Востоке. Я нашёл. Он был так необычайно серьёзен, что стало ясно: он наткнулся на что-то действительно невероятное. — Что нашёл? — подталкивает его Юнги. — Много всего: свитки, книги, заметки и даже парочку личных дневников, — перечисляет Хосок. — Я собрал их и выделил всё, что хоть как-то могло объяснить рождение Чимина. И знаешь, почему в истории так мало упоминаний о подобных ему? — Почему же? — Потому что все истории пишут о победителях! И никто не придаёт значение тем, кто на все эти великие свершения альфам давал сил. — Мужчины-омеги? — Да нет же, ты не понял ни черта! — Потому что ты ни черта не объясняешь, а только говоришь загадками! — взрывается Юнги. — Так дослушай же меня! Юнги сдаётся, не в силах уже хоть что-то понять. — Итак, Пак Чимин, — шумно вздыхает Хосок и заговорщически приглушает голос: — Что нам о нём известно? Только то, что он младший из четырёх сыновей Пак Джисока и Пак Черин. С них-то я и начал! Будучи не последними людьми при королевском дворе, да ещё и прямыми потомками клана Пак, у них обоих общее фамильное древо. Хотя назвать их кровной роднёй язык не повернётся… Быть может, Пак Черин и является своему мужу какой-нибудь родственницей в двадцатом колене, но это я не считал. И понятия не имею, каким ветром перепись клана Пак занесло в твою библиотеку, но книга достаточно увесистая, чтобы в ней были упомянуты даже заключённые браки с потомками из других кланов. Меня интересовала больше мать, чем отец, так как омежью сущность Чимин принял именно от неё, и знаешь, что?! На этом драматическом моменте Хосок молчит так долго, что Юнги не выдерживает. — Что? — Десять из шестнадцати её прародителей в пятом поколении состояли в истинных союзах! — выпаливает он. — Шесть из восьми — в четвёртом поколении. Да даже её собственные родители были истинными! Вот уж чего Юнги не ожидал — чтобы Хосок, который палец о палец лишний раз не ударит, провёл целое исследование. — Глубоко же ты закопался, — изумлённо закачал он головой. — Сам от себя не ожидал, но все мои бессонные ночи того стоили! Ты только представь, как много Маны досталось Пак Черин при рождении. С истинным мужем она могла бы родить десятерых, даже не заметив, и стала бы для своего альфы настоящим подарком судьбы! — Хосок аж всплёскивает руками от величины этого открытия, а потом сникает. — Но, к несчастью, её выдали за Пак Джисока. А его запас, хм… детей, скажем так, ограничился лишь четырьмя сыновьями. Говорят же про тех, у кого одни дочери, что сыновья им на роду не написаны. Вот у него так же, только наоборот. — И что? — резонно уточняет Юнги. — У меня было шесть братьев, и никто из нас не родился омегой. — Значит, у твоей матери Мана была не так сильна и без проблем разделилась на всех семерых, — разводит руками Хосок. — Не возьмусь гадать насчёт твоих родителей. Сейчас речь о Чимине, о его матери и не шибко плодовитом в плане дочерей отце. А Мана, как бы сказать… живая, и ей нужны всё новые и новые сосуды — омеги, в которых она смогла бы обитать и нести пользу в мир через их избранных альф, понимаешь? — Нет. Не понимаю. Слишком много истории, слишком много родословных хитросплетений, от которых голова уже просто разрывалась. Юнги зажмурился и начал тереть лицо, пока щёки не запылали. Это немного отрезвило. — Вообще-то, — признаётся он, — я всегда считал, что наследие Кахири просто выделяет альф как более сильных и властных мужчин, и омег — подходящих им по силе женщин с развитой интуицией. И романтизм воссоединения с истинной омегой меня как-то не особо волновал. По крайней мере, до встречи с Чимином. — Ты что, не читал ''Историю Первых племён''? Даже я читал, — негодует Хосок. — Вот потому и истинных союзов скоро вообще не останется. Всё дело в необразованности и отсутствии интереса к собственным корням. — Ну, уж прости, — огрызается Юнги, — я был немного занят тем, чтобы выжить на своём проклятом троне среди всех крыс, которыми кишит этот дворец! И вся эта энергия, сила Маны… Честно, я никогда не интересовался этим, как положено. И не собирался. Мы всё равно вымираем. — Да, вымираете. Но всё-таки ты тот, кто есть. И то, что ты ещё жив и правишь Келью, тому лишь очередное доказательство. — Считаешь, всё дело только в этом? В том, что я альфа? — с горечью усмехается Юнги. — И в том, что ты ещё и умнее и сильнее остальных альф, — важно добавляет Хосок. — В твоём распоряжении не только лишь принуждение воли подданных, знаешь? Если говорить простым языком, есть талантливые люди: кто-то хорош в науках, кто-то в кузнечном деле, шитье или готовке. Но Мана делает тебя талантливым во всём! И чем её через тебя проходит больше, тем выше твои способности. После обряда Воссоединения, с Чимином и со всей его Маной ты можешь преумножить свой талант и прославиться, а можешь не делать ничего, и всё равно прославишься! Потому что даже если ты посадишь какую-нибудь грушу в своём саду, она всё равно вырастет больше и даст лучшие плоды, чем та, что посадит простой садовник. А если прикажешь садовнику — то считай, что посадил сам. Всё дело в энергии, которую ты вложишь в свою работу или приказы, в то, чего коснуться твои руки и воля. Будь то вещи, растения или управление целой страной. — Это правда так работает? Я имею в виду… — Юнги даже запинается, растерянный от открывшейся сути вещей. — То есть, это не просто суеверия? — Это реально, Юнги. Это сила самой жизни… А ты ничего об этом толком и не знал, да? Молчаливо кивнув, Юнги встречается с ним взглядом. И иначе, как сочувствующим его невежеству, это было не назвать. — Мана как вода, как огромная река, — продолжает терпеливо объяснять ему Хосок. — Она берёт начало от прародителей, у самых истоков, и её течение нельзя останавливать. Ей нужны устья, продолжение. Южные шаманы ещё лет двести назад написали целый трактат о Мане и её влиянии на альф и омег, от рождения и до самой смерти. И они считали, что в истинных союзах Мана сама знает, кто и когда родится у пары, так что ровно делится между дочерьми и сыновьями по мере своей мощи, а большую часть отдаёт своему альфе. — Боже, где ты вообще нашёл этот шаманский трактат? — ошарашенно пялится на него Юнги. — В твоей библиотеке, говорю же… — Хосок вдруг загадочно улыбается и шепчет: — Кстати, я нашёл там не только это. Ты знал, что у тебя там между полок завалялась карта пиратского тайника из подводных пещер моря Хэнгару? Ей лет сто, и она весьма неплохо сохранилась. — Карту чего? — хмурится Юнги, сбитый с толку. — Шутишь? — Ни разу! Карту я, к слову, прибрал себе, — воровато бегает глазами Хосок, — вдруг ещё потеряется там где-нибудь… Ну, так что, не хочешь сплавать на поиски потерянных богатств? Всегда мечтал найти пиратский клад! Хосок даже потирает ладони в предвкушении, заставляя Юнги невольно улыбнуться. — Спрашиваешь ещё, — хмыкает он. — Конечно, хочу, но после того, как разберёмся со всем здесь. Для плавания нужно мирное время… И мы отвлеклись от сути, да? — Да, прости, — спохватывается Хосок, возвращаясь из своих мечтаний. — Итак, семья Чимина. В таких дело обстоит по-другому: Мана попросту не признаёт чужого альфу, так что ему не достаётся почти ничего, как и его детям. Правда омеги в таких семья иногда даже рождаются сильнее альф — Мана видит в них новые сосуды для сохранения. Но всё равно они получают намного меньше силы, чем дети истинных союзов. — Почему? — хмурится Юнги. — Разве не всё равно, кому её передать? Пусть бы детям всё доставалось? — Считается, что до конца дней Мана будет ждать своего предназначенного, — растроганно вздыхает Хосок. — Сколько бы ни было альф в жизни омеги, Мана будет хранить свою силу лишь для одного избранного и для его детей. А не встретив его — закрывается от мира и уходит в небытие. — Тогда я что-то не понимаю, — качает головой Юнги, — как Чимин, если его родители не истинные, мог унаследовать всю Ману своей матери? — В том-то и дело, что так только считается, но кто до конца может быть уверен? Возможно, всё дело в Пак Черин — она своего рода огромное водохранилище! — усмехается Хосок. — И вся эта Мана, видимо, уходить в небытие не хотела. Так что, в конце концов, я нашёл целых четыре причины, почему Чимин родился омегой. Юнги терпеливо ждёт, когда Хосок с ужасно важным видом насладится своим триумфом. Заслуженным, учитывая, сколько всего он перечитал, чтобы добраться до сути. — Неистинный брак его родителей — это первое. Из-за него-то всё и пошло наперекосяк, — озвучивает он наконец и загибает пальцы: — Вторая причина — отсутствие дочерей. Третье — это невероятно сильная Мана, доставшаяся матери Чимина от всех её удачно женившихся предков. И последнее — при тех условиях, в какие попала эта несчастная женщина, её Мане не осталось ничего, кроме как отчаянно ворваться в последнего сына Пак Джисока в попытке сохранить свою веками копившуюся силу. И сделав из Чимина эдакий не совсем обычный сосуд в надежде, что хотя бы ему повезёт найти своего альфу. Теперь уже Юнги выдерживает драматический момент и молчит. Хотя, по большей части, он всего лишь пытается уместить и сложить друг с другом всё, что Хосок только что сказал. — Уверен, — тише добавляет он, — если бы Мана не выбрала Чимина, то его мать долго бы не прожила… Хосок нерешительно умолкает, и во взгляде вдруг проскальзывает печаль. От этого его взгляда у Юнги закрадывается очень, очень нехорошее предчувствие. — Как это его касается? В ответ ему достаётся лишь тяжёлый вздох. — Что ты имел в виду? Что значит — не прожила бы долго?! — Эта та часть разговора, которой я боялся больше всего… — опускает глаза Хосок. — Проблема в том, что своим рождением Чимин спас жизнь матери. Он принял её Ману на себя заместо неродившихся дочерей и истинного альфы. Но в случае его самого… Это лишь мои предположения и догадки, но риск всё же есть… — Да говори уже! — Дальше его Мана может найти свое воплощение только через тебя. И это уже чудо — что вы с ним вообще нашли друг друга. Именно поэтому не стоит надолго откладывать вашу свадьбу. Как бы сказать проще… Попробуй без перерыва заливать воду в закупоренную бочку, что с ней будет? Она взорвётся. Грубо говоря, Чимина попросту разорвёт изнутри, если его Мане не дать выход. — Откуда ты знаешь? Ты нашёл этому подтверждения? — осипшим голосом спрашивает Юнги, на что Хосок мелко кивает и отводит взгляд. Сердце так громко загрохотало, что заложило уши. Юнги сглотнул, чувствуя, как вдруг закружилась голова, как дыхание сбилось и сдавило грудь. — Тише-тише, всё не так уж плохо… — попытался успокоить его Хосок. — Не так уж плохо?! — Юнги истерически усмехается, схватившись за сердце. — Ты только что сказал, что Чимина может разорвать эта чертова Мана, и это не так уж плохо?! — Просто поверь мне и дай закончить. Это всего лишь возможный трагичный исход, который случился бы, если бы вы не встретились. Но это не значит, что это точно произойдёт! — Ладно… — медленно выдыхает Юнги. Кивает, давая понять, что готов слушать дальше. — Я нашёл по меньшей мере с десяток случаев загадочных смертей среди омег, — продолжает Хосок, с осторожностью на него поглядывая. — Ни одна из них не была замужем за истинным, некоторые и вовсе были одиноки. Это начиналось почти незаметно — полные жизни и бурлящей энергии, они вдруг переставали есть и спать, но назвать их больными никто не мог. И так могло продолжаться неделями. Но рано или поздно все они падали замертво, истекающие кровью даже из глаз. Как будто кровь в их жилах закипела, а сердце разорвалось, так описывали лекари их кончину. И только из-за того, что это не было похоже на обычную болезнь и вызывало много вопросов, об этих случаях так много упоминаний. Но в целом это случается крайне редко. Например, в Кели такое было лишь однажды, несколько лет назад. Картина этого, так и застывшая в мыслях, заставила Юнги вновь прижать к груди трясущуюся ладонь. Сжать ворот рубахи в кулаке и стучать, стучать, заставляя сердце утихомириться… — На это могут уйти годы, а может и месяцы, точный срок для Чимина предугадать невозможно… Но рано или поздно Мана начнёт разрушать его, если почувствует, что ей так и не нашлось места в этом мире. ''Я всегда думал, что мне нет места в этом мире…'' Чимин сказал это в ночь их помолвки. И как бы ни хотелось тешить себя надеждами, но думалось совсем наоборот: возможно ли, что Мана уже его разрушала? Принять это было не то что трудно. В это просто не хотелось даже верить. — Сколько у него есть времени? До того, как… — Говорю же, не знаю! Но вы ведь уже нашли друг друга, так что мешает сыграть свадьбу хоть завтра? — Если ты забыл — я король, и королевская свадьба так просто не делается! — рявкает Юнги, чем заставляет Хосока отпрянуть и пугливо замолчать. Да и без него было ясно, что долго ждать нельзя. Если Чимин всю жизнь живёт с мыслью, что ему здесь не место, то предугадать момент, когда его Мана совсем разочаруется в этом прогнившем мире и уничтожит его, — действительно невозможно. Юнги надеялся лишь на то, что сейчас, когда Чимин уже узнал в нём своего альфу, у него хотя бы появился в жизни смысл. Понимание того, что и ему уготована своя роль. Главное, чтобы и его Мана это каким-то образом поняла… — Чуть не забыл, есть же ещё кое-что занятное! — вдруг сбивает его Хосок с невесёлых мыслей, чем заставляет Юнги от злости заскрипеть зубами. — Хочешь сказать, что новость о возможной смерти Чимина от разрыва сердца — это было занятно? В ушах вот до сих пор шумело после такого потрясения, всё же он недостаточно окреп. Не для таких разговоров, по крайней мере… — Нет, но согласись — знать это было нужно. Да, нужно, молча кивает Юнги. С этим не поспоришь. — В общем, — продолжает Хосок, — интереса ради, я заглянул в биографии сильнейших альф в истории Востока и Кели. Их лишь единицы, и, конечно, практически каждый из них был в истинном союзе. Подожди-ка, я найду… Хосок копается в своей сумке, выуживает оттуда помятую записную книжку и, перебрав десятки исписанных листов и прочистив голос, зачитывает: — ''Моя Сэкиль… Она была моим величайшим вдохновением и усладой'', так писал о своей жене король Мин Хару, ''…и не было и никогда не будет в мире, подобных ей. Королевство без неё рушится на глазах, власть утекает сквозь пальцы. Пока она жила, жил и я. И если бы только мог, то разделил бы с ней наше последнее ложе. За руку последовал бы с ней в пристанище упокоенных душ. Но на моих плечах Кель и народ, и слишком юны ещё наши дети, которым Сэкиль оставила в наследство свою силу…'' Дальше уже не столь важно. Так, да где же это… Нервно пролистнув на несколько страниц назад, Хосок снова заводил пальцем по строчкам, бубня что-то себе под нос. — О, вот, ещё кое-что: король Мин Хару был в союзе со своей избранной омегой двенадцать лет, обручившись через три года после своего восхождения на престол. Он глядит на Юнги, явно на что-то намекая, но понимания в его глазах так и не находит. И раздражённо поясняет: — Если ты ещё помнишь уроки истории, то именно в это время Кель поднялась до небывалых высот. Чья заслуга? Его, конечно, но ещё и его дражайшей Сэкиль! И все его дневники, в общем-то, посвящены успехам военных походов и хвалам его избранной. Он любил её до конца своих дней, — грустно вздыхает Хосок, — хоть она и рано ушла из жизни. Но во всех её описаниях в дневниках Мин Хару слишком много высокопарных фраз и почти никаких деталей. А занятное вот в чём! Ты только послушай: ''Само небо одарило её красотой и оставило свою печать в её глазах. Лишь свет её неземного взора мог заставить меня, короля, пасть перед ней на колени''. Никого не напоминает? — Печать небес?.. — бормочет Юнги. — Я почти уверен, что речь о голубых глазах, — довольно кивает Хосок. — Хотя сравнивать их с небом — ошибочно, тут больше бы подошло сравнение с водой, ведь это и есть сущность Маны. Потому и на обряде Воссоединения омега выпивает из чаши с каплей крови своего альфы именно воду. К тому же, голубые глаза — слишком уж большая редкость среди нашего народа, чтобы быть просто случайностью. Так что Сэкиль, вполне вероятно, обладала столь же сильной Маной, как и Чимин, если судить по её описаниям и всем невероятным достижениям короля Мин Хару. Юнги в задумчивости кивал, пока Хосок тем временем запрятал свои записи обратно в сумку и вдруг недовольно фыркнул. — Почерк у него был, конечно, оторви и выбрось. Под лупой его каракули пришлось разбирать. Впервые за весь разговор Юнги нашёл силы для искренней улыбки. О, если бы он только обладал должным красноречием, то написал бы целые оды глазам Чимина… — Это всё? — спрашивает он, когда Хосок что-то слишком надолго замолк. — Вообще-то, нет. Есть ещё кое-что. В книге о кочевниках Среднего Востока я нашёл историю об одном альфе по имени Джайю Тэ Хеоке. Не слыхал о таком? — Имя знакомое, — хмурится Юнги, — но что-то не припомню… — Он не был ни богат, ни шибко известен до определённого времени. Но однажды ему повстречался юноша из соседнего племени, скажем так, потомственных воителей. Нигде не говорилось о его принадлежности к альфам или омегам, но выводы напрашиваются сами: соплеменники его считали ветреным и чересчур тщедушным, ни к какой работе, а тем более к воинскому делу, он не годился, за что его попросту изгнали, так и не найдя подходящего места. Его звали Тэа Кири. — О нём точно не слышал. Хосок с загадочной усмешкой качает головой, но продолжает. — Тэ Хеоке нашёл его в какой-то пещере, умирающим от голода. Забрал к себе, уговорил своё племя принять его, под свою ответственность. И расцвела между ними дружба, настолько близкая, что жили они с тех пор в одной юрте. — Что? — Юнги усмехается. — Вот так просто? — Так пишут, — открещивается Хосок, — да и это тебе не дворец с его перипетиями, жизнь кочевников проста. Но главное в другом: за несколько лет своей ''дружбы'' эти двое основали собственное племя, развели стада и создали целую ветвь вольных пасечников. Мёд, который припасен в твоих хранилищах — их товар. — Что?! Мы же покупаем его у южан? — А они — у вольных пасечников Хеоке, — с видом знатока хмыкает Хосок. — Поговаривают, что Тэа Кири умел говорить с пчёлами и просил их делать больше мёда. Его имя на их языке дословно означает ''повелитель пчёл''. Это сказки, я полагаю, но у омег с сильной Маной связь с природой и правда просто невероятная. Ты за Чимином такого не замечал? — Он живёт во дворце, а не в лесу, — от смеха фыркает Юнги. — Единственное, что я наблюдал из его близкого общения с природой — это как он уговаривал Сурьму подружиться с ним. Она его чуть не сбросила. Так что не уверен, что это можно назвать особой связью. Хосок взрывается смехом и даже падает на постель, и Юнги, дождавшись, когда он придёт в себя, нетерпеливо спрашивает: — Так что там с Хеоке? — С ними всё было лучше некуда, — заканчивает Хосок свой рассказ, мельком утирая глаза от слёз своего истерического хохота. — Хеоке и Кири в конце концов вышли на торговлю с Югом и даже Западом, и, вероятно, могли бы построить небольшой город на всю выручку с продажи своего мёда, мяса и мехов. Не стали лишь потому, что любили степную жизнь и свободу. Но разбогатели они знатно. И ни один из них так и не женился, к слову, так и жили вдвоём до конца жизни. Может и умерли в один день, но утверждать не берусь, об этом уже не пишут. Эта история Юнги впечатлила куда больше душевных изливаний короля Мин Хару. — Готов поспорить, Тэа Кири тоже был голубоглазым, — усмехается он. — И почти уверен, что с похожей, как у Чимина, родословной. — Вполне вероятно. А теперь представь, — вдруг шепчет Хосок с горящими глазами, — как вся Мана весом в несколько веков, которую Чимин носит на своих плечах, станет твоей. После обряда Воссоединения ты, считай, почти что всесилен. С уже имеющейся властью и короной на голове ты можешь добиться всего, чего только захочешь, завоевать любые королевства! А уж захватить Ширру будет не сложнее, чем раздавить песочный куличик. В этом был смысл. В этом действительно был смысл… В голове образовалась настоящая каша после такого обширного погружения в историю и все её переплёты, но одно Юнги понял ясно: Чимин — величайшее сокровище, которое только могла подарить ему жизнь. И это были не просто слова… Он может стать величайшим королём в истории Кели! Перспектива собственных возможностей даже до дрожи доводила… Его внушение будет иметь невероятную силу, одно слово — и армия беспрекословно подчинится любому приказу, он с лёгкостью захватит Ширру и любые земли, до которых ещё не успел добраться. Он может стать королём всего Востока! Сколько угодий, сколько богатств можно собрать в свою казну! Но за всем этим невольно прокралась и другая мысль… Правда ли ему так нужно всё это? Какой толк распыляться на великие свершения, когда главное его богатство — прямо перед носом? Когда сейчас и так есть, чем заняться, и есть Кель — его собственная земля, которую со всей полученной силой можно будет превратить в настоящий рай. Есть сам Чимин, с которым хочется прожить всю жизнь рядом, а не в вечной разлуке из-за военных походов. — Судя по твоему глупому выражению лица, тебе это к черту не сдалось, — подытоживает Хосок, понимающе улыбнувшись. — Неудивительно. Ты всегда был мудр не по годам. Раньше я думал, что ничего ценнее золота для тебя нет, но сейчас вижу, что личное счастье стало ценнее, и это мудро. Что толку в том, чтобы оставить после себя страницу в книжке по истории? Мертвые книг не читают. А вот прожить всю жизнь без любви… Страшно. — Так и есть… — с тоскливой улыбкой кивает его словам Юнги. — Мне не нужен весь мир, если он затмит собой Чимина. И пусть меня осудят все праотцы. Я встретил свою любовь, счастье, смысл жизни… И не променяю его ни на что. — Слова истинно мудрого альфы, — гордо кивает Хосок. — Я поделился с тобой всем этим лишь затем, чтобы ты понимал: Чимин — не просто особенный омега, он исключительный. Таких, как он, единицы на всю историю мира, и ваш союз при любом раскладе оставит в хрониках свой след. Ты просто должен быть к этому готов. Юнги вновь кивает. Хотя как к этому можно быть готовым? А ещё… — Кланы. — Что? При чём тут кланы? — Кланы и советники, — повторяет Юнги. — Думаешь, они будут счастливы узнать, что их король собирается связать свою жизнь с избранным омегой? Тем более, что это не чья-то знатная дочь. По-твоему, они сидят в кормушке рядом с троном просто так? — Но это же радостная весть для всего королевства… — Только не для них. Юнги мрачнеет и даже скалится, понимая вдруг, что от всего рассказанного Хосоком повода для радости, в общем-то, почти и нет. — Они спят и видят, как бы прихватить всю власть в свои руки. В Кели давно уже должен был произойти переворот, и только из страха за собственные шкуры кланы до сих пор медлят. Они боятся меня и моего гнева. — Так это же хорошо? — уточняет Хосок. — Да, но всему есть предел… Вряд ли они допустят, чтобы я стал ещё сильнее с избранным омегой. Если не веришь — загляни в мою родословную и посчитай, сколько в нашей династии было истинных союзов за последние сто лет? Лично я не помню ни одного. И в том, что я не знал обо всех ''прелестях'' истинного союза — не моя вина, а вина учителей, что намерено не давали мне и моим братьям об этом узнать! Для них чем слабее король, тем проще им вертеть, так с чего им радоваться моей свадьбе с избранным? Особенно генералу Квону — у него дочь-омега на выданье, и он только и думает, как бы породниться с династией Мин. Больше всех надоедает со своими разговорами о моём браке и детях, и советники тоже скоро начнут открыто об этом говорить. Я у всех здесь как бельмо на глазу… Хосок вдруг закашливается в кулак, и сложно было не заметить, что это попытка скрыть смех. — Что смешного? — вздёрнув бровь, интересуется Юнги. — Бельмо… Ты буквально бельмо для них, прости, я не могу!.. Он расхохотался, как не в себе, и Юнги немного даже пожалел о том, что попросил его отодвинуть столик. И не было ни одного предмета поблизости, чтобы в него швырнуть и привести в чувство. Так что он просто пнул его ногой по рёбрам. — Ай! За что?! Вопрос риторический, надо полагать, поэтому Юнги терпеливо дождался, пока он угомонится. — Прости, правда, просто не сдержался, — бурчит Хосок, растирая свой бок со сморщенным от боли лицом. — Так ты, значит, не будешь объявлять о том, что вы с Чимином предназначенные? Юнги мотает головой. — Нет. Пусть лучше думают, что я околдован или обезумел, чем подвергну Чимина такому риску. Они убьют его, если узнают. Рассеянно глядя на собственные руки, Хосок, глубоко задумавшись, умолк. Довольно надолго, чтобы, заговорив, заставить Юнги мелко вздрогнуть. — А если провести обряд до свадьбы? Тайно. Это можно устроить хоть сейчас. — И как я объясню это Чимину? Ты ведь не говорил ему об этой его особенной Мане? — Нет, но… — Значит, и не говори, — отрезает Юнги. — О том, что он мой предназначенный, знаем только мы с тобой. Чимин мог рассказать только своему слуге. Больше никто во дворце узнать не должен. — И что же ты придумал? — заговорщически шепчет Хосок, приблизившись к нему. Юнги ухмыляется уголками губ. — Я обещал Чимину свадьбу в лучших традициях Кели, и он её получит. Как неистинные пары заменяют обряд Воссоединения? — Никак, омега пьёт обычную воду из чаши, поданной альфой во время церемонии. Это бессмысленно, просто чтобы отдать дань ритуалу. — Вот и мы отдадим. Но откуда им будет знать, что в этой чаше нет моей крови? Хосок таращился на него с минуту. — Гениально!.. — выдыхает он, в конце концов. — Тогда главное, чтобы Чимин никому больше об этом не сказал. — Его здесь, как ты мог заметить, ненавидят. Кому он может рассказать? — Сболтнуть лишнего можно кому угодно… — Это не про него. Но, в любом случае, он не должен знать, что нашу истинность нужно скрывать. Иначе придётся ему объяснять, почему мы её скрываем, а я не хочу, чтобы по дворцу он ходил, оглядываясь в поисках убийц из-за угла. Ему и так приходится нелегко. Хосок, кивнув, молча с этим согласился. — Как считаешь, — задумчиво тянет Юнги, — эта великая Мана Чимина может подождать хотя бы… месяц? Этого слишком мало, чтобы всё подготовить, но быстрее никак. — Думаю, да. Не переживай так, Чимин сильный, всё ж таки не хрупкая девушка. Да и признаки этого загадочного недуга мы знаем и сможем сразу распознать. Нужно всего лишь следить за его состоянием, но сейчас ведь с ним всё хорошо? Значит, Мана пока что ждёт своего единственного и ненаглядного тебя. Юнги со свистом выдохнул, в очередной раз растирая лицо, теперь уже от усталости. Месяца на то, чтобы подготовить всё к свадьбе, — невообразимо мало. Разослать приглашения всей знати Кели и соседних королевств, найти музыкантов, изготовить украшения для зала, составить список блюд, наряды пошить… Сокджин будет в ярости, не без злорадства думает Юнги. И ладно, он-то уж найдёт, как всё успеть, но вот приглашения… Их рассылают обычно за полгода-год, чтобы и сами гости успели их получить и подготовиться к поездке. Стоит учитывать, что многие могут отказаться из-за такой спешки… — Ты и посложнее задачки решал, — дружески поддерживает его Хосок. — Всё получится. — Хорошо бы и мне в это поверить, — мрачно усмехается ему Юнги. — И, мне кажется, не стоит так уж злиться на всех дворцовых болтунов. Однажды они полюбят Чимина, как можно его не полюбить? Он так мил со всеми и добр, и ты хоть видел, как он улыбается?! — с искренним восхищением заливается Хосок. — Да это же человеческое воплощение медового пирога! А голос? А красота, грация, манеры? Совершенство, как оно есть! — Он мой омега, Хосок, — с плохо скрываемой угрозой напоминает Юнги. — Конечно, я знаю, как он красив, как дивно поёт и улыбается. А ещё я плохо разбираюсь в шутках и иногда путаю ревность с ненавистью. Если ты понимаешь, о чём я. — Знаешь, ты так смешно щуришься, когда злишься! — фальшиво смеётся Хосок и незаметно отсаживается от него подальше. — Я просто большой ценитель красоты, женской, в основном, но Чимин… Его красота — это сущее мучение. Смотреть можно, а трогать нельзя. А ведь иногда так хочется… Из чистого любопытства, честное слово! Просто его румянец так похож на персиковую кожицу, такой нежный и чистый… Юнги вторит его притворной улыбке и медленно подаётся вперёд, поближе. — Знаешь, — шёпотом делится он, — выдавливание глаз в пытках я ненавижу больше всего. Хосок нервно смеётся и сдвигается уже к самому краю. — Правда? И почему? — Обычно я делаю это пальцами, и это так мерзко, как будто трогаешь слизняка. Но зато эффективно. И, возможно, меня будет тошнить после этого, но я могу выколоть тебе глаза, хочешь? Чтоб не мучался, глядя на него. Дружеская помощь, так сказать. — Да ладно тебе, я же просто шучу! — скалится Хосок, явно силясь распознать, серьёзен ли Юнги или нет. — Я тоже шучу. Конечно. — Я всё это сказал лишь к тому, что уверен: народ тоже его когда-нибудь полюбит, — продолжает оправдываться он. — И поймёт, что лучше него никто на роль твоей омеги бы не подошёл, даже пусть они и не будут знать, что он твой предназначенный. Это же Чимин. Он потрясающий… Юнги хмыкает и медленно кивает. Да, они полюбят Чимина. А если нет? Что ж, тогда он попросту заставит их это принять. Или можно убить всех недовольных, что куда проще. Правда, Чимину это не понравится, так что Юнги это оставляет на самый крайний случай. — Спасибо, — всё же улыбается он Хосоку, когда тот подхватывает сумку и уже собирается уходить. — Узнать всё это было невероятно важно для меня. Для нас с Чимином. — Да чего уж там, — искренне удивляется Хосок, немного дёрганый и всё ещё с нервной улыбкой на губах. — Я всего лишь пересказал тебе пару книжек по истории. — И всё-таки, — качает Юнги головой. — Может, хочешь себе какую-нибудь чиновничью должность? Хоть кто-то преданный и умный должен быть в этом оплоте слепых властолюбцев. А я погляжу, копаться в библиотеке тебе по душе, и всё, что я до этого не знал и узнал сегодня от тебя, могло бы стоить Чимину жизни. Это заслуживает достойной награды. Не хочу оставаться в долгу. — Это я тебе должен по гроб жизни, забыл? — усмехается Хосок с горечью. — Я уже лет десять как должен быть мёртв. Ты подарил мне второй шанс, мне больше ничего и не надо. — Но всё же, может, хочешь дом побольше? Место покрасивее? Слуг, денег? — предлагает Юнги. — Ты давно уже не Сойка, а живёшь всё скромно и тихо, как будто не можешь оставить прошлое в прошлом. Все давно о тебе забыли, прятаться больше нет нужды. Но и на это Хосок всё же с улыбкой отказывается. — Мирная жизнь дороже денег. И я этот урок усвоил ещё в тот день, когда мы сбежали из темниц Розгота. Юнги качает головой, давно уже лишь с усмешкой вспоминая тот самый побег. Хотя тогда было ох, как не до смеха… История, связавшая его с Хосоком, полна сумбура, подобна пронёсшемуся по жизни урагану, и вспоминать её Юнги не особенно любит. Это был единственный раз, когда он чуть не проиграл в войне и не потерял Кель вместе со своей жизнью. Чон Хосока, на самом деле, никогда не существовало. Его звали Сойка, и это был один из самых разыскиваемых воров в Кели, Ширре, Розготе и ещё двух ближних королевствах. И именно Сойка оказался в нужном месте и в нужный час, когда Юнги ранили и пленили в битве за западные территории, даже не подозревая, что пленили не генерала, как считали, а самого короля. Тогда ему казалось, что спасения нет. Что он так и будет гнить в тюрьме с перевязанной тряпкой глубокой раной на плече, когда Кель будет разбита и захвачена Розготом. А потом парень из клетки по соседству, не зная ни имени, ни кто он и за что пленён, подарил ему парочку чудодейственных мазей из своего кармана и связку ключей, что стащил у стража. Юнги тогда от радости готов был его расцеловать. Они сбежали и блуждали по лесу несколько дней, за которые всяческими травами, найденными по пути, Сойка из жалости его подлечивал — отец его был потомственным лекарем, как он рассказал, и сам он в травах знал толк, просто по стопам отца идти не захотел, воровское дело-то выгоднее. И Юнги ему в душу лезть тогда не стал, да и сейчас не сильно горел желанием, у всех свои причины выбирать путь беззакония. Но Сойка — он чувствовал — парень хороший. Что, собственно, он доказал тогда и доказывает до сих пор. Так они и шли, в поисках хоть какого-нибудь городка или деревушки, чтобы Юнги мог там остановиться, а Сойка — пополнить запасы и бежать дальше. Но по пути им встретился поисковый отряд королевской гвардии Кели. Сойку тогда чуть снова не упекли за решетку. Но Юнги, в благодарность за спасение, снял с него все обвинения, которые тот успел заработать в Кели, и предложил работу его личным лекарем на замену почившему. Преследуемый в пяти королевствах, Сойка с удовольствием с этим предложением согласился. Сменил имя, спрятался в его дворцовых стенах. И уже десять лет, как менять ничего не хотел. Юнги это иногда искренне удивляло… Бывает же так: всё и все вокруг меняются, а кого-то время будто обходит стороной. — Да и кто может быть ближе к королю, чем его личный лекарь? — напоследок перед уходом говорит Хосок. — Только его омега, разве что. Так что я, считай, на втором месте из приближённых к тебе по статусу после Чимина. Это уже делает мне честь.

***