Роза Проклятого короля

***

Гардины убрали, и вся комната залилась таким ярким светом, что невольно накатывала тоска. Сейчас бы оседлать коня и нестись по белому полю с Чимином наперегонки, раскинув руки навстречу солнцу, и ловить лицом порывы ледяного ветра… Но всё было куда прозаичнее: порывы ветра Юнги ловил лишь из открытого нараспашку окна, а вместо снежинок в нос забивался вылетевший из взбитого одеяла пух. Яркость раздражала. Юнги задыхался, жмурился и громко чихал, плотнее кутая в плед шею и плечи. Не хватало ещё и простудиться в добавок ко всему, вот умора будет. Улучив наконец время, свободное от присутствия Чимина, слуги перестилали постель, смахивали пыль с балдахина и меняли подушки. И зависть от их суетливости, — маленькая такая, которую и завистью-то было не назвать, так, сожалением больше, — поселилась где-то на поверхности души. В его распоряжении было широкое кресло у трельяжа, чашка горячего имбирного чая, и всё, что он мог, — это с невыразимой скукой наблюдать за слугами и творящимся вокруг хаосом во имя чистоты. Юнги утомлённо вздохнул и отвернулся ото всех к окну. Больной, слабый, беспомощный… Что вообще может быть хуже беспомощности? Юнги скажет — ничего. Так много нужно успеть, столько всего подготовить к свадьбе за ничтожное количество времени, какое есть в его распоряжении, а он прикован к постели! И даже грозящая Чимину опасность ''взорваться'' от собственной Маны была не так страшна, как это досадное бессилие и невозможность ни на что повлиять, пока он не встанет на ноги. Как же всё это было не ко времени, как нелепо… — Я хочу принять ванну, — решительно заявляет Юнги. И к черту все указания Хосока, он просто не может больше сидеть и ничего не делать! Ёнджун, к его чести, даже не заикнулся о наставлениях лекаря. Мог бы, и был бы, возможно, прав, но не стал, за что Юнги ему был премного благодарен. Хотя назвать принятием ванны то, что вышло в итоге, можно было едва ли. С повязкой на животе, которую никак нельзя мочить, это стало всё тем же омовением, только сидя в воде едва по пояс, но даже и это было лучше, чем ничего. Особенно приятно было наконец вымыть голову. Просить Чимина помочь в этом было уж совсем неловко. Горячая вода и столь же горячий чай, который Юнги лениво попивал уже в ванне, расслабленный и разморенный, успешно отвлекли от мрачных мыслей. Что может быть лучше, чем чувствовать себя чистым и обновлённым? Юнги скажет — только влюблённым. До безумия. До разрывающего грудь обожания! Но что есть любовь, если не поступки? Размышлением над этим Юнги и был занят всё время, пока слуги поливали его голову отварами и наносили бальзамы на волосы. Что он сделал для Чимина с момента их знакомства? Ничего, что было бы сверх его возможностей: дарил подарки, цена коих была не так уж высока для его королевского кошелька, водил на прогулки, приглашал на ужины, осыпал комплиментами. Но всегда получал в ответ гораздо больше, чем давал: Чимин одаривал его искренней благодарностью и своим вниманием, талантами и лаской, которые не смогло бы окупить никакое золото. Как может быть духовное выше материального? Что вообще в жизни, кроме Чимина, приносило ему столько радости и тепла в душе?.. А в последние дни Чимин и вовсе посвятил заботам о нём всё своё время, всего себя! Разве Юнги мог бы позволить себе такое же по отношению к нему, будучи тем, кто он есть? Вряд ли. Стыдно было признать, но он в Чимине нуждался много больше, чем тот в нём. Как промёрзшая земля нуждается в солнечном тепле. А вот солнцу что до той земли? То-то и оно… Даже предложение руки и сердца, которое для чьей-нибудь знатной дочери обернулось бы подарком судьбы, для Чимина сулило больше проблем, чем благ. Возлагало на его плечи огромную ответственность, нести которую он, по сути, не должен. Но будет должен, если станет частью его жизни и разделит с ним трон. Хотя, не если. Когда. Юнги не страдал от нелюбви к себе, но знает, что всего этого не заслужил. Не заслужил такого счастья и такой жертвенности со стороны Чимина. Не заслужил всей этой любви, несмотря даже на то, сколько трудностей предстоит с организацией королевской свадьбы так, чтобы Чимину это потом не стоило жизни. А собственная немощность усугубляла эти чувства ещё больше. Вот какая из него ''каменная стена'', в самом деле? Считать себя недостойным Чимина он может хотя бы потому, что он заслуживает большего, чем альфу, чья жизнь каждый день подвергается опасности и чьё время по большей части занято делами королевства. На секунду даже показалось, что худшей кандидатуры на роль избранного для Чимина найти было нельзя… — Разыщи мне Кима, — со вздохом просит Юнги своего слугу, в попытке хоть немного отвлечься от суетных мыслей. — Советника Кима? — рассеянно уточняет Ёнджун, попутно споласкивая руки и поручая своим помощникам закончить всё самим. — Нет, конечно, сына. На кой мне сдался его старик? Раз не может двигаться сам, то по крайней мере заставит двигаться в нужном направлении других. Пока ещё не прошло так уж много времени, нужно было разобраться наконец с нападением ширрийцев и понять, как быть с этим дальше. Если это действительно были южане, то поступок их странен. Король Мун Гван — последний из всех людей, кто сейчас стал бы организовывать покушение на него и провоцировать начало войны. Так что на этот счёт есть только две догадки: либо он и правда настолько глуп, либо кто-то пытался его подставить. В конце концов, прийти к выводам о том, кто был виновником нападения, было слишком уж просто. Кто ещё это мог быть, на кого бы все подумали? И именно это и вызывает подозрения. Мун Гван всё время посылал в Кель своих разведчиков, но ни разу — наёмников. А тут аж целая банда, и у одного из них ещё и перстень с гербом отхватили… Слишком легко. Слишком неосторожно. Будто выставлено напоказ, чтобы не оставить никаких других выводов. Разобраться в этом нужно было первым делом. Мун Гван-то на месте не сидит, всё пытается найти лазейки и слабости в Кели, чтобы напасть первым. Конечно, никаких лазеек нет, но он для принятия этого факта был слишком самонадеян, чересчур верил в свою мудрость и силу. Когда-нибудь это его погубит, Юнги уверен. Но кто бы мог подумать, что однажды это всё-таки принесёт ему удачу? Что его подарок так перевернёт с ног на голову всю жизнь? Юнги усмехнулся себе под нос. Слуги недоумённо переглянулись. Но, честное слово, судьба настолько же мудра, насколько иронична! Если бы Мун Гван только знал, кого на самом деле ему отправил… То чувство, что так и раздувалось в груди, уж очень было похоже на злорадство. Особенно после всех поведанных Хосоком откровений. Но всё же, нет. Превосходство — так будет вернее. Кто сможет тягаться с ним в силе и власти после свадьбы? Да никто! И пусть он и не намерен использовать эту силу для войны, но уж справиться с Мун Гваном будет теперь не сложнее, чем сорвать спелую сливу с дерева. Война бессмысленна, но вот улучшить в свою пользу условия мирного договора… С обретённой силой вместо частичной защиты он может легко пообещать полное покровительство Ширре в обмен на свободное пользование всеми их морскими портами. Тогда и торговля с южными странами взлетит. Юнги даже готов отказаться от ширрийской дани, лишь бы заполучить выход к морю! Ему нужны эти порты, очень нужны… Устроить келийские колонии на неосвоенных островах он ведь мечтал ещё с самого восхода на престол. И не ради экзотических фруктов, конечно. Южные моря с их опасными течениями и подводными скалами просто кишат затонувшими кораблями, пиратскими и королевскими, и их богатства смиренно ждут своего часа, как и богатства подводного мира: редкие водоросли, жемчуг, рыба и морская соль. И у Юнги было всё — мастера, которые смогут в кратчайшие сроки создать ему флот, военные, грезящие о дальних плаваниях, деньги, в конце концов. Не было только портов, чтобы построить там свои корабли. А ещё он обещал Чимину показать красоты жарких стран. И обязательно покажет! Но зачем плыть в чужую страну, если можно построить на каком-нибудь живописном острове собственный дворец? О, да… роскошный летний дворец из белого мрамора. Окружённый тропическим садом, с большими окнами и множеством маленьких балкончиков с видом на море, с которых можно будет наблюдать прекраснейшие в мире закаты… Юнги назвал бы остров «Мирта-Кель» — на старо-келийском «ми́рта» значит «тёплая». Кусочек Кели, только солнечной и тёплой, неплохо же звучит? А дворец в честь Чимина — «Эвре́риа-Ти́иль». Небесный цветок. — Ваше Величество, какое вам будет угодно масло для волос? Падение с небес на землю ещё никогда не злило так сильно, как сейчас. Юнги впился убийственным взглядом в того, кто посмел вырвать его из сладких грёз о дворце и море, и встретился, неожиданно, с совсем ещё юным незнакомым лицом. — Ты кто такой? — чеканит он, даже не скрывая своей злости. — Помощник вашего личного слуги, Ваше Величество. — И что тебе нужно? — Я лишь спросил, какое вы предпочтёте масло для волос? — растерянно переспрашивает слуга. — Есть масло на виноградной косточке, миндальное, из цветков фиалки… Чтобы не дать волю своему гневу за проявление столь вопиющей фамильярности да ещё и такой глупый вопрос, Юнги пришлось сделать медленный глубокий вдох и такой же долгий выдох. — Ты недавно в этой должности? — уточняет он, на что получает боязливый кивок. Тихие пересмешки четверых слуг за его спиной мгновенно прояснили ситуацию. Боевое крещение ему устроили, значит… — На первый раз прощаю, но на будущее запомни: выбор масел — не моя забота, а слуг. И слугам твоего ранга запрещено обращаться ко мне первыми. Ты этого не знал? Как тебя зовут? — Сону, Ваше Величество… — ещё тише прежнего говорит слуга, опустив стыдливо горящее лицо. Юнги оглядел его с ног до головы. Не совсем ясно, что столь юный мальчишка забыл в рядах слуг королевских покоев и с чего Ёнджун вообще выбрал этого неопытного птенца в свои помощники. — Попроси Ёнджуна получше обучить тебя всем обязанностям и правилам, Сону, и больше не совершай таких грубых ошибок. Тот, бросив полный обиды и злобы взгляд на стоящих поодаль и будто бы занятых своими делами слуг, поджал губы и бросился на колени. — Простите, Ваше Величество, я виноват и заслуживаю наказания! — Не ты… — устало вздыхает Юнги и взмахом руки велит ему подняться. — Сону остаётся здесь. Остальные, — бросает он взгляд через плечо, — пошли вон. Мне не нужны слуги, которые смеют играть в игры со мной. Выбрали себе лёгкую жертву для издёвки? Думали выгородить себя за его счёт? Или просто хотели посмотреть, что я сделаю с ним за его ошибку? Вместо того, чтобы самим его научить, если уж Ёнджун что-то упустил, вы решили зло над ним пошутить. Что ж, шутка удалась. Вон из дворца. С минуту, так и застыв на месте, четверо юношей были не в силах поверить в услышанное. Но когда суть приказа до них наконец дошла, то с огромными испуганными глазами один за другим уже бывшие помощники Ёнджуна засеменили к дверям и, низко кланяясь, ушли. Мысли о том, что они посчитали своего короля настолько глупым, что он не разобрался бы — кто прав, а кто виноват, Юнги упорно отмёл. Это поступок, за который их стоило бы хорошенько высечь, но зачем, если дурной пример можно пресечь на корню? Пусть ищут себе другое место, во дворце и так интриганов хватает. Со вздохом откинув голову на бортик ванны и прикрыв глаза, Юнги довольно хмыкнул: не во всём он стал мягче, чтобы там ни говорил Квон. — Раз уж ты спросил, — обращается он к оставшемуся слуге, — выбери то масло, что не имеет запаха. Пусть, когда придёт Чимин, всё вокруг будет пахнуть только им одним. Так даже лучше. Послушно кивнув, слуга завозился с его волосами теперь уже в одиночку. А вскоре вернулся и Ёнджун. — Господина Кима сейчас нет во дворце, — сообщает он. — Но я передал стражам ворот, чтобы сразу направили его сюда, как только вернётся. А где… все? — Я прогнал их, — коротко объясняет Юнги. — Найди себе новых помощников, желательно тех, которые будут ближе к людям, чем к гиенам. И обучи их должным образом, чтобы мне не приходилось думать за них. Хмуро заломив брови, Ёнджун встал рядом с Сону и принялся расчёсывать уже умасленные волосы Юнги частым гребнем перед тем, как сполоснуть их отваром ещё раз. Но ясно чувствовалось, что он пребывал в крайнем недоумении. — Позвольте всё же спросить, что же произошло в моё столь недолгое отсутствие? — всё же не выдержал он. — Сону сам тебе расскажет, — отмахивается Юнги, — а я буду надеяться, что ты ответственнее подойдёшь к выбору своих подчинённых в следующий раз и подобного больше не повторится. Если ты дорожить своей должностью, конечно. Ёнджун больше ничего не спрашивал, Сону свои объяснения оставил на потом, и тишину наконец ничто не нарушало. Но вернуться к мечтам о сияющем дворце посреди острова не получилось. Момент был упущен.

***

До назначенной встречи Юнги успел закончить с принятием ванны, сменить одежду, без особого аппетита пообедать и даже пробежаться по донесениям, принесённым ему из кабинета в тронном зале. Но сосредоточиться на чём-то удавалось плохо. От всех этих простых, казалось бы, действий начала вдруг болеть голова и клонило в сон. И может, он даже и прилёг бы подремать, но долгожданный гость, запыхавшийся и с красными с мороза щеками, наконец явился на порог королевской опочивальни. Ким Намджун был единственным сыном главного советника Ким Муджина, подающим надежды куда более светлые, чем его отец. В нём была и тяга к науке, и прекрасные знания в военном искусстве, он как живая библиотека — что ни спроси, всё расскажет. Его меткий глаз и чутьё помогали выследить даже самых осторожных зверей, за что Юнги очень любил брать его с собой на охоту. Да и с ним бывало просто приятно поговорить о жизни. Он был важным человеком и мог бы стать даже другом, если бы сам Намджун не сохранял почтительное расстояние в их общении. Юнги, честно признаться, так нравилось даже больше: чем меньше друзей, тем меньше желающих его убить. — Ваше Величество, вы хотели меня видеть? — Я велел позвать тебя ещё несколько часов назад, где тебя носило? — заворчал Юнги, отчаянно зевая и указав ему на кресло, приглашая сесть. Намджун, подумав, конечно сел, но неловкость его почувствовалась сразу: напряжённые плечи и бегающий взгляд выдали всё его смущение, ведь в своей спальне король ещё никого никогда не принимал. Ещё и полулёжа в постели и с распущенными волосами. Юнги это не заботило, но Намджуна, очевидно, да. — Я ездил в город, нужно было разузнать кое-что, связанное с нападением, — объяснил он. — Как вернулся, сразу направился к вам. Прошу прощения, что заставил ждать. Как ваше здоровье? — Сносно, — вздыхает Юнги с вялой улыбкой, — бывало и хуже. Чон говорит, всё быстро заживает. — Вы и правда удивительно быстро поправляетесь, — по-доброму подмечает Ким. — Хотя такое ранение… — Не такое уж и страшное, в самом-то деле. Обычная стрела, даже не отравленная. Юнги возвёл взгляд к потолку, на котором неумолимо красочные огненные блики солнца знаменовали приближение вечера. Приближение ужина и возвращение Чимина. Скорее бы… — Не будем об этом. У нас есть дела поважнее. Ким понимающе закивал. — Безусловно. — Что с тем наёмником, у которого ты нашёл кольцо? Он в плену или мёртв? — Ему удалось сбежать, — разочарованно мотнув головой, Намджун сжал кулаки и даже чуть не ударил по подлокотникам. — Когда вас подстрелили, все как по команде вдруг дали дёру, причём врассыпную! И между погоней за ними и вашим спасением выбор был очевиден, мы не могли рисковать, тем более, что начиналась метель. Ясно, что единственной целью были вы, но на наше счастье стрелок оказался криворуким. — Да уж, — фыркает Юнги, неосознанно приложив ладонь к животу. — Был бы ещё и косоглазым, я бы тут не разлёживался уже почти неделю. А кто был наводчиком? Вот тут Намджун несдержанно фыркнул, и на губах появился злой оскал. — Донесение пришло от одного из наших лесничих. Два дня назад мы доставили его сюда и допросили, но, как оказалось, он ничего не посылал! Кто-то другой сделал это от его имени. Почтовый сокол был его, но лесничий уверяет, что неделю назад у него украли нескольких соколов. Так что на этом след обрывается. — Но хоть что-то ещё должно быть? — нетерпеливо цыкает Юнги. — Мы можем утверждать только одно: тот, кто дал нам ложную наводку, знал о причинах ваших личных мотивов по поимке этой банды и явно рассчитывал на ваш приезд. А, значит, искать нужно среди своих. — Об этой истории знает много кто… — бормочет Юнги задумчиво и закрывает глаза, вспоминая: — С десяток гвардейцев из личной охраны, весь кортеж, Квон и Чон Чонгук. Но я ни за что не поверю в их предательство. — Ваше Величество, — вкрадчиво произносит Ким, — могу ли и я просить о доверии?.. — Хочешь знать подробности? — Если позволите, — смиренно кивает тот. — Вероятно, это поможет быстрее найти виновных. — Вряд ли, тут нет ничего таинственного, — качает головой Юнги. — Я путешествовал по королевству в первые годы правления, хотел объехать все владения лично. Ситуация на границах всегда была неспокойной, но в одном из последних, самых отдаленных городов моего путешествия творился сущий ад: банда работорговцев захватила город и устраивала налёты даже средь бела дня. Мне об этом не докладывали, либо же скрывали доклады наместника этого города, о банде я ничего не знал. Но очень удачно мы приехали именно в тот день, когда беспризорных детей с улиц затолкали в повозки, а всех, кто пытался помешать, на месте убивали. Все в королевстве знали, что я объезжаю границы, но я намеренно не давал указаний оповещать наперёд о моём приезде. И для банды это стало неожиданностью: только мы заехали в город, они побросали повозки и как последние трусы сбежали. Там… был мальчик. Юнги невольно вздохнул, как бывало всегда, когда он вспоминал этот день. Воспоминания заиграли живыми, страшными картинками прямо под сомкнутыми веками. — Мелкий такой, напуганный до смерти. Вцепился в прутья повозки и смотрел на меня в упор, пока все остальные дети со страху рыдали. До сих пор помню этот взгляд… — надломленно шепчет он, взглянув за окно, на стремительно опускающиеся сумерки. Тогда тоже были сумерки, нужно было устраивать ночлег, но взгляд этого ребёнка — зарёванного, беспомощного, — словно подстегнул, и Юнги без оглядки ринулся преследовать банду и гонялся за ними до глубокой ночи, оставив помощь детям на сопровождающих его слуг. — В тот день я поклялся, что вырежу эту банду и все, какие только есть в Кели. И я это сделал. Остались только кучки разбойников, которых изничтожить просто невозможно, они рождаются так же быстро, как и подыхают в наших лесах. Но только этих работорговцев всё никак я не могу поймать, каждый раз они успевают скрыться! Боюсь предположить, сколько у них связей, раз так умело ускользают от меня уже почти десять лет. — Но при чём здесь Чон Чонгук? — недоумённо спрашивает Намджун. — Уж точно он не был в рядах гвардейцев, ему тогда было сколько… лет восемь? — Чонгук был тем мальчиком, — краем губ улыбается Юнги. — И когда вырос и заступил на службу, то при первой же возможности рассказал мне, кто он и почему решил пополнить ряды гвардейцев — в благодарность за спасённую в детстве жизнь. Его так воодушевило это спасение, что он с тех пор решил верой и правдой служить мне, чтобы вернуть долг. — Славный малый, — с теплом в голосе отзывается Ким. — Побольше бы таких. — Жаль, но он такой один, — горестно вздыхает Юнги. Один такой — верный, честный, преданный. И не то чтобы он такой из чувства долга… Но всю правду об истинных мотивах Чона Юнги рассказать не мог. И не корил себя за то, что скрыл часть правды от Намджуна — личные счёты у него с этой бандой были куда глубже, и знают об этом на самом деле только он, генерал Квон и Чонгук. Никто больше не знает и узнать не должен. Чонгук предать не мог, это просто немыслимо, а что генерал… Пусть он ворчит и недоволен нынешним правлением, но он заботится о королевской семье с самого начала своей службы, а это без малого почти сорок лет. Он тоже не мог предать. Значит, дело в другом. А может они переоценивают ум зачинщиков нападения, и те всего лишь воспользовались слухом, что Юнги охотится именно за этой бандой, только и всего? Или всё-таки… Нет. Ни Чонгук, ни Квон точно не могли кому-то об этом рассказать. — Что ж, — возвращается Юнги к основной теме этой встречи. — Пленных, как я понимаю, у нас нет? — Как я и сказал, все сбежали, а мы должны были как можно быстрее доставить вас во дворец, так что пленных нет. Только убитые, — кивает Намджун со сквозящим в голосе сожалением и злостью. — У одного из сбежавших я отхватил мечом палец, так что у нас есть ещё и перстень с гербом. — Герб точно ширрийский? — всё же уточняет Юнги, хотя Чимин уже рассказывал об этом. Видно, именно с Намджуном он тогда и познакомился. — Без сомнений. Золотой лотос внутри солнечного круга — его трудно не узнать. Я бы даже сказал, перстень фамильный… — Ким задумчиво потирает подбородок. — Металл истёрт и весь в царапинах, да и кольца с гербами на базарах не продают. Но на убитых никаких других узнаваемых предметов мы не нашли. Ни колец, ни клеймений, ничего. Разве что… Опустив голову, Намджун ненадолго задумался о чём-то. — Их одежда была слишком лёгкой. И сапоги из телячьей кожи у нас не делают, они не подходят для таких суровых зим, как в Кели, их носят разве что как домашнюю обувь. Это я и разузнал сегодня, когда был в городе. — А где их делают? — резонно уточняет Юнги. — Или где покупают? — В Ширре. — Намджун даже глаза закатывает, настолько очевиден ответ. — И всё же… Не сходится что-то. Они бы попросту околели в таком обмундировании. — Но, тем не менее, это ещё одна нить, связывающая их с Ширрой. Ещё один словно напоказ выставленный знак. Мол, смотрите, это точно ширрийцы, одеты как они, так ещё и кольцо с гербом у одного из них нашлось. Очень похоже на Мун Гвана. Он и Чимина-то ко мне отправил без шубы и в летнем экипаже, вполне мог бы и наёмников без сапог отправить, с него станется. — А если всё специально обставили так, как будто это был он? — Считаешь, это всё-таки был кто-то из своих? — Трудно сказать. Если об истории с работорговцами знали так много людей… А Пак Чимину вы, случаем, о ней не рассказывали? — Нет… — и после ответа в сердце закрадывается подозрение. — А почему ты спрашиваешь именно о нём? Намджун, по своей привычке предпочитая подольше всё обдумать, а потом уже отвечать, замолк отчего-то слишком уж надолго. Это настораживало. Казалось, он обдумывал даже и не ответ на вопрос, а попросту не мог решиться озвучить то, что его волновало. Юнги уже начал терять терпение, когда тот наконец вздохнул и, словно заранее зная реакцию, обронил: — Не сочтите за дерзость, Ваше Величество, но насколько вы доверяете ему? — Он заслуживает доверия больше, чем кто бы то ни было в этом дворце, — чеканит Юнги, уже понимая, к чему он клонит. — Я бы не был в этом так уверен… Волна ярости тут же окатывает с ног до головы и пожаром оседает в груди, Юнги даже задыхается на мгновение. Ещё один человек, которому не по душе его к Чимину чувства, да сколько же можно?! Неужто всем он так поперёк горла? — У тебя есть веские причины в чём-то его подозревать? — цедит он сквозь сжатые зубы. Намджун шумно вздыхает, и в этом весь ответ — есть. И как бы ни хотелось оборвать эту беседу сейчас же и прогнать Кима за такие заявления, Юнги всё же ждёт его объяснений. Это сложно, так как приходится приложить усилие, чтобы сохранять лицо невозмутимым, однако же Ким Намджун — самые зоркие глаза и внимательные уши этого дворца, он знает всё, что происходит в пределах этих стен, и всех, кто в этом замешан. Стоило хотя бы выслушать его. Без существенных на то оснований Намджун ведь не стал бы заговаривать о чём-то подобном… — Я давно наблюдаю за Пак Чимином, с самого его приезда, — наконец произносит он, с явной осторожностью подбирая слова. — И это не без причин, как вы понимаете: Мун Гван прямо заявил о назначении своего подарка — Пак Чимин должен был стать вам приближённым слугой. И он, ко всему прочему, оказался на редкость миловидным, кротким юношей, всем своим видом вызывающим доверие. Что в моём понимании делает из него самую подходящую кандидатуру для разведчика. Но… даже спустя столько времени он до сих пор ведёт себя тихо, не прячется заговорщически по углам, не вплетается в дворцовые интриги. Наоборот, обособился, — хмыкает Намджун с неким удивлением. — Разведчик на его месте крутился бы везде и со всеми налаживал общение, заводил дружбу. А он, казалось, просто смирился со своей участью, приняв то, что никто, кроме вас, ему здесь больше не рад. Но, честное слово… Намджун качает головой с ощутимым разочарованием. — Можете выколоть мне глаза, если я окажусь неправ, — почти полушёпотом произносит он. — Но я видел, как однажды из его покоев вышел незнакомый мужчина. — Что ты хочешь этим сказать? — Юнги почти рычит. — Что он принимает у себя мужчин по вечерам? Что за нелепость! — Его лицо было скрыто вуалью, а на поясе висели ножны. И я даже нагнать его не успел, свернул за угол — а он уже исчез. Будто растворился. И никто больше его не видел, я спрашивал. — Проклятье!.. — шипит Юнги, впечатывая кулаком по одеялу и с трудом сдерживая всю брань, что так и норовила сорваться с губ. — Думаешь, шпион? Или какой-нибудь гонец? — Если и так, — усмехается Ким краем губ, — то такому гонцу, должно быть, заплатили целое состояние, чтобы доставить Пак Чимину письмо. Он проник во дворец, обойдя всю стражу и не попавшись на глаза даже слугам. Хорошо, что его заметил только я, иначе начальник гвардии уже извёл бы Пак Чимина допросами с особым пристрастием. — Но как он, по-твоему, может быть замешан в истории с нападением? О моих мотивах в поиске этой банды он не знал, да он даже не знал об этой поездке! И не мог знать, я оставил его спящим рано утром и… Юнги слишком поздно одёргивает себя, хотя со злости уже успел сболтнуть лишнего. И пусть всем и так известно, что Чимин не единожды проводил здесь ночи, но говорить об этом прямо было совершенно неуместно. — Я не могу сказать с точностью — причастен Пак Чимин к этому нападению или нет, — говорит Намджун, тактично опустив комментарии о последней сказанной фразе. — Но это не значит, что он не может быть в сговоре с Ширрой и навредить вам в любой момент. Какие бы ни были у него цели, верить ему всецело — весьма опрометчиво. Даже если до сих пор он ни разу не был уличён в обмане, он всё же что-то скрывает. Он или его слуга, или они оба. И всё равно Юнги не верит. Не хочет верить в услышанное, и это второй уже раз за день, только в этот намного хуже… Сердце так и колотится, воет от одной лишь мысли, что его любимая Роза, его невинный нежный цветок мог всё это время бессовестно ему лгать. Но разве сердце так легко обмануть? Был ли он настолько слеп, чтобы не заметить притворства? Нет. Быть того не может! Чимин не такой! А если Намджун… всё-таки прав? Юнги в ту же секунду пытается представить, как сообщает Чимину о том, что знает о его предательстве. Как зовёт стражей, как под руки те уводят его и заточают в темницу. Допрос. Неминуемая казнь за измену. Нет… Любящее сердце слепо, и это правда. Даже если Чимин окажется предателем, Юнги знает заранее, что простит. Найдёт тысячу оправданий. И пусть тюрьмой для него лучше станут эти покои, где Чимин не будет видеться ни с кем, кроме него одного. Не отпустит, нет. Но сможет ли дальше верить?.. — Я не стремлюсь посеять сомнения в вашей душе, — робко поднимает на него глаза Ким. — Возможно, он ни в чём и не виноват. Я лишь говорю о том, что видел и о чём подозреваю. И, учитывая то, что именно к Пак Чимину наведывался чужак, эти подозрения небеспочвенны. В нашем дворце завелись крысы, Ваше Величество, и началось это именно после его приезда. Дав себе мгновение усмирить бурю на сердце, Юнги, зажмурившись, выдыхает весь свой гнев и через силу произносит: — Тогда продолжай следить за ним, как и раньше. Только не спугни. Ни его, ни того шпиона, если он ещё появится. Но без самодеятельности. Сначала докладываешь мне, а я уже буду решать, что делать. Намджун коротко кивает. — Не хочу верить в то, что Чимин с кем-то в сговоре, но если это окажется правдой, я… — Юнги всё же выругивается сквозь зубы и горько усмехается: — Да даже тогда я и пальцем его не трону… С понимающей мелкой усмешкой Намджун вновь кивает и встаёт, чтобы откланяться. Разговор с ним вышел не столь долгим, как был с Хосоком, но важность его была уж точно не меньше, хотя не сильно-то это и радовало. — Могу ещё быть чем-то полезен, Ваше Величество? — Пока это всё. — Юнги отпускает его, но, чуть погодя, окликает уже в дверях: — Намджун, держи рот на замке насчёт Чимина и этих твоих… подозрений. Ни одна душа не должна узнать об этом, и генерал Квон в первую очередь. Он затаил на Чимина странную злобу и явно только и ждёт, как бы в чём-то его уличить. Если об этом узнает кто-то из его подчинённых или он сам, я могу не успеть… Я должен защитить его, даже если он окажется виновен в измене. Хотя бы потому, что он предназначенный омега, и другого такого Юнги не найдёт больше никогда и нигде. Пусть ненавидит, пусть предаёт, но он должен быть жив и рядом. Юнги даже готов оправдать его надобность той бесценной Маной, что перейдёт к нему после обряда, но… к чему врать самому себе? Он просто любит. Так, что готов вынести любую боль, какую Чимин может ему причинить, но ни за что не отпустит и не даст кому бы то ни было забрать его. Никогда. — Я всё понимаю. Буду нем, как могила, — заверяет Ким с таким каменным лицом, что у Юнги это даже вызывает вымученную улыбку. — Не сомневаюсь. После ухода сына советника Юнги пытался сдержаться, но в какой-то момент тихо и безысходно застонал, зарывшись лицом в край подушки. Мрачные домыслы заполнили голову. Он бродил по воспоминаниям всех проведённых с Чимином вечеров и ночей в попытках выявить хоть что-то, что могло бы его выдать. И ничего. Ни разу он не мог припомнить, чтобы Чимин навязывал своё присутствие или надоедал с вопросами, тем более о личном. Он в целом не особо разговорчив. Ранимый и нежный, он на удивление стойко перенёс последние события, самозабвенно заботился о нём и волновался всей душой. Разве всё это было ложью? Юнги не дурак, и точно почуял бы неладное. Но если всё же Чимин окажется предателем и лжецом… Что ж, тогда это станет самой сладкой и мучительной ложью, какую Юнги встречал в своей жизни.

***

Приглашать Чимина на ужин до последнего не хотелось, но Юнги всё же послал за ним, просидев с полчаса в обеденной и так и не съев ни крошки с накрытого на двоих стола. Встречи с Чимином он попросту боялся. Не его, конечно же, а того, что сам не сможет сдержаться и прямо спросит, не состоит ли Чимин в сговоре с людьми со своей родины. Боялся услышать правду… Но ещё больше — услышать в ответ ложь. Так что расставить все точки в этом вопросе хотелось так же сильно, как и оставить всё, как есть. Да, может это и глупо — верить в мираж и поить сердце фальшивой любовью, всё равно что пить вино, зная заранее, что оно отравлено. Но всё равно ведь голову кружит… И неважно, что убьёт. Пусть. Без Чимина жизнь будет лишена всякого смысла, и это единственная истина, в которой разубедить его не сможет уже никто. Лишена смысла. Лишена вкуса. Лишена тепла… Чимин, во всей своей вновь обретённой красе — в бело-розовом платье, с волосами, искусно заплетёнными и украшенными драгоценностями, и окутанный настоящим облаком цветочного аромата, как и обещал, — появляется подобно лучу света, с игривой улыбкой и без капли церемонности. Один лишь вид его, сияющий, искрящийся жизнью, заставил все мрачные мысли разбежаться, подобно тьме от горящей свечи. — Я думал, что уже не дождусь приглашения, — забавно фыркает он, проворно подмяв под себя пару подушек и с аппетитом накидываясь на еду. — Вы обедали, мой господин? Я так увлёкся принятием ванны, что совсем не успел поесть днём. Почему же вы так долго не приглашали меня? Уже и ужин остыл, и даже чай… Ужас как не люблю холодный чай, — ворчит он, а потом бросает наигранно хмурый взгляд: — Вы что, не хотели меня видеть? Я надоел вам за все эти дни? — Ты мог прийти сам, — отвечает он тихо и подзывает Ёнджуна, чтобы принёс им свежий чай взамен остывшего. — Не мог, и вы это знаете… — раздражённо вздыхает Чимин, когда слуга быстро возвращается с новым чайничком и вновь оставляет их одних. — Вернее, мог, конечно, но это явно не осталось бы незамеченным. А о помолвке ведь никто ещё не знает, так что вольничать у меня нет никаких оснований. — Тогда я должен извиниться за свою нерасторопность? — криво усмехается Юнги. — Извинения я принимаю только в виде ваших историй из путешествий, — мило улыбается он. — Вы ведь позволите мне остаться на ночь? — Конечно, оставайся. Ты и так уже почти что поселился здесь, — вновь усмехается Юнги, отмечая, что за весь день он столько не улыбался, как за последние пару минут. — Уверен, что никто не знает о помолвке? Мне кажется, это и так очевидно. Перстни на изящных пальцах Чимина поймали тёплые блики свечей и невольно напомнили о разговоре с Намджуном. Удивительно, насколько легко Чимину удалось заставить его забыть обо всём этом, пусть и ненадолго. — А почему вы не в постели? — вдруг спрашивает он. — Лекарь же сказал, что только завтра можно… — Чимин, — обрывает его Юнги на полуслове, но улыбка на его губах, при всём отсутствии настроения к разговорам, не поддаётся никакой воле от этого оживлённого щебета. — Просто давай поедим. Я так устал от всего этого… Чимин послушно замолк, видно, и правда проголодался, раз и спорить не стал. Юнги даже и не припомнит, когда это видел его таким голодным. И в таком хорошем настроении. Неужели Чимин мог так мастерски обманывать его всё это время? Так легко предавал каждый раз?.. Вспомнилось вдруг, как он тихо плакал, когда Юнги признался ему в чувствах на празднике Нгава Кхаили. Как он словно скорбел и после, когда они были у озера, и Юнги вновь спрашивал его о согласии принять его любовь. Как его глаза блестели от слёз несколько вечеров назад, когда Юнги встал перед ним на одно колено и смиренно просил его согласия связать с ним жизнь. Каждый раз что-то словно останавливало его сразу дать ответ. Это всегда было «да», но вымученное, как будто у него и не было другого выбора, кроме как согласиться. Все изменилось только после нападения, после того, как Юнги чуть не умер. Быть может, Чимин в тот день решил для себя что-то? Но, что бы ни было, Юнги до ужаса хотелось это узнать. Измена ли это или какой-то другой секрет, всё равно — сам факт тайны его мучал, то, что Чимин не хотел ему доверять, не верил его обещаниям и в его любовь, в то, что он сможет простить ему, что угодно. Со всеми этими думами порядком уже остывший ужин есть теперь совсем не хотелось. Чимин это не упустил из виду. — Вы не голодны? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, пересаживается к нему, берёт вилку и накалывает на неё кусочек тушёной говядины с морковью. Что ж… Юнги хмыкает и покорно принимает его заботу, не хочется обижать своим скверным настроением. И, что странно, из рук Чимина даже ледяная еда подобна самому вкусному деликатесу. И как у него это получается? Он так близко, и его губы так близко… Юнги не смог удержаться — даже не задумываясь, коротко поцеловал, уловив изумлённый вздох в ответ. А потом прижался лбом к плечу Чимина, жмурясь. — Чимин… Ты ведь знаешь, я люблю тебя. Это совсем не было похоже на вопрос, но Чимин вздохнул и нежно прошептал в ответ: — Да. Как и я вас. Так тихо не было здесь уже давно… Гымджа больше не могла играть им, и нечему было развеять эту тяжесть, так и висящую в воздухе, а Юнги слишком волновался, чтобы игнорировать её. Но всё же, подняв голову и встретившись с Чимином взглядом, он нервно сглотнул, решаясь. — Скоро мы объявим о нашей помолвке и назначим день свадьбы. И я хочу, чтобы до этого дня между нами не осталось никаких тайн. Хочу доверить тебе всё и, надеюсь, ты мне доверишься тоже. В глазах Чимина появилось лёгкое недоумение. Но прямо спрашивать его не было смысла, очевидно, он будет всё отрицать. Любой бы отрицал. Юнги просто хотелось дать ему шанс открыться добровольно, дать лазейку, которой Чимин мог бы воспользоваться. Если доверяет, конечно. И на самом деле было то, чем Юнги очень хотел бы поделиться с ним, как с будущей частью своей семьи. В каком-то смысле, даже разделить с ним своё горе, потому что больше было не с кем. Это уже никак не исправить, но только Чимин мог утешить его так, как никто уже не сможет. Чимин потянулся за заварником, чтобы разлить им обоим горячий чай. От лёгкой дрожи его рук крышка мелодично звенькнула. — Хорошо… — пряча глаза, шёпотом согласился он. И вновь это был не живой интерес, какой он мог бы проявить, будучи шпионом, и даже не равнодушие. Тоска. Та же, что и раньше, перед каждым его «да». Всё дело в любви? Он чувствует себя виноватым из-за любви к нему? Или чувствует вину перед кем-то другим, отвечая на его любовь? В голове такой вихрь, от самых ужасных догадок и до постыдных обвинений, что Юнги бы лучше выпил вина, чем чаю. Но, к его горькому сожалению, Хосок ему это запретил. — Я как-то рассказывал тебе историю своей семьи, о матери с братом, помнишь? И я хотел сказать… — мгновение, чтобы собраться с духом, и: — На самом деле, моя мать… Звон разбившегося фарфора обрывает его, а от громкого вскрика сердце мгновенно заходится. — Чимин! — Боже, как я неловок… — бормочет он, зашипев и тут же вскочив из-за стола. На его платье расплылось огромное горячее пятно от чая, и Юнги сам едва не вскочил, но от резкого движения рана тут же дала о себе знать. — Обжёгся? — взволнованно спрашивает он. — Кажется, да, — Чимин болезненно морщится, оттягивая мокрый шёлк от своих ног. Не кажется, а точно, Юнги даже видит пар от этого пятна! И быстрее, чем успевает подумать, копошится под слоями его платья, чтобы взглянуть на кожу. На молочно-белых бёдрах расцвели красные пятна, но, благо, волдырей не было. Большую часть кипятка на себя приняли слои ткани. — Кажется, всё-таки обошлось… — с облегчением выдыхает Юнги. Он осторожно коснулся воспалённой кожи. Подул, без задней мысли, лишь пытаясь помочь унять боль. Приложил ладони, которые у него ото всех этих волнений были просто ледяные, и услышал сверху громкий, больше похожий на стон, выдох. А когда поднял взгляд снизу вверх, в то же мгновение забыл обо всём на свете: Чимин глядел на него тёмными горящими глазами, и его щёки пылали от смущения так, будто обожгло больше всего именно их, а пальцы, придерживающие край платья, мелко подрагивали. Юнги сглатывает, прогоняя мысли о собственных губах на этой манящей коже, до которой достаточно было лишь немного наклониться вперёд… — Позволите одолжить ваш халат? — отчего-то шёпотом спрашивает Чимин. — Да… Да, конечно, — запинается Юнги, отдёрнув руки и позволяя ему сделать шаг назад. Чимин ему ответил сдержанной улыбкой и отступил, чтобы уйти в гардеробную, пока Юнги ещё способен был его отпустить. И когда вернулся в его чёрном халате, будто нечаянно завязанном так, что лишал разум любого здравомыслия, Юнги всё понял без слов: Чимин остановил его. Никакая это не неловкость, он бы и с закрытыми глазами разлил по их чашкам чай. Чимин просто не дал ему рассказать о своей матери, пойдя на риск и чуть не ошпарив себе кожу. И, стоит догадываться, что отныне он будет отвлекать его и дальше всеми возможными способами. Поняв это, к теме о тайнах Юнги возвращаться больше не решился. Как бы ни было больно, как бы ни нуждался в утешении, но кто знает, насколько следующий отвлекающий манёвр Чимина будет опасен? Тут на столе, между прочим, ножи для мяса… — Ты распустил волосы? — подмечает Юнги как бы невзначай. Чимин сделал вид, что в этом не было ничего необычного, и, собирая осколки чайника в горку, изящно повёл плечом, которое от этого тут же оголилось. — Всего лишь не хотел тратить на это время перед сном. Давайте поедим и скорее ляжем в постель, не стоит всё же игнорировать слова вашего лекаря. Сказал так, будто Юнги и не пытался рассказать ему о своей семье до этого инцидента. Как будто ему это даже и неинтересно. — Да, хорошо… — рассеянно кивает Юнги. — Ты прав. Почитаем перед сном? — Я всё ещё жду извинений, — напоминает он, опустив глаза и рассеянно погладив браслет на обнажённой лодыжке, — и куда охотнее послушал бы одну из ваших историй. В итоге с ужином они закончили как-то скомканно, Юнги теперь уж точно ничего съесть бы не смог, а Чимин с чересчур явными попытками его отвлечь доел скорее из вежливости. Не ужин, а настоящий сумбур. Но в постели вся неловкость пропала. Чимин прижался к нему под бок, как было во все предыдущие ночи, Юнги рассказывал ему одну из своих заморских историй, запустив пальцы в его шелковистые волосы, и дал себе просто наслаждаться его теплом, пока мог. То и дело он возвращался к мысли о том, что Чимин и правда скрывает что-то, но сбивало с толку одно: если он всеми силами, так отчаянно пытается не знать его тайн, то что же он за предатель такой? Если тайны ему не нужны, то что тогда нужно? Что он скрывает? И зачем к нему приходил тот незнакомец с вуалью на лице? Почему ему так сложно просто признаться во всём?.. — Я люблю тебя, — шепчет Юнги в его волосы и оставляет на макушке поцелуй. Хотя Чимин уже спит и вряд ли это услышит. — Так сильно люблю тебя… Надеюсь, и ты меня любишь так же.

***