Роза Проклятого короля

***

Шаг, второй, третий… Когда-то он так же несмело ступал к трону Проклятого короля, не зная, чего ждать от этой встречи, от этого человека, молва о котором внушала страх всем ближним королевствам. А теперь шёл к нему навстречу без капли страха. С любовью в своём сердце, с волнением и желанием поскорее взять его за руки, чтобы унять волнительную дрожь своих. Балкон над парадными воротами дворца был своего рода пьедесталом, с которого король возвещал народу о важных событиях в королевстве. Украшают его лишь по особым случаям, и сегодняшний день был поистине особенным: король наконец объявит о своей долгожданной помолвке. В честь этого перила обвили алыми розами и белоснежными лилиями, а ковровую дорожку усыпали их пёстрыми лепестками. Шаг за шагом, Чимин ступал по ним, тревожно заглядывая вперёд — туда, где за балконной преградой виднелась огромная толпа. Король уже ждёт его, протягивая руку. И Чимин свою тянет к нему, наконец сплетая с ним пальцы. Их торжественные наряды подобрали в тон к цветам: как истинный сын келийских заснеженных гор, король облачился во всё белое, а Чимин — уроженец солнечных ширрийских полей — в красное. Портной Ким сказал, что это цвета любви и нового начала, и Чимину подобное сочетание показалось как никогда подходящим событию. Но такая игра контраста ещё и привлекала всё внимание именно к нему — самому яркому пятну, и пусть Чимину к заинтересованным взглядам было не привыкать, сейчас всё было по-другому. От волнения в животе неприятно мутило… Чимин сжал руку короля покрепче, боясь упасть ненароком на нетвёрдых ногах, и с усилием сделал глубокий вдох. Король, хоть и не показывал виду, но его волнение всецело разделял. И мельком понимающе ему улыбнулся, притянув его ледяные пальцы и одарив поцелуем перед тем, как громко и торжественно затрубили глашатаи. Гомон внизу сразу стих, глаза людей обратились наверх. — Народ Кели! — величественно произносит король. — Запомните этот день, ибо я собрал вас здесь, чтобы разделить с вами величайшую радость в моей жизни! Так много людей, яблоку негде упасть… И все они смотрят на него, следят за каждым движением, оценивают, приглядываются… Чимин гадал, кого они видят? Юношу, омегу, колдуна? Узнать наверняка невозможно, но отчего-то думалось самое худшее. Он не выдерживает, отводит лицо от толпы — и какое облегчение, когда весь мир сужается лишь до одного блестящего от волнения взгляда и произносящих торжественную речь губ. Вдох, выдох… Король верит в него. Значит, он справится. — Сегодня я хочу объявить о своей помолвке с этим омегой, — разбирает он наконец слова, будто вынырнув из воды. Юнги приподнимает их сцепленные руки, так и держа на виду у всех. — Его имя Пак Чимин, запомните его, потому что это имя вашего будущего короля! Он разделит со мной трон нашей славной Кели! Каждое его слово звучит громко, как грозовой рокот, но исходящее от него принуждение было подобно густому, дурманящему туману. Чимин видел мельком проскользнувшее недоумение и даже осуждение на лицах тех, кто был достаточно силён, чтобы ему противостоять, но подавляющая часть народа была словно заворожена речью. Люди глядели на них обоих почти с благоговением, сопротивление в их глазах всё больше гасло, как накрытая стаканом свеча. Король не мог заставить их его полюбить, он был способен заставить людей лишь принять его, как заставляет подчиняться приказам. Что ж, и пусть… Пусть так. Пусть мирятся с его присутствием или проклинают и клевещут все, кому не лень, ропщут, сколько душе угодно, — он уверен в своём решении. И вопреки всему будет держаться за своего альфу до последнего своего вздоха. Они пройдут через все тяготы вместе. Прямо как сейчас — крепко взявшись за руки. — Он прибыл к нам из Ширры — королевства Южного солнца, и принёс его свет в мою жизнь. Покорил моё сердце своей неземной красотой и душу — своей мудростью и непревзойдёнными талантами. С ним я желаю связать свою судьбу, — продолжает Юнги и невольно понижает голос, вновь взглянув на Чимина так трепетно, как мог только он: — Отныне и навсегда. Чимин с нежной улыбкой согласно ему кивнул, и король ещё выше поднял их сцепленные руки. — Пусть грядущая свадьба ознаменует собой начало новой эпохи в правлении Кели, эпохи мира и процветания! Ликуйте, трубите, разнесите эту весть по всему королевству: ваш король обрёл свою любовь, смысл жизни и счастье! Эвре́рия ка́нтха Кель! Атта́рия раи́м Кело́тх! Нелиа́вари акру́тх Нао́н! Его глаза горели огнём, цепко выискивали любое проявление неподчинения среди людей, но принуждение сделало своё дело: толпа внизу разразилась шумом и скандировала гимн вслед за ним в точности, как Юнги его произнёс: не «кело́т» — «королю», а «кело́тх» — «королям». Великой мудрости Королям. Отныне будет так. Все внизу захлопали, выкрикивая их имена и добрые пожелания, глашатаи по обеим сторонам балкона вновь громко затрубили. И это ликование, пусть и под принуждением, всё равно зажгло в душе Чимина огонёк надежды. Юнги заметил. Взгляд Чимина оттаял и заискрился, поселяя в сердце гордость за то, с каким достоинством он выстоял бок о бок с ним всю речь. Это чувство переполняло, так знакомо… Оно требовало выхода, и иного Юнги не нашёл — он притянул Чимина за талию и крепко поцеловал у всех на виду. Шум и крики внизу стали прямо оглушительными! Но Чимин, обвив его за шею, этого будто и не слышал, только взглянул на него заворожённо и нежно улыбнулся. Пришло время для главной части объявления: по традиции королю подобало прилюдно вручить своей омеге помолвочный браслет. Это чистая формальность, клятва верности останется только между ними, но сам момент с обвязыванием лодыжки было важно повторить для народа. Ради этого Чимин даже пожертвовал теплом и в разгар зимы надел туфли на босу ногу, так что с речью Юнги тянуть не стал и поскорее перешёл к сути. В свободной руке высоко, подобно трофею, он сжал помолвочный браслет. Новый, сплетённый из алмазов и рубинов только для этого дня, сверкающий так ярко, что его наверняка было видно даже с самых дальних рядов. И в этот раз пальцы у Чимина уже не дрожали, когда он связывал концы браслета между собой поверх первого. А когда он вынырнул наверх, закончив с узелком, Юнги ловко подхватил его на руки — от этого подол его одежд приподнялся, и все без труда могли разглядеть переливающуюся вязь браслета на его щиколотке. — Зачем? — шёпотом укорил его Чимин. — Вам же ещё нельзя поднимать тяжести! — Это ты-то тяжесть? — задорно фыркнул Юнги в его губы. — Ты для меня пушинка, одной рукой бы поднял! Чимин осуждающе цыкнул, но на ноги Юнги его опустил лишь после ещё одного поцелуя, долгого и пылкого, от которого немели кончики пальцев и заходилось от счастья сердце. Народ вновь стал скандировать гимн, сопровождая проявление их чувств радостными возгласами, но весь шум попросту терялся на фоне того, как Чимин смотрел на него — с любовью, с умопомрачительным счастьем… И вот, свершилось: спустя чуть больше недели после того, как Чимин принял его предложение, они наконец объявили о помолвке официально.

***

После объявления по всё тем же традициям был устроен пир для знати, на котором со скользкими улыбками главы всех келийских кланов поздравляли короля с помолвкой и будущей свадьбой. И, положа руку на сердце, первая часть этого дня Чимину понравилась несомненно больше: косые взгляды и недовольство он тогда видел хотя бы издалека, а вот теперь, вблизи, от них никуда было не деться. Но страшно даже представить, сколько проклятий и гнева он мог бы получить на свою голову, если бы не принуждение короля. А оно нескончаемым потоком окутывало всех и каждого, кто пировал с ними в зале. Чимину оставалось лишь блюсти этикет, натянув вежливую улыбку, и не прятаться за спину своего альфы так уж явно. Но сколько так будет продолжаться? Каждый день, каждый час, приближающий их свадьбу, заставлял разрываться в смятении… Он был, безусловно, счастлив связать жизнь со своим предназначенным альфой, был так счастлив, что им оказался именно король Мин Юнги — сильнейший и мудрейший человек из всех, кого он только знал! А ещё благородный, и до невозможности заботливый и нежный, и статный, невероятно красивый… Всё в нём было прекрасно, и их союз был бы прекрасен, если бы не парочка «но»: какие последствия это повлечёт для Кели и как рассказать королю о письмах в Ширру? Сейчас радовало лишь то, что альфам не дано ощущать чувства своих омег, так что окутывающее его смятение и тревогу Чимин мог скрывать за улыбками сколько угодно. Но рано или поздно признаться придётся. Главное, чтобы не поздно… А что насчёт Кели и всех этих людей? Как и говорил король, и в чём Чимин уверился самолично во время приёма, — кланам весть о помолвке пришлась не по душе ровно настолько, насколько была желанна. Ведь это было и негласным объявлением о том, что наследников династии Мин не будет, и в будущем кланы могут без препятствий претендовать на трон. Но все понимали: война за корону Кели будет самой жестокой, какую только видели эти земли. Это знал каждый из присутствующих глав, это знал Юнги и это с горечью понимал и сам Чимин. И ещё тяжелее было принять то, что Юнги станет последним королём своей династии. Так что в последнее время Чимин ночами напролёт гадал, а стоит ли оно того? Стоит ли он сам и их любовь целой прерванной династии и кровопролитной войны в будущем, стоит ли оно всех этих жертв? Не слишком ли высока цена за их маленькое, одно на двоих счастье?.. А потом король вновь, прямо при всех советниках и придворных крепко взял его за руку и поцеловал в губы, как шкодливый юнец, наконец дорвавшийся до желанного, доселе запретного плода. И все сомнения и страхи тут же разлетелись стайкой мотыльков. И как только ему это удавалось? — Никак тобой не налюбуюсь… — шепнул Юнги в его пылающую щёку, с невыразимой нежностью заглянув в глаза. — В разгаре пир, а я волнуюсь лишь о тебе и лишь о том, когда останемся вдвоём? Чимин растерянно улыбнулся, силясь спрятать свой донельзя изумлённый взгляд, но король удержал его за подбородок. — Я теперь должен достойно ответить? — Попытайся, — беззлобно ухмыляется Юнги, скользнув пальцем по его губе. Легко сказать, учитывая то, как сильно эта ласка отвлекает… И всё же Чимину было, чем удивить в ответ. — Ненавистные взгляды и боль, коей ранят те злые лица, даже капли не стоят той, что в душе смогла поселиться. — Той?.. — шепчет Юнги с вопросом. — Любви, — трепетно выдыхает Чимин, зажмурившись, — и её нагота вам готова раскрыться сполна. Но лишь в день самого торжества, — лукаво ухмыляется он, и добавляет тихим-тихим шёпотом: — Опьянённые от вина, мы сомнём дорогие шелка, утолим нашу жажду на ложе — кожа к коже, губы к губам… Так и не предадимся снам. Душа в душу вложим все клятвы, сердце к сердцу приложит рай, заклиная не расставаться ни на миг. Ни на час. — Обещай. — Обещаю. Лишь вам одному без остатка любовь отдаю. Прерывистый вздох заставляет Чимина поднять лицо, чтобы увидеть, как в тот же миг во взгляде короля разгорелось пламя. То же, что тлело углями в его глазах там, когда они стояли на балконе перед народом, держась за руки. — Хвалю, это было… достойно, — прочистив голос, произносит Юнги наконец. — Не думал, что ты и в поэзии силён. Что ещё я не знаю о тебе, моя Роза? Чимин тихо фыркнул и прижался к его груди, на мгновение скрывшись в его объятии от всех окружающих их людей, событий, от всего мира. Казалось, что если бы их не отвлекли, то они бы могли простоять так, уютно обнимаясь, целую вечность.

***

Суровая кельская зима была в самом расцвете. Порывы ветра швыряли колючие мелкие снежинки в окно, и лишь их едва слышное шуршание по стеклу да разведённый камин разбавляли угнетающую тишь покоев, а до сих пор развешанные по городу украшения, оставшиеся с праздника Нгава Кхаили, сбивали серость и мрачность пейзажа снаружи. Чимин, засмотревшись на них, томительно вздыхал, сидя за своим столом: далеко на площади тускло мерцали фонари из цветов и колыхались под порывами ветра гирлянды, тянущиеся от дома к дому. Красиво так… Приёмы в честь королевской помолвки шли три дня, и за всей этой суетой целая неделя просто пролетела. Близился день прихода гонца, и на сердце от этого ощутимо тяжелело. Он придёт, а у Чимина вновь нет для него ничего толкового. Точнее, есть, потому что Чимин мог бы донести новость о помолвке быстрее, чем она дойдёт до Ширры через народ… Но не опасно ли это? Тайны, тайны, всем нужны эти проклятые тайны! Даже королю… Он ведь неспроста несколько дней назад завёл об этом разговор. Хотел открыться сам и взамен просил о таком же доверии. Подозревает ли он что-то? Или просто хотел поделиться своей болью? Всё это неважно, потому что Чимин готов ещё хоть сто раз облить себя кипятком, лишь бы это и дальше отвлекало короля от лишних откровенностей. Каждый раз садясь за письмо, Чимин долго и мучительно обдумывал каждое написанное слово. Слухи, сплетни, перешёптывания прислуги — он запоминал всё, что слышал мимолётом или видел, пытаясь найти в этом нечто достаточно подходящее для донесения, но недостаточно опасное, чтобы быть существенной угрозой королю. И всё больше понимал, что нет у короля никаких других слабостей. Единственно важная и самая большая слабость Проклятого короля — это он сам. Ведь король влюблён в него так беззаветно, что даже раненый, при смерти думал лишь о нём. И эти чувства для Чимина слишком ценны и трепетны, он никогда не решится рассказать о них господину Гу. О помолвке ему и так вскоре станет известно, а всё прочее — в абсолютной степени бесполезно. И о чём же тогда прикажете написать?! На прошлой неделе гонец передал одно из редких ответных писем, в котором господин Гу выразил крайнюю разочарованность, сомнения в его стараниях на благо родины и даже тонко уловимую угрозу. И ответить Чимину на это было нечего. Оправданий его никто не примет, а предать любовь и доверие короля он не посмеет. Руки мелко подрагивали, когда в тусклом свете одинокой свечи на письменном столе он взялся наконец за перо, обмакнул его в чернила и занёс над бумагой.

''Мифическое происхождение Проклятого короля — не более, чем вымысел народа. Я узнал историю его восхождения на трон, и в ней также нет ничего нечеловеческого, кроме жестокости и решительности.

Поговаривают, что он убил не только своих братьев-соперников, но и собственную мать с самым младшим из братьев и отца, а весь состав слуг и даже многих придворных в течение нескольких лет полностью сменил. Мотивы этого вполне ясны, и в то же время вызывают много вопросов, ответы на которые я ещё не нашёл.

Никого из семьи у него не осталось, и нет никого из династии Мин, кто смог бы занять трон после него. Однако же келийские кланы кружат вокруг него подобно стервятникам, и в случае чего готовы перегрызть друг другу глотки за право носить корону. Но, несмотря на отсутствие наследников Мин, Кель ещё никогда не была сильна так, как сейчас.

Король ужасно жаден до богатств, а его казна скоро не сможет вмещать всё то золото, что присылают сюда как дань чуть ли не каждый день. Кажется, все окружающие Кель королевства находятся под покровительством короля Мин Юнги.

Он не терпит предательств, он порывист и убьёт на месте любого, кого хоть на каплю заподозрит в измене. На наших разведчиков ведётся кровавая охота. Их ловят и жестоко допрашивают, а потом казнят. Их вопли из тюремных подвалов заставляют меня бояться того, чтобы самому не попасться на измене…

Я каждый день слушаю и наблюдаю за королём, но иногда мне кажется, что нет в этом никакого проку… Он всё слышит, всё видит, всё знает и готов ко всему.

Я постараюсь выведать о нём всё, что только смогу, что послужит на благо моей любимой Ширре и нашему народу, но не могу обещать, что от этого будет хоть какой-то толк.

Простите, господин Гу, но я не был готов к этой миссии. Быть разведчиком меня не учили. Я стараюсь, клянусь. Но все мои старания, скорее всего, пойдут прахом, потому что тайных слабостей у Проклятого короля, кажется, попросту нет.''

Кто бы знал, как противно было писать о собственном избранном такие унизительные слова, как «проклятый, жадный, жестокий». Как горько собственной рукой описывать всю эту клевету и ложь, что болтают о нём… Чимин с тяжким вздохом свернул клочок бумаги в трубочку, перевязал и спрятал в основании изящного резного гребня с потайным отверстием, который нашел в подаренном королём сундуке. Подушечки пальцев прошлись по извилистой резьбе на гребне, по острым зубцам. Чимин едва ли почувствовал боль, сжав его в руке и заставляя зубцы впиться в ладонь. Не больно. Как будто кожа онемела. Чувствовал он себя так же: онемевшим, замёрзшим, неживым. От самоистязания его отвлёк резкий громкий смех прямо за дверью. Чимин вздрогнул и спрятал гребень в шкатулку. Время… Он так долго собирался с мыслями, что не успел и оглянуться, как уже пора собираться на ужин к королю! Чимин засуетился, спешно размял затёкшие от долгого сидения ноги и переоделся, без особого энтузиазма выбрав первое, что попалось под руку. К чему стараться? Король же всё равно, как и всегда, будет с обожанием ловить каждое его слово, будет с любовью заглядывать в глаза, осыпать чарующими словами о его красоте, и раз за разом будет ранить его и так истерзанное сердце. Чимин прекрасно понимал — не ровен час, эти переживания его доведут. Тэхён вот говорит, что он бормочет и молит кого-то о чём-то по ночам, а иногда и кричит. И ест он вдвое меньше, чем раньше, скоро все наряды ушивать придётся… — Ты не опоздаешь? — спрашивает Тэхён, заносящий в комнату большую корзину с чистым постельным бельём. — Нет, уже иду, — Чимин со вздохом отрывает взгляд от ярких пятен за окном и подходит к зеркалу, оглядывая себя. Как же быстро кожа потеряла свой персиковый цвет с поездки на Юг… Он снова выглядел как северянин: бледный, худощавый и угрюмый. По крайней мере, последнее можно было легко исправить, нацепив на лицо улыбку, но с остальным он поделать ничего не мог. Разве что пощипать себя по щекам, чтобы хоть немного прибавить им розовости. — Зачем ты перестеливаешь кровать? — интересуется он у суетящегося с постельным бельём Тэхёна. — Я спал на ней от силы пару дней. — Таков порядок, — весело хмыкает Тэхён в ответ, — и нужно следовать ему, даже если бы ты не спал на своей постели всю неделю. Иначе настанет разруха, всё превратится в хаос и в матрасах точно заведутся какие-нибудь жуки. Чимин фыркает, невольно качая головой. Что он понимает в этих вещах? Ничего. Он никогда особо не задумывался о работе Тэхёна, о том, сколько тот всего делает, чтобы его жизнь была окружена чистотой и уютом, и он мог сосредоточиться на себе. Кроме как корпением над танцами или музыкой и работой в саду Чимин ничего никогда и не делал. Не готовил себе сам, не убирал, не мучил изнеженные руки стиркой. Жизнь Тэхёна во дворце стала, кажется, даже легче, чем была дома в Ширре: стирать ему самому, например, было уже не нужно, готовить тоже, только приносить. Но его руки всё равно всегда были грубоватыми, а кожа сухой, как бумага. И несмотря на все неудобства, он ни разу, никогда в жизни не жаловался на свою судьбу! Просто он делает так, как нужно, и о лишнем старается не думать. Он счастлив и всем доволен. Всегда. Как ему это удаётся? Наверное, в том и был секрет: что бы ни было, нужно всегда делать то, что до́лжно. Правда, Чимину пока всё никак не удавалось понять, а что же до́лжно делать ему самому? Он подходит к Тэхёну и крепко обнимает, уткнувшись лбом ему между лопаток. — Спасибо тебе… — шепчет тихо. — За что? — Тэхён искренне недоумевает. — За то, что ты есть. И что всегда рядом, и заботишься обо мне. Не знаю, как… как бы я жил без тебя. — Скучно, — тут же фыркает он, — и уныло. И никто бы не говорил тебе правду в лицо. — Это точно… У тебя есть очередная правда для меня? — К большому сожалению, есть. Тэхён разворачивается к нему лицом, и один лишь вздох его с этим тревожным взглядом объясняют всё краше любых слов. — Я слышал, что любовь меняет людей, но никогда не понимал — как? А теперь, глядя на короля, понимаю… Все только и судачат о том, как смягчился его нрав, и даже во дворце будто светлее и теплее стало! Он оправился после ранения так быстро, что все диву давались, но не лекарства придавали ему сил и исцеляли, а ты, — говорит Тэхён, приложив ладонь к груди Чимина, — его любовь к тебе. И тебя эта любовь тоже меняет, вот только… в какую-то неправильную сторону. Ты мало ешь, плохо спишь, когда остаёшься здесь на ночь. Ты увядаешь на глазах… Что происходит с тобой, Чимин? Разве ты не должен быть счастлив? Ведь ты тоже любишь его, я это вижу… Тэхён ни разу ещё не пытался выведать причин его грусти, знал и помнил, что у Чимина от него есть тайна, о которой рассказать он никак не может, как бы ни хотел. Но кажется, скоро его терпение достигнет своего предела, и вовсе не из любопытства об этой тайне. Тэхён просто о себе самом так не переживает, как о нём. — Я лишь надеюсь, что всё это когда-нибудь кончится, и ты снова расцветёшь, — с печалью говорит он, когда Чимин ему так и не отвечает. — Мне больно видеть твои метания и очень жаль, что я не в силах тебе помочь. Но если бы мог, сделал бы всё, чтобы настоящий ты — тот Пак Чимин, которого я знаю с самого детства, — когда-нибудь вернулся. Чимин кивает и приклоняет голову на его плечо, пытаясь спрятать защипавшие в глазах слёзы. — Когда-нибудь… — еле слышно шепчет он, — всё будет хорошо. Обещаю. И этот день, вероятно, станет самым счастливым в его жизни.

***

Чимин всё-таки опоздал и, что странно, король в этот раз не стал его ждать. Что ж, наверное, сильно проголодался. Хотя… Что-то явно было не так. Чимин удостоился от него лишь косого взгляда при входе, он даже не кивнул на приветствие, не задержал вечно голодный до его персоны взгляд. Может потому, что наряжаться особо Чимину сегодня и не хотелось, вот и смотреть было не на что? А может, он становится скучным, неинтересным для его взора? Но всё же это… неприятно. Когда лишают внимания. Впервые за долгое время Чимин в его присутствии почувствовал себя так неуверенно и напряжённо. Устало кивнув ему сесть напротив, король, к очередному удивлению Чимина, уже приканчивал бутылку вина, выливая остатки в кубок. Он уже успел столько выпить?.. — Садись же, ну, — без какого-либо намёка на улыбку произносит он, пока Чимин, забывшись, так и застыл в дверях обедни. — Конечно, простите… Просто задумался. Он неуклюже сел за стол, но всё ещё чувствовал себя совсем не к месту. Это мутное, тревожное чувство лишало всякого аппетита. — Вы сегодня не в духе, мой господин? — решает он всё же ненавязчиво спросить, хотя бы для собственного спокойствия. — Не в духе… — мрачно вздыхает король. — Что, так заметно? Ароматные блюда, разложенные на столе, всё же заставили взяться за приборы и хотя бы попробовать. Вино тоже пришлось кстати, но когда Чимин потянулся ко второй, пока ещё непочатой бутылке, король тоже протянул к ней руку, и их пальцы соприкоснулись. Король тут же отдёрнул руку, будто ошпарившись. — Простите… — вновь бормочет Чимин, но, получив разрешающий кивок, всё же берёт бутылку, чтобы разлить вина им обоим. Всё это время король молчаливо наблюдал за ним, и ещё никогда он не выглядел настолько равнодушным, настолько… угрюмым. Чимин прикусил губу, сдержав в себе терзающие вопросы о его плохом настроении. Поставив бутылку на край стола, сделал несколько больших глотков из кубка. В конце концов, вино притупляет любые чувства и, быть может, хоть немного притупит и эту ужасную неловкость. В комнате сегодня было давяще тихо и прохладно. Гымджа уже давно перестала приходить, королевские покои больше не наполнялись прекрасной музыкой во время их ужинов, и Чимин уже собирался спросить хотя бы об этом, когда король вдруг первым задал совершенно сбивающий с мыслей вопрос. — Твои глаза… ты знаешь, почему они голубого цвета? Что в наших, что в ваших краях светлоокими обычно не рождаются. — Никто не знает, — пожимает Чимин плечом, немного растерявшись. Но он был рад хотя бы тому, что король сам решил разбавить ощутимую неловкость этим вопросом. — Среди всей нашей родни ни у кого не было такого цвета глаз, как и у вас в роду не было светловолосых. И всё же я родился не с голубыми глазами, а с карими. Матушка как-то рассказала, что они начали светлеть к году, и она думала, что это развивающаяся слепота, но, к счастью, это оказалось не так. Король как-то странно усмехнулся, хотя никаких причин этому Чимин не нашёл, в его истории ведь не было ничего забавного. Но он вторил чужой улыбке и, не дождавшись следующего вопроса, вернулся к своему блюду. Правда кусок в горло не лез от всего этого напряжения между ними, и он вновь отложил приборы. — Поешь ещё, — тут же зыркает на него король и добавляет уже мягче: — Прошу тебя. Если ты думаешь, что виноват в моём скверном настроении, то дело не в… — Ваше Величество, я просто не голоден… — попытался было возразить Чимин. — Дело не в тебе, — договаривает он. А потом громко стонет и утыкается лицом в ладони, как будто пытается сдержать что-то внутри себя. — Дело не в тебе… — повторяет он шёпотом. — Но чего будут стоить все мои обещания заботиться о тебе, если ты умрёшь от истощения? — А будет лучше, если я превращусь в шар? — решил отшутиться Чимин. — Хотя, быть может, так и правда будет лучше. Вам не придется носить меня на руках — можно будет просто катить. Но король его попытку развеять мрачное настроение не воспринял и настойчиво пододвинул ближе его тарелку. — Лучше катить тебя, чем катить валун к твоей гробнице. Ешь, пожалуйста. С чего такие мысли о смерти?.. Любопытно, но спрашивать больше Чимин не решился. Да и сам Юнги, как бы ни хотел, но раскрыть ему истину своих намерений не мог. Дело ведь было не только в заботе… После рассказа Хосока о тех омегах, что отказывались от пищи и вскоре умирали от разрыва сердца, у Юнги застряла в голове навязчивая мысль о том, чтобы всеми правдами и неправдами заставлять Чимина есть. В последнее время он выглядел таким задумчивым, угнетённым, и ел скудно. Он словно уменьшался на глазах, и пусть его красоты это не умаляло, но вызывало неприятное волнение, даже тревогу. И от сердца сразу отлегло, как только Чимин вновь взялся за приборы и продолжил трапезу. Сам он, сев удобнее на подушках и со своей порцией блюд давно закончив, рассеянно выбирал из вазы на столе сушёные фрукты. Погружённый в свои мысли о странном настроении короля, Чимин тоже потянулся за сухофруктами, выбрав дольку сушёного персика в меду, чтобы заесть кислое послевкусие вина. Но король вдруг перехватил его руку на полпути и осторожно, нежно сжал в своей. — Такие тёплые маленькие руки… — шепчет он, будто в забытьи, поглаживает его тонкое худое запястье и тянет ближе, оставляя на нём поцелуй. — Красивые и изящные. И такие чистые, не то что мои. Все в крови… Его лицо на мгновение исказилось болью, даже почудилось, будто он вот-вот заплачет. И вряд ли это от ранения, которое уже почти затянулось… Но, сжав челюсти, он сдержал себя и надломленным голосом прошептал: — Никогда не пачкай свои руки, слышишь? Будь то кровь или сладкий мёд — никогда. Сохрани их чистоту для меня, чтобы я помнил о том, что должен быть достоин твоих прикосновений. Иначе я пропаду, совсем пропаду… Чимин робко закивал, как никогда опечаленный его просьбой. Король так уверен в его невинности. Ох, если бы он только знал… Но что же всё-таки случилось, что он сегодня сам не свой? С чего эти мысли о смерти, о крови на руках?.. Его будто бы ранили глубоко в душе или он переживал какое-то несчастье… Спросить об этом хотелось страшно, но ещё больше Чимин боялся своим вопросом ранить сильнее. Потому всё же смолчал. Но уверенно сжал его ледяные пальцы и накрыл ладонью сверху, запечатлевая поцелуем своё утешение: — Что бы ни было, мой господин, всё пройдёт. Боль пройдёт, о ней останутся лишь воспоминания, но и их время излечит. — О ней останутся лишь воспоминания, точно… — призрачным шёпотом повторил король. Чимин не знал, о чём скорбит или тоскует его сердце, но, судя по тому, с какой тяжестью ему дался вдох после этих слов, боль его была неизмерима. Желая хоть как-то отвлечься, лишь бы не дать волю слабости, Юнги взял с блюда медовый персик и предложил ему, и Чимин покорно принял с рук угощение. На его губах остались капли мёда, которые он хотел было утереть, но Юнги не дал — стол между ними был не такой уж большой, чтобы быть настоящим препятствием, и он легко притянул Чимина к себе, сжав липкими пальцами подбородок, и наклонился, легко касаясь его губ своими. — Мой… — прошептал он перед тем, как поцеловать. Чимин закрыл глаза, сердце трепетно замерло. Этот поцелуй — самый целомудренный из всех, какими одаривал его король. Сладкий персик таял на языке, пока чужие губы невесомо сминали его собственные. — Никогда не оставляй меня, слышишь? Ты обещал. В болезни и здравии… — В горе и в радости… — кивнув, продолжил за ним Чимин. — Никогда. Чёрные глаза его вновь заискрились от непролитых слёз. Щёки горели, и на лбу крошечными бусинками выступила испарина. Чимин по наитию приложил к его лбу ладонь, и тут же отпрянул. — Да у вас жар! — Я не болен. Разве что… только тобой, — вяло отшучивается он. — Давайте всё же позовём лекаря? — настаивает Чимин. — Не тревожься понапрасну, моя Роза, со мной всё хорошо. Я просто устал. Король проводит кончиками пальцев по его щеке, вновь коротко целует в сладкие губы, и Чимин жмурится, сжимая его за плечи. — Тогда, быть может, вы ляжете поскорее спать, а я сыграю вам на каягыме? — тихо предлагает он. — Сыграй мне колыбельную. Недосказанность и отсутствие объяснений разжигали в Чимине порочное любопытство, но при всём желании было очевидно, что ответить король явно не в состоянии. Сердце заныло от тоски, и не его, а чужой, но такой душащей, что у Чимина и самого слёзы на глаза наворачивались. Выпитая в одиночку бутылка вина дала о себе знать, когда король встал из-за стола и сильно качнулся, запнувшись о подушку на полу. Чимин поспешил его поддержать и проводил в спальню, помог раздеться и удобно устроиться на постели. А после перетащил успевший запылиться от бесхозности каягым в спальню и легонько пробежал пальцами по струнам. Свет тускло горящих свечей обводил вышивку на тёмно-синем покрывале, выхватывал блики испарины на висках короля, шёлк его светлых волос. На лице его замерло выражение смирения и какой-то смертельной усталости. — Чимин… — тихо зовёт король перед тем, как он начал играть. — Да, мой господин? — Возвращайся к себе, когда я усну. Сегодня не надо оставаться на ночь со мной. Эта просьба отозвалась колкой обидой. А как же обещание быть рядом в горе и радости? Но Чимин покорно кивнул. — Как прикажете… — Не думай только, что ты чем-то меня огорчил, — спешит оправдаться король. — Я бы хотел проводить с тобой каждый свой день и каждую ночь, каждый миг, но сегодня я просто… не могу. Прости меня. — Вы не обязаны извиняться за желание побыть наедине, — печально улыбается Чимин уголками губ и начинает мягко наигрывать первую пришедшую на ум мелодию, — или объяснять причины. Я приму вашу волю, какой бы она ни была, ведь вы столько раз открывали мне своё сердце… Но для чего-то оно всё же должно быть закрыто. И какие-то чувства должно пережить само. Так же, как он переживает боль предательства каждый раз, как садиться писать письмо. Как мучает сердце, сдерживая его страстные порывы к королю и не в силах открыть все свои чувства и тайны ни ему, ни своему самому близкому другу. Он переживает это в себе. Видно, и у короля случилось нечто, с чем справиться он должен в одиночку. Король под тихую колыбельную заснул почти что сразу. Играя, Чимин не отрывал взгляда от его груди, следя за дыханием. В конце концов, он убедился, что король крепко уснул, когда до него донеслось тихое сопение, и звуки музыки в спальне стихли. Он подкрался к постели, склонился над лицом короля и, отведя пальцами влажные пряди волос с его лба, робко коснулся бугристого шрама на его лице, оставив поцелуй на щеке. — Надеюсь, и вы простите меня, когда придёт время… Он бесшумно покинул спальню, не ведая, что Юнги, разбуженный стихшей музыкой, это слышал. Не имея ни малейшего представления, как больно этим ранил в самое сердце и тем же самым, в то же мгновение залечил. Простит. Всё простит. Знать бы только, что именно и когда наконец придёт это время?

***

Следующее утро застало дворец в необъяснимом затишьи. По коридорам слуги почти не сновали, весь дворец будто вымер. Тэхён поделился, что никто из слуг понятия не имеет о причинах этого, но им дали приказ на сегодня отменить всю работу, кроме самой необходимой, и соблюдать тишину. Чимин бы хотел пойти к королю и услышать толковый ответ на эту загадочную перемену настроения, но так и не решился и до конца дня ждал, что король как обычно пригласит его к себе вечером. Но Ёнджун к нему с приглашением так и не пришёл. Как и на следующий вечер. И после — тоже. На четвёртый день Чимин томился в ожидании допоздна, но никто вновь так и не постучался в его дверь и не оповестил, что король его ждёт. Три дня он не звал к себе. Как будто они вернулись в то время, когда Чимин, ненужный и неугодный, целыми днями бродил по дворцовому саду и мучился от безделья… И тщательно взвесив все за и против, Чимин решил прийти сам, пусть и без приглашения. В конце концов, они всё же помолвлены, и значит у него теперь есть привилегии? Его руки не переставали дрожать на протяжении всего пути до знакомых дверей королевских покоев. Возможно, он не уделил нужного внимания своему виду, не надел украшений и не причесал красиво волосы, но обида и даже злость оттого, что его так надолго забыли, несли его вперёд и придавали сил. Но у самого порога вдруг захотелось развернуться и уйти. Закралась мысль, а действительно ли он мог себе позволить эту вольность, эту навязчивость?.. Да будь что будет. Ему было, за что злиться, чтобы проявить наглость и заявиться к королю без приглашения, он теперь избранный омега, в конце-то концов! И имеет право слова! — Его Величество приказал никого не пускать сегодня, — отрезает ему путь слуга покоев. Это напрочь сбивает весь боевой настрой. — Даже меня? — изумлённо спрашивает Чимин. — Простите, господин, но нам приказано не пускать никого. — Но… — Пусть войдёт, — доносится приглушённо из-за дверей. Без лишних слов, слуга низко кланяется и отворяет двери, пропуская Чимина внутрь. Здесь никогда не было так тускло, как сейчас. В прихожей, обычно ярко освещённой, сейчас горели лишь пара свечей. Повеяло унынием и холодом. Чимин настороженно двинулся вперёд, зябко вздрогнув, и перед спальней так и застыл. Дверь была открыта. Свеча перед трельяжем выхватывала из темноты белый лик короля и его отражения в зеркалах. В руке его блеснуло лезвие ножа. — Простите, мой господин, если я не вовремя… — пугливо забормотал Чимин, отступая назад. — Я не ждал тебя сегодня. — Король рассеянно улыбается ему и глядит на него из зеркала, по-птичьи склонив голову и заставляя распущенные светлые волосы упасть на плечи. — Что-то случилось? — Нет, я всего лишь… Я всего лишь хотел вас навестить. Вы давно не звали меня. Чимин громко сглатывает, липкий страх сжал сердце в тиски. Король ведёт себя так холодно, и гонец как раз приходил пару дней назад… а что, если он обо всём узнал? Нож, в его руке нож, — всё, чем были захвачены мысли. — И ты решил наконец прийти сам, — заканчивает за него король и медленно кивает. — Что ж, проходи. Тебе я всегда рад. — Я могу уйти, если… — Останься, — теперь он уже настаивает. Несколько долгих мгновений Чимин собирался с духом, чтобы настоять на своём, но всё же прошёл вглубь спальни и примостился на самом краю постели. Раз уж пришёл, вопреки всему, то сбегать теперь уже глупо. Король, проводив его взглядом, вернулся к своему отражению. Долго придирчиво вглядывался, словно примериваясь, и всё это время нож порхал играючи меж его длинных пальцев. А потом он приставил его лезвием к своему лицу. К шраму. Чимин в ужасе прикрыл ладонью едва не сорвавшийся с губ вскрик. Этот шрам всегда вызывал много вопросов… Бывали дни, когда он заживал и становился лишь бежево-розовой полосой, а иногда он вновь воспалялся и даже кровоточил. Глядя на него, Чимин всегда задумывался о проклятии, которое до сих пор шепотками обсуждалось прислугой во дворце. И сейчас перед ним открылась правда. Абсолютно простая истина о страшном проклятии… которого вовсе никогда и не существовало. — Ты же давно понял, что все эти слухи о проклятии сущий бред, разве нет? Чему же ты удивляешься? Он прижимает острое лезвие ножа к своему почти зажившему шраму и надавливает, проводя тонкую полосу от лба и до щеки, не задевая лишь веко и даже не хмурясь, как будто делал так уже сотню раз. Нет, не «как будто». Точно делал. По его лицу стекает тонкой тёмной полосой свежая кровь, которая исчезает под тканью, тут же приложенной к лицу. — Тебя это пугает? — глядит на него король через отражение с равнодушной усмешкой. — Ни капли. Но вы… — Чимин всё же отводит от него взгляд. — Это ведь так больно, должно быть?.. Все слова вдруг вылетают из головы. Все основания прийти сюда, все вопросы, всё, ради чего Чимин искал этой встречи, растворяется в только что произошедшем на его глазах. Поверить в то, что король сам себе наносил увечье на протяжении стольких лет, чтобы поддерживать легенду о проклятии… это так просто, и в то же время — невозможно. Чимин бы гораздо охотнее поверил в колдовство, в какую-то злую магию, страшное проклятие, но не в это, нет… Король кривит уголок губ, наблюдая насмешливо за его реакцией. — Когда я убил братьев, — говорит он, — то в глазах людей всё равно остался не более, чем странным беловолосым наследником нашего королевского рода. По слухам ещё и незаконнорожденным. Они не видели во мне своего короля. Отняв от лица окровавленную ткань и придирчиво рассмотрев свежий порез, король удовлетворённо кивнул и сплёл пальцы под подбородком, так и продолжая глядеть на Чимина через отражение, не обернувшись. — Меня называли «повелителем волков», но что это давало? Для чиновников я был всего лишь ничего не стоящим юнцом, без поддержки семьи, ещё слишком неопытным и молодым, чтобы жениться и дать Кели нового наследника. Но мой старший брат, Юнчон, перед смертью подарил мне по-настоящему ценный подарок… Если бы он не ранил меня тогда, если бы не этот шрам, я бы не сидел сейчас на троне. Наверное, я должен поблагодарить его мятежный дух за это? Горькая улыбка на его губах заставила Чимина побороться с порывистым желанием сбежать. Он лишь кивнул, заворожённо представляя всё, о чём рассказывал король, и запоминая, надеясь, что это будет что-то, что он сможет потом рассказать господину Гу. Что-то, что не затронет личные чувства короля, о которых он не смеет написать ни слова. Это тайна. Та самая, что так нужна была ему сейчас. — Рана сильно воспалилась, — продолжает король, — мой брат отравил лезвие ядом, чтобы навредить мне, даже если я бы каким-то чудом выжил. Мы всегда были с ним не в ладах… Я слёг с лихорадкой, чуть не потерял глаз, но наш придворный лекарь всегда был хорош в своём деле, он вылечил меня, умудрился поставить на ноги до коронации. Но он не волшебник, конечно. Этот уродливый шрам остался мне напоминанием того дня, когда я в одночасье лишился почти всей семьи, когда я сражался с собственными братьями за жизнь и трон. Это стоило пяти жизней… Даже шести, если считать и отца. Промокнув рану ещё раз, король вновь бросает взгляд через зеркало, и теперь в нём плещется ничем не скрытая боль, застарелая и неизлечимая. — В то время мой брат был уже помолвлен и должен был скоро жениться на одной омеге, дочери чиновника. Я был даже рад за него, хотя она и была чересчур… странной. Взбалмошной. Безумно верила в колдовство, ходила всегда с кучей талисманов, строила из себя шаманку… В детстве она в шутку нам даже гадала, потом это перестало быть для неё шуткой. И чуть ли не с самого детства она была без памяти влюблена в Юнчона. Она была так убита горем, когда он погиб… И окончательно сошла от этого с ума. Во время коронации она пробралась в тронный зал, я сидел там, только что принявший на себя корону и власть в Кели, а она стояла внизу, перед моим троном. Безумная, вся красная от своей злости и в слезах. Она выкрикивала проклятия, приплетала все грязные слухи о моём рождении, какие-то сказки про то, что я сын дракона, в которые верил мой отец, называла чудовищем, уродом… В чём-то я даже был с ней согласен, рана на моём лице ведь только-только начала затягиваться. Я не мог даже смотреть в зеркало на себя, мне было почти стыдно оттого, что я так уродлив в день своего восхождения на престол… И эта женщина стояла и унижала меня на глазах у подданных. И никто не попытался остановить её. Стража оставалась безучастной, казалось, их это даже забавляло. А она всё кричала и проклинала меня… Они все ни во что не ставили меня, как и она. Умолкнув на мгновение, король отвёл взгляд, снова вперившись им в холодно поблёскивающий нож в своих руках. — Догадываешься, что было дальше? — едва слышно спрашивает он. Чимин по наитию мотнул головой, и ответ не заставил себя ждать: — Я спустился вниз и отрубил ей голову. Нервный вздох невольно сорвался с губ Чимина. — А за миг до этого она совершила то, что до сих пор преследует меня во всех этих лживых слухах. Перед своей смертью она швырнула в меня горсть пепла и прокляла. Просто выкрикнула со всей своей злобой: «Я проклинаю тебя!». Вот только чем или на что?.. Так и не успела мне сообщить. И в её проклятие я не верю, из неё колдунья была, как из меня бард. Король с усталым смешком вздыхает, хотя на взгляд Чимина ничего весёлого тут не было. — Так вот, откуда родились эти слухи… — Да, — коротко кивает он. — Кровавый король, Проклятый король — как меня только ни называли, а всё из-за этой обезумевшей женщины. Люди из уст в уста передавали историю о случившемся на коронации, они верили в то, что кровопролитие в первый же день моего правления — дурной знак для Кели. Сами придумали, сами поверили, а у страха глаза велики. Слухи быстро разлетелись, народ ведь так падок на всякие страшные сказки, и опровергать их не было смысла — это помогало мне. В их глазах я был проклят, а значит опасен. Даже чиновники поверили в то, что убив меня, проклятие этой несчастной перейдёт на них. Это сыграло мне на руку, давая какую-никакую опору — страх, который заставлял их меня слушать и сохранять мне верность. Природное внушение у меня, знаешь ли, так себе работало… По крайней мере, до твоего появления. Чимин встретился с его вымученной улыбкой и погрязшим в тяжких воспоминаниях взглядом, и его затопило сочувствием. Ещё никогда король не казался ему настолько… простым. Несчастным. Одиноким в этой борьбе за каждый лишний вдох в своей жизни. Он ведь всего лишь человек… Всегда им был. И занял престол не из жажды власти, а вынужденно, у него не было выбора, не было другого выхода, кроме как взвалить на свои плечи эту ношу, ответственность за целое королевство. Король поднялся и боязливо, словно опасаясь спугнуть его, как какого-то зверька, присел рядом. — Чимин… — шепчет, оглаживая ледяной ладонью его щеку, и невольно Чимин приникает к ней, зажмурившись. Это приятно. Его прикосновения всегда пронизаны такой невыносимой заботой и любовью… — Я рассказал об этом, не чтобы напугать тебя. Всё, чего я хочу, это чтобы ты не видел во мне того монстра, каким меня считают. Я могу быть жесток, но налево и направо головы не рублю. И необдуманно никого не убиваю, даже если так кажется на первый взгляд. Я не хочу, чтобы ты боялся… — Я вас не боюсь, — Чимин накрывает его руку своей, встречаясь взглядом. — Тогда почему не доверяешь мне? Чимин сдержал порыв отпрянуть, но стайка мурашек прошла по спине — это страх своим ледяным дыханием теперь всегда стоял за его спиной. Почему он спросил это? Он всё знает… Или нет? Вопреки словам, он отчего-то с такой любовью глядел в его глаза, но вдруг это было обманом? Уловкой, чтобы заставить его рассказать о письмах? — Ты увидел нож в моей руке и испугался, — пытливо вглядывался король. — Иногда мне кажется, что ты всё ещё веришь слухам. Или у тебя есть свои причины меня бояться? — Нет, — тут же заверяет Чимин, и с кротостью повторяет: — Я вас не боюсь. — А что насчёт любви? Любишь ли ты меня? Король таинственно улыбается и, будто бы невзначай огладив его колено, с томительным трепетом приближается и накрывает его губы своими. Медленно, сладко целует, наслаждаясь тихим, едва различимым между дыханиями — люблю… Его хватка на бедре становится сильнее, ладонь сжимает выше, и выше, непозволительно крепко оплетает за талию… И останавливается. — Как бы я этого ни хотел… — оседает сиплый шёпот короля на шее Чимина, — но у нас всё ещё есть одна важная традиция, да? Чимин отвечает ему смущённой улыбкой. — Не могу дождаться нашей свадьбы, — с почти мучительным стоном вздыхает король, прислонившись щекой к его плечу. — И я… Дата уже определена? — Через месяц. Быстрее, к моему великому сожалению, организовать всё не получится. — Король стонет и отчаянно зарывается пальцами в волосы. — Ещё целый месяц воздержания… Я умру. — Вы ведь… правда не были ни с кем до этого? — неловко замявшись, решается задать Чимин давно волнующий его вопрос. — Я буду у вас первым? Король поднимает лицо и дарит один из тех целомудренных поцелуев, в которых всё его желание оставляет на губах лишь тлеющие искорки. — Первым. И единственным в моей жизни. Это… так приятно. Знать, что они друг у друга единственные — так приятно и так значимо. Понимать, что его собственное тело — единственное, чьё король будет ласкать и ублажать, и ещё знать, что короля никто другой не касался и никогда не прикоснётся к нему так, как будет позволено только ему. Они исключительные, важные, особенные друг для друга. Единственные. Вся любовь, какая до этого горела в сердце Чимина, вспыхнула теперь ярким огнивом от мыслей об этом. — Иди, ложись спать, — не велит, но настаивает король. — А завтра… Помнишь, я говорил, что хочу научить тебя владеть мечом? — Помню, — Чимин опускает взгляд и ластится к теплу его ладони на щеке. — Займёмся этим завтра. Я пришлю к тебе Ёнджуна после полудня, он проведёт тебя к оружейной, выберешь себе оружие по руке, — король оглаживает пальцем его скулу и мягко в неё целует. — Надень что-нибудь удобное. — Хорошо. — Чимин оставляет поцелуй на прощание, не отказав себе в удовольствии ещё раз провести пальцами по гладким волосам, рассыпанным шёлком на его плечах. — Значит, до завтра? — Да, встретимся завтра, — томно вздыхает король и добавляет почти неслышно: — Моя Роза… Чимин, смутившись, отвёл наконец от себя его руки. И видно, каких усилий стоило королю его отпустить. — Доброй ночи, мой господин, — шепчет он напоследок. — Доброй ночи, Чимин. И собственное имя, произнесённое этими сладко целовавшими его устами, до самого сна отдавалось эхом в голове. В тревожных мыслях о собственных чувствах, о том, что он считает правильным и нет, о долге и любви, Чимин вспоминал его голос. Чтобы принять наконец, вероятно, самое важное в своей жизни решение.

***