Роза Проклятого короля

***

Солнце в последнее время так баловало Кель, что Чимин без сомнений предпочёл надеть кожух и меховой жилет сверху вместо шубы, в которой на тренировке он чувствовал бы себя до ужаса неповоротливым. Вспомнилась ширрийская зима… Там бы он сейчас обошёлся даже без жилета. Сборы много времени не заняли, к полудню он был уже готов. Но до прихода королевского слуги Тэхён чуть ли не насильно усадил его за стол и заставил поесть, притащив из кухни медовых пряников с горячим имбирным чаем. Так что на встречу с королём Чимин шёл в меру сытый, в меру утеплённый и даже с улыбкой, несмотря на бессонную ночь, — как настоящий южанин, он радовался любому лучику солнца в этой вечно хмурой стране, а оно как раз выглянуло из-за редких облаков, рассыпавшись искрами на снегу. Чимин жмурился, подставляя небу лицо, улыбался и наслаждался тем, как тепло и свет пропитывали его до самой глубины души. Большой амбар за конюшнями, коим и являлась оружейная, был открыт, а сам король уже ждал внутри. И вот его настроение было куда менее солнечным: понурые плечи и взор, устремлённый вдаль, ничего доброго не предвещали… И хотя, едва они пересеклись взглядами, лицо короля озарила нежность, но вид его воспалённого шрама заставил Чимина вспомнить то, чем он терзался всю ночь, так что его улыбка вмиг стала натянутой. Может, и короля это волновало не меньше? — Доброго вам дня, — кивком поприветствовал он. — И тебе доброго дня. Как спалось? — немного устало спрашивает король. Одет он был куда легче — в кожаную куртку с подкладкой из овчины и вязаную кофту с горловиной, и прохаживался вдоль самой дальней стены склада. Там были развешаны от мала до велика и кинжалы, и ножи, и даже искусной работы небольшие мечи. — Прескверно спалось, — со вздохом отвечает Чимин, зацепившись взглядом лишь за один кинжал, который сразу захотел себе, — то ветер за окном мешал, то непрошенные думы. Никак не мог дождаться утра. — Значит, тренировка на свежем воздухе будет как раз кстати, поможет взбодриться, — подмечает Юнги, решая, что в тяжких думах Чимина был виновен, вероятно, он сам и его откровенность вчера вечером. Спеша сменить тему и не терять даром времени, он разводит руками перед выставленным оружием: — Выбирай, какое приглянется. Чимин ни на мгновение не задумался и сцапал с крючка тот необычный кинжал, как дитя — желанную игрушку. Изящная рукоять, золотая гравировка. Чёрные ножны со схожим золотым узором хранили в себе клинок, от блеска которого глаз было не оторвать. А вкрапления изумрудов и рубинов у его основания, по форме напоминающих капли, искрились в даже таком неярком свете, какой заглядывал в оружейную лишь через распахнутые настежь двери. Кинжал лёг в ладонь просто идеально и свои ожидания оправдал. Король даже усмехнулся ретивости, с которой Чимин сделал свой выбор. — Здесь все кинжалы хороши, ты уверен, что хочешь этот? — Да, — налюбовавшись, Чимин прячет клинок в ножны и с явным нетерпением спрашивает: — Когда мы начнём? — Прямо сейчас… Чимин и ахнуть не успел, как, развернув спиной, король схватил его за горло и крепко прижал к себе. — Вот так на тебя могут напасть в любой момент, а потом… — Он почти ласково обхватывает его голову и несильно, но ощутимо заставляет двинуть ею в сторону: — Одна секунда — и свернут шею. Ты всегда должен быть начеку. — Разве во дворце настолько небезопасно? — натужно сипит Чимин. В груди так и колотило от страха, пусть нападение и было лишь разыграно. — Дворец — самое опасное место во всём королевстве, Чимин. Особенно теперь, после нашей помолвки. Юнги отпустил его и мягко развернул к себе лицом, прихватив пальцами за подбородок. В глазах Чимина стоял испуг, волнение, но Юнги как никогда было нужно, чтобы он понял всю серьёзность их положения, потому ни капли не жалел, что напугал его. — Дело не только в помолвке. Полно и других причин, чтобы тебе всегда быть на стороже. Поэтому с этого дня прячь кинжал под подушку, носи под одеждой, пусть он всегда будет при тебе. Это скоро закончится… Я со всем разберусь, но я не всегда могу оказаться поблизости. Ты должен уметь постоять за себя, чтобы хотя бы выиграть время, пока придёт помощь. — Но, раз так… Может, я просто не буду больше бродить по дворцу? До самой свадьбы запрусь в покоях и лишь по вечерам буду выбираться, чтобы навещать вас, или вы — меня?.. — робко предлагает Чимин. — Какой же из меня боец, в самом деле? Я с кинжалом только танцевать умею… — Скоро я уеду, — с горечью сообщает ему Юнги. И оттого, как медленно гаснет взгляд Чимина от этой новости, в груди всё сжимается. — Через неделю. Утром мне доложили, что на границах дело совсем худо и требуется моё присутствие для принятия стратегических решений прямо на месте, донесения не всегда поступают в срок. Мне нужно будет объехать пограничные территории, и сказать с точностью, когда вернусь, я не могу… Надеюсь, что через неделю с небольшим. Но если всё хуже, чем я думаю, то это может занять больше времени, а ты останешься здесь, и я… Конечно, я приставлю к тебе охрану, но всё же… — А как же приготовления к свадьбе? — хмурится Чимин. — У нас ведь всего месяц! — Мы всё успеем, — заверяет его Юнги. — Церемониймейстер уже получил все необходимые указания. Но всё же мне бы хотелось, чтобы ты проследил за всем лично в моё отсутствие. И всё-таки эта новость очень Чимина огорчила. Всё его приподнятое настроение как рукой сняло, по глазам было видно. — Прости меня… — шепчет король, силясь поймать его взгляд, но Чимин упорно смотрит вниз. — Пойми, это всего неделя-две, не больше! По крайней мере, я очень на это надеюсь… И сделаю всё возможное, чтобы вернуться как можно быстрее, обещаю, и если бы только мог, то отложил бы эту поездку, но я вынужден… — Мой господин, — прерывает эту тираду Чимин, подняв наконец взгляд на него, правда такой, будто он едва сдерживал слёзы. Чимин обвивает ладонями его лицо и прерывисто вздыхает: — В конце концов, пусть это и займёт время, но вы же вернётесь. А я пока строго прослежу за всеми приготовлениями к церемонии и буду ждать вашего возвращения. И со мной всё будет хорошо, не тревожьтесь. Король лишь виновато вздохнул в ответ, огладив его скулу пальцем, перстень на котором горячей щекой ощущался как ледышка. Чимин прекрасно понимал: если он уезжает, значит иного решения нет. Но… Вся решительность, которую он так долго вынашивал, чтобы признаться наконец королю в своей связи с Ширрой, улетучилась. Какой толк сообщать о таком прямо перед отъездом? ''Как бы между прочим'' рассказать о том, что он всё это время был, пусть и никудышным, но шпионом, и что советники были отчасти правы, ограждая своего короля от засланного ширрийца, будет неимоверной глупостью. Время неподходящее, да и королю лишние волнения перед столь важной и трудной поездкой ни к чему. — Ты не заслуживаешь жить в этом аду… — король расценивает по-своему его удручённый вид. — Я не был готов к тому, что ты появишься в моей жизни, а теперь не могу думать, как ты останешься в этом проклятом дворце совсем один. Кланы… я боюсь, что пока меня не будет, они попытаются навредить тебе. Их одержимость насчёт моей женитьбы — это безумие, но с их влиянием трудно тягаться. По крайней мере, сейчас. Выглядело так, словно король нуждался в утешении даже больше него. И как ещё успокоить, Чимин не знал, кроме как нежно поцеловать его. — Значит, не будем растрачивать впустую наше время, — шепчет он, поймав на себе преисполненный ласковости взгляд короля. — Вы должны научить меня, как защищаться, так давайте же начнём урок?

***

Чимин говорил, что с кинжалом умеет лишь танцевать, и был прав. То, как он двигался с клинком в своей руке, как учился освобождаться от захватов, отражать нападение и защищаться — каждое движение его было грациозно и легко, словно он занимался этим всю свою жизнь, был для этого рождён. Он так быстро учился, что Юнги только диву давался! И беззастенчиво любовался, как любуются настоящим произведением искусства. Но всё чаще Чимин забывал о том, ради чего они это делают. Беззаботно смеялся, когда оказывался в тисках, как будто это были объятия, а не захват. В какой-то момент для него это будто превратилось в игру, и правда очередной танец, с которым ему предстояло выступить. Юнги надеялся, что никогда в жизни выступать с таким смертельно опасным танцем Чимину не доведётся. Но тут уж как распорядится жизнь… А жизнь им выпала, что уж таить, — не самая сладкая. — Бей, — рявкает он, но Чимин вновь хихикает, зажатый в его руках с приставленным к горлу незаточенным клинком, и тогда Юнги его встряхивает, сжимая ещё крепче. — Чимин, я не шучу, ударь меня в живот и напади! — Не могу! — фыркает он, даже уже и не пытаясь высвободиться. — Вы слишком сильно сжимаете, мне не вывернуться! — А ты уж постарайся! По-твоему, настоящий убийца тебя издалека душить будет?! — Юнги почти срывается на крик. — Ну же! Чимин совсем не придавал сегодняшней тренировке никакой серьёзности. Уже почти неделю они каждый день уделяли урокам владения кинжалом и стрельбе из лука по несколько часов в день — самых долгожданных часов для Юнги, когда они выезжали в лес и оставались по-настоящему одни. Но сегодня Чимин был прямо сам не свой — постоянно отвлекался, забывался, заигрывал. А ведь это может стоить ему жизни! Юнги разозлился дальше некуда, и сжал его уже без шуток опасно, сдавил горло локтем и зашипел на ухо: — Бей или задохнёшься. Долгие мгновения Чимин бездействовал, застыл испуганным зайцем и не шевелился даже. Только дышал натужно и сипло. — Я не играю с тобой. И не отпущу. Бей! От неожиданности Юнги аж закашлял, когда в живот ему и правда прилетел мощный удар локтем. Руки тут же упустили свою жертву, и не теряя времени, Чимин со всей силы толкнул и сбил его с ног, поднырнув снизу. Юнги упал в сугроб, но не успел вскочить, как Чимин оседлал его, взметая в воздух клубы сыпучего снега, и приставил кинжал к горлу. — Так-то лучше! — не скрывает Юнги своего восхищения. Вот уж застал врасплох! И это правда было достойно похвал, но в чужих глазах никакого ликования от победы не было и в помине — Чимин был напуган и зол, и слишком сильно давил ножом на его глотку. Юнги поспешил взять его за руки и отвести орудие от своей шеи. Пусть и тупое, но всё равно могло порезать. — Спокойно, всё хорошо, ты отлично показал себя, Чимин… — И чуть не задохнулся! — дышит он загнанно, нервно облизывая красные от мороза губы. — Будь это настоящее нападение, так бы и было. Прости, но я хочу быть уверен, что ты сможешь за себя постоять. — Я уже освоил всё, чему вы меня научили! — Но я должен был убедиться! Я должен уехать, но как я могу, зная, что ты не сможешь себя защитить?! А ты всё веселишься! Тебе будто бы всё равно, что твоей жизни грозит смертельная опасность! — Мне не всё равно! — слёзно выкрикивает Чимин, и в тот же миг слабеет, повторяя уже еле слышно: — Мне не всё равно… Впервые между ними возникла столь пылкая ссора. Но она не длится долго. В конце концов, Чимин сдаётся, опустив голову Юнги на грудь, и, сразу же обнятый, ложится прямо на него. — Прости, что напугал тебя… — со всей искренностью произносит Юнги, коснувшись его волос поцелуем. Чимин не отвечает. Но по его томному вздоху и так стало ясно — он прощён, конечно. Пролетали долгие мгновения в этой тишине, пока они валялись в сугробе и тяжело дышали в унисон. Ни птиц, ни шороха ветра, даже самого лёгкого его дуновения не было слышно. Всё вокруг погрузилось в зимнюю спячку. Юнги никогда бы не признался, как сильно и мучительно позавидовал вдруг лесным зверям, что отложили все свои заботы до весны. Птицам, покинувшим Кель ради южного солнца. Жизнь этих существ не наполнена ничем, кроме того, чтобы плодиться и добывать себе пропитание. Ни интриг, ни сплетен, ни заговоров, ни предателей, никакой ответственности, кроме как за собственную стаю и потомство. Ничего, что отравляло бы их души и существование. Счастливые… Правда, стоило только Чимину с лаской взглянуть на него, и это вмиг развеяло ту жалкую скупую зависть, что поймала в капкан его душу. Он не один. У него есть Чимин. Его избранный, его любовь, смысл его жизни. Этого больше, чем достаточно, чтобы тоже быть счастливым. — Всё ещё не хочешь потренироваться с мечом? — спрашивает его Юнги, не сдерживая порыва стереть капли растаявших снежинок с его щёк. — Кинжал мне больше по душе, да и меч под подушку не спрячешь, — кривовато улыбается Чимин. — Так что я бы лучше поучился увереннее владеть кинжалом. — Ладно, — Юнги легко соглашается. — Тогда покажу ещё пару приёмов, а после поедем в лес и займёмся стрельбой из лука. Если… — …выезжаешь в лес, без лука и стрел туда ни ногой, — закатывает глаза Чимин, повторяя заученное до зубовного скрежета наставление. — Вообще-то, я хотел сказать — если голоден, то можем пообедать или прихватить что-нибудь с собой? — фыркает Юнги, щёлкнув его по красному носу. — Но я рад, что ты так хорошо выучил это правило. — Тогда я бы с удовольствием поел на природе, если и вы не против. А насчёт этого правила, — Чимин мотает головой с саркастичным смешком, — не думаю, что в здравом уме и без крайних на то обстоятельств я хоть когда-нибудь сунусь в кишащий голодными волками лес совершенно один. Я, честно сказать, так привык ко дворцу, что уже и выходить никуда не хочется. Разве только с вами. — Оно и видно, — наигранно вздыхает Юнги, вновь огладив его щеку, — солнце совсем о тебе позабыло. Кожа бледная, как будто ты родился северянином. — И это меня совсем не красит, знаю… — Ты что это, усомнился в своей красоте? — поддевает Юнги, и Чимин хмыкает заносчиво, мотнув головой и заставляя чёрные волосы водопадом заструиться по его плечам, укутанным в мех. — Не хочу показаться горделивым, но слухи о моей красоте служили поводом для сплетен многих придворных в Ширре, — говорит он, вздёрнув подбородок, — и я ни капли в себе не сомневаюсь! Просто… не так уж важно, что говорят люди или что мне самому кажется красивым. Важно лишь, как на меня смотрите вы, мой господин. А судя по вашим словам, бледность мне не к лицу. Юнги отводит выбившиеся из его высокого хвоста локоны, открывая вид на румяное лицо, на глаза, сияющие ярче купающихся в солнце снежинок. — Ты красивый, — с любовью шепчет он. — Поцелованный солнцем или нет, твой лик — прекраснейшее из земных творений. Для меня ты всегда будешь цветущей Розой, моим лучом света в непроглядной тьме и пустоте этой бренной жизни. Никогда об этом не забывай. Сразу растеряв всю свою горделивость, Чимин спрятал пылающие щёки на его груди, и Юнги тихо засмеялся, оставляя очередной поцелуй на его макушке. — Я уже и представить не могу своей жизни без тебя. Без твоей улыбки, смеха и голоса, без твоих неземных глаз… — тихим шёпотом продолжает он. — Обрести тебя было подобно прозрению, и потерять тебя было бы похоже на возвращение в вечную тьму. Если это когда-нибудь случится, или если ты сам захочешь меня оставить, я… — Не случится, — обрывает Чимин, подняв голову. — И не захочу. Никогда. — Ты так уверен?.. — с печальной улыбкой Юнги выгибает бровь, но Чимин в ответ решительно кивает. — Не забывай, что до свадьбы у тебя есть время передумать… — Возможно, это прозвучит жалко, — перебивает его Чимин, вдруг поникнув, — но я ведь никогда не думал, что кто-то и правда меня полюбит… Всю свою жизнь только и делал, что учился, чтобы после посвятить себя службе при дворе. И что бы меня ждало дальше — не имею ни малейшего представления. А здесь… Он вздыхает, не скрывая счастливой улыбки на полных губах, которой Юнги не в силах противиться и отвечает такой же. — Здесь у меня есть важная должность, — продолжает он. — Я могу учиться и учить, и даже могу написать собственную книгу, а могу не делать ничего, но всё равно — здесь я хоть чего-то стою, как человек. У меня есть свобода, так великодушно подаренная вами. Есть вы и ваша любовь, что для меня ценнее всего на свете! От всего этого мне немного страшно и… непонятно. Я боюсь оплошать, потому иногда веду себя осторожно или неуместно в вашем присутствии. Ведь в вопросах любви у меня нет ни опыта, ни знаний толком. Я всё ещё смущаюсь от ваших комплиментов моей красоте, хотя никогда не смущался раньше. Потому что ваши слова стоят тысячи чужих, и в них я верю всем сердцем. — Ты не один, — томно вздыхает Юнги, — я такой же. Просто капельку смелее. — Может, тогда поделитесь этой смелостью со своим избранным, Ваше Величество? — заигрывающе просит Чимин. Да ему даже не нужно просить о таком! Поцеловать Чимина — мысль, которая у Юнги в голове поселилась уже давно и мучила теперь днями и ночами. Так что он в то же мгновение рывком притягивает его к себе и прижимается к губам. — С превеликим удовольствием… — шепчет он в поцелуй.

***

Стол, как и всегда, был полон вкуснейших блюд. От количества закусок глаза просто разбегались, а от одного лишь аромата тушёного в винной подливе мяса живот попросту сводило в предвкушении. Хотя, не столько аромат был тому причиной, сколько изнурительные тренировки с утра до ночи. После занятий с кинжалом они выехали в лес, чтобы поупражняться в стрельбе и ориентированию на местности. А потом долго катались вокруг озера и, осев у излюбленного местечка с поваленным деревом, пообедали тем, что королю удалось прихватить с кухни — хлебом с сыром и тем самым согревающим напитком, две бутылки которого были предусмотрено завернуты в плед. Тихая безветренная погода так и манила задержаться в лесу подольше. Озеро своей белой гладью напомнило об обещании короля научить кататься на льду, как делали те умельцы на празднике Нгава Кхаили. Чимин невзначай упомянул об этом, и король пообещал вновь, как только всё уляжется, приехать сюда именно ради этого. — Уж кому, а тебе научиться будет проще простого, с твоей-то ловкостью и талантом, — тепло улыбнулся король. — Да и я ни за что не упущу возможность полюбоваться твоим танцем на льду… Возвращались они уже глубоким вечером. Кони несли их через лес, безошибочно угадывая дорогу домой, луна ярко освещала путь. Но Чимин никогда не чувствовал себя настолько противоречиво — в опасности и безопасно в то же время. Зная, что в этой темноте на них в любой миг могли напасть дикие звери или разбойники, или тропа могла потеряться в ночи и они бы заблудились, рядом с королём он чувствовал себя как под крылом. Король этот лес знал как свои пять пальцев, а лошади мчали так быстро, что ни один волк бы не догнал! Они, конечно же, без происшествий добрались до дворца. Но в пути Чимин никак не мог отделаться от мысли, что истинная сущность его альфы ярче всего засияла именно сейчас — вдали ото всех подданных и роскоши, в лесу, где его острый взгляд выискивал любой намёк на опасность, напряжённые плечи говорили о готовности дать бой в любую секунду, а исходящая от него сила опасного хищника доводила до дрожи… Он был не менее опасен, чем любой из обитающих здесь зверей. Он владел этой землёй, этим лесом, и не просто на словах. Это чувствовалось сердцем. Словно он был частью этих мест, их воплощением… Настоящий альфа-правитель. И Чимин никогда бы не подумал, что эти мысли так сильно разожгут в нём вожделение. Такое сильное, какого он ещё не испытывал. Мгновенное наваждение, во время которого он с благоговением осознал, что сильнейший альфа этой земли отныне и навсегда принадлежит лишь ему и никому другому! И никому больше не доведётся видеть этого альфу в его обнажённом великолепии и беззащитности, никто больше не разделит ложе с ним, никто не будет так близок… Никто, кроме него. Это наваждение чуть не сыграло злую шутку — Чимин так засмотрелся на чарующий лик короля, что упустил из виду ветку, которая была едва выше его лба! Он лишь задел её своим высоким хвостом, а мог и голову расшибить… — Чем так опечалена моя дивная Роза, м? — касается его руки король, по-своему восприняв его молчание. Чимин вынырнул из пленительных воспоминаний в настоящее. Ужин, свечи, вкуснейшие блюда. Жаль только, что каягым уже которую неделю стоял без дела в углу. — На тебе лица нет… — Сегодня был замечательный день, мой господин, — шепчет Чимин, развернув чужую ладонь так, чтобы переплести пальцы. Отголоски благоговения перед королём всё ещё мерно тлели в его груди. — Но меня охватывает ужасная тоска, стоит только вспомнить о вашем отъезде. Просто ужасная… — Ещё есть время, не тоскуй по мне раньше срока, — в который раз пытается утешить его король. Насытившись достаточно, чтобы отложить приборы и лечь на подушки, Юнги потянул его, такого уязвимо нежного и уже разморенного вином, к себе. Они легли прямо там, на обогреваемом деревянном полу. Чимин, обнятый со спины, чувствовал себя настолько хорошо и тепло, насколько только было возможно в этот самый момент. Но Юнги, утянув его в свои объятия, преследовал немного иную цель. — Я тоже совсем не рад этой поездке, — начинает он издалека, заставляя себя не отвлекаться на столь манящую тонкую талию под своей ладонью. — Моё желание остаться настолько велико, что я каждую минуту пытаюсь придумать способ быть и там, с моими воинами, и здесь, с тобой. Но это невозможно, положение дел на границах может сулить проблемы, от которых я хочу оградить нас в будущем. И лучше сделать это до свадьбы. Поэтому… Он вздыхает Чимину в макушку и прижимает к себе теснее. Была не была… — Поэтому до отъезда я должен кое-что тебе рассказать. Это ловушка. Объятия короля в то же мгновение обрели иной смысл: его руки не обнимали, а удерживали. Теперь от правды, что он так упорно пытался открыть, не отвертеться, со всей ясностью осознал Чимин… Но к чему уже сокрушаться об этом? Он свой выбор сделал, решение принял ещё несколько дней назад. Пожалуй, теперь он без опаски мог принять все тайны, что захочет поведать ему король? Так ведь?.. — Я был немного… нечестен, — тем временем продолжает тот. — В чём же вы были со мной нечестны? — сдавшись, тихо спрашивает Чимин. Помня то, как упорно Чимин старался обойти тему признаний, Юнги долго раздумывал, прежде чем решиться на эту откровенность. И по крайней мере сейчас Чимин уж точно не смог бы навредить себе в попытке его отвлечь. — История о смерти моей матери и младшего брата. Я рассказал тебе то, что известно всем, но… всё было не совсем так. Десятки вопросов тут же заполонили голову. Но Чимин молчал, не прося, но и не мешая ему продолжить. Пусть рассказывает, что хочет, раз так настаивает. Хотя Чимин бы предпочёл сначала поставить точку в истории с письмами и лишь потом, когда во всём признается и раскается, надеяться на то, что восстановит доверие. В конце концов, своим принуждением король делал хуже лишь себе… Больнее будет лишь ему, когда узнает, что открывал сердце изменнику. — Кель находится под властью нашей династии уже много столетий, — вздыхает Юнги, решая начать издалека. — Быть может, ты и сам уже изучил историю наших королей? Ты столько времени проводишь в библиотеке… — Пока я сосредоточился лишь на традициях Кели, — качает Чимин головой. — О правящей династии знаю только самое основное. — Есть одно-единственное правило, когда другие кланы имеют право претендовать на трон: если род Мин прервётся. Первый на очереди — клан Ким, как самый сильный из нынешних. За ним, если клан Ким откажется от короны или ослабит позиции, это право наследуют другие. Правда, такого за всю историю Кели ещё никогда не случалось. Но случится, договаривает мысленно Чимин. — После сражения с братьями и скоропостижной смерти нашего отца, от некогда сильнейшей династии остались только я, наша мать — Мин Мира́, и младший из братьев — Юнгук. Но, несмотря на ослабление верности и жажду власти, кланы побоялись захватить престол, убив нас. Правящая династия — священна, и это не просто слова: никто из кланов не смеет даже пальцем тронуть нас, кроме членов семьи, это закон. Проливший королевскую кровь будет проклят, таково поверье, но ещё весомей — будет жестоко казнён. Мы можем убить друг друга, но любой за чертой семьи будет считаться преступником. Потому что нарушение этого закона положило бы начало войне между кланами за право доказать свою силу и занять престол, и королевство погрузилось бы в невообразимый хаос. — И всё же нам придётся нелегко, — с горечью признаёт Чимин, — кланы… — Ничего они не сделают, — со странной усмешкой произносит король. — Мне ведомо то, что перевернёт тут всё с ног на голову после обряда Воссоединения. И ты узнаешь об этом, когда будет можно. А пока просто доверься мне. Ничто не сможет помешать мне связать свою жизнь с тобой. Если ты, конечно… — Не передумал и не собираюсь, — заверяет его Чимин, кажется, уже в тысячный раз. — Почему вы так сомневаетесь во мне? Чимин чувствует тепло на шее от его шумного вздоха. — Потому что это ты, а я — Проклятый король? Потому что ты мог бы выбрать настоящую свободу, и я дал бы её тебе. Дал бы всё, что бы ты ни попросил. Даже то, чего я бы не хотел всем сердцем… Но ты выбрал меня и жизнь здесь, в таком же, как и я, проклятом дворце, среди всех этих крыс и змей, окружающих меня. И ты до сих пор не передумал. Потому и сомневаюсь… боюсь, как бы ты однажды не пожалел о своём решении. — Да, не передумал, потому что… — Чимин разворачивается, и в объятиях короля, глядя глаза в глаза, со всей искренностью шепчет: — Потому что полюбил вас. И не смог бы жить, зная, что обрёк вас на одиночество. Моя свобода — рядом с вами, а другой мне и не надо. Тот поцелуй, которым он награждает Юнги вслед за признанием, был в сотню раз слаще вина и в тысячу опьяняюще. Он подобен прикосновению лепестка, соловьиной песне, расцвету весны… И, если бы мог, Юнги просто отдался этому, позабыв обо всём на свете. Просто провёл этот тихий вечер, целуясь и наслаждаясь этими ласками. Но он не мог. Потому отстраняется первым и тихо смеётся: — Более умелого способа отвлечь меня определённо не существует. — Я стараюсь, — отшучивается Чимин. — Молю, дай мне закончить… Чимин ловит себя на мысли, что с удовольствием бы закончил на этом, но всё же покорно кивает. — Так на чём я остановился? Ах да, — усмехается король, — кланы нас не убили. Не посмели. Но наша власть была как никогда слаба, одна лишь семья Квон оставалась верна. Кланы, хоть и почитали закон о неприкосновенности, собирались устроить мне засаду со скоропостижной смертью, выдав это за несчастный случай, а Юнгука — усадить на трон и мать сделать его регентом. Так они бы управляли ими обоими, как куклами, и прибрали наконец власть к своим рукам. Но генерал Квон рассказал мне об их сговоре. Тогда мы с ним и придумали план, как не дать этому случиться. — Тот пожар, в котором они погибли?.. — шёпотом высказывает Чимин свою догадку. — Был представлением, — подтверждает король. — Мы организовали их побег, так что я не оставил чиновникам иного выбора, кроме как признать меня королём. Они жаждут власти в равной степени с тем, как хотят сохранить Кель нетронутой для самих себя. Править страной, обращённой в пепел в войне за престол, согласись, вряд ли кому нужно? Я — их самое большое проклятие и спасение в то же время. И пока на троне остаётся клан Мин, будет мир внутри Кели. Сейчас кланам проще дождаться моей смерти или женить на ком-то из своих дочерей, но не убить. — Но… но где же тогда сейчас ваша семья? — спрашивает Чимин со взглядом, горящим теперь искренним интересом. — Я спрятал их достаточно хорошо, чтобы они жили в безопасности долгие годы, — с тоскливой улыбкой отвечает король. — Юнгук рос вдали от дворца и всех этих интриг, становился крепким и сильным альфой, а я тем временем сменил всех слуг и придворных, что служили здесь ещё при нашем отце. Но ни дня не прошло, чтобы я по ним не тосковал… И наконец, когда здесь стало достаточно спокойно, чтобы они могли вернуться, я привёз их обратно. — Они сейчас во дворце?! — восклицает Чимин. Мог ли он их видеть? Как они выглядят? Он припоминает лица всех, кого когда-либо встречал здесь, в попытках уловить в них знакомые черты, но… — Не буду томить, — улыбнувшись краем губ, вздыхает король. — С моей матерью ты был знаком. Чимин, разинув рот в изумлении, замотал головой. Но было в улыбке короля что-то такое… От неё повеяло ужасной тоской. Уже сердцем чувствуя неутешительный ответ, Чимин нерешительно спрашивает: — А почему… был знаком? Вздохнув, король отвёл взгляд. Лицо его помрачнело. — В наш первый вечер ты играл мне на каягыме, а она сидела рядом с тобой… Как и я, она улыбалась и с благоговением слушала твои песни. Она никогда не улыбалась после побега, никогда, а ты подарил ей улыбку… Чон Гымджа — новое имя, с которым она жила здесь. И с ним умерла две недели назад. Быть не может… Те дни, когда король не желал никого видеть, и удручающей тишиной по дворцу бродил дух скорби, и каягым, одиноко пылившийся в углу всё это время… Лишь теперь это обрело наконец смысл. — Мой господин… — едва сдерживая дрожь, Чимин прижал к губам ладонь, сам не зная даже, что хотел сказать. Не знал, чем можно облегчить столь ужасную боль… — Я даже не мог похоронить её с подобающими почестями, — сбивчиво шепчет Юнги и со стыдом прикрывает рукавом глаза, в которых Чимин успевает заметить предательский блеск. — С того дня, как я убил братьев, она и онемела. От горя. Я виноват… — Нет, не вы виноваты… — Знаешь, что она сказала тогда? Перед сражением… Она пыталась вразумить нас, собрала всех и сказала: «Вы — братья, вы одной крови, разве вы забыли об этом?! Не убивать вы должны друг друга, а быть опорой, силой! Будьте выше безумия вашего отца и откажитесь от битвы! Потому что король, заслуживший трон кровью собственной семьи, навеки будет проклят!» Но братьев её слова не проняли, и от поединка они не отказались. И тогда она увела меня и сказала лишь мне одному: «Выживи. Ради блага своего будущего народа, выживи. Сражайся до конца, не бойся пролить кровь братьев. Они тебе отныне чужие. И нет у них ни души, ни сердца, ни разума, раз решили слепо подчиниться воле отца. Бездушной, бессердечной и пустоголовой игрушкой в руках советников и кланов — вот, кем станет любой из них на троне. Но не ты. Ты, мой сын, им не подчинишься, и ты единственный заслуживаешь корону Кели. Сражайся и выживи. Моё благословение с тобой.» После этого я вышел на площадь, а потом меня поглотили бой и кровь. Она сказала выжить, и я выжил, но какой ценой?.. — Но она ведь была права, — уверяет Чимин, едва сдерживая горький ком слёз, мешающий говорить. — Она была права, и трудно представить, что сталось бы с Келью, встань на ваше место кто-то другой! Кель ещё никогда не была настолько богата и велика, как сейчас, и что бы там кто ни говорил, это лишь ваша заслуга! Она сама благословила вас, так в чём же вы себя вините? — Я хотел сделать всё, что было в моих силах, чтобы оправдать её ожидания, — соглашается Юнги. — И, как мог, старался оградить её дальнейшую жизнь от всех прочих горестей. Но я виноват… Я не мог быть рядом, чтобы помочь вовремя… В какой-то момент я совсем погряз в делах королевства, пропал почти на год. В тот день, когда я приехал навестить их и заодно объехать деревню, в которой они тогда жили, я наткнулся на банду работорговцев. И Юнгука в одной из их клеток. Помнишь, когда меня ранили наёмники в лесу? Чимин осторожно кивает. Такое захочешь — не забудешь… — Мы ведь рванули туда, потому что дошёл слух, что банду видели в тех местах. Я поклялся Юнгуку и матери зарезать каждого из этих чертей собственными руками. В те дни она болела, я уже понимал, что недолог её час, и хотел наконец исполнить свою клятву. Я виноват, Чимин… В том, что поддался слепой мести и чуть не погиб, и заставил её пережить ещё один удар. Может, если бы не это, она… — Быть может, так совпало? — пытается Чимин. — Нам не ведомы чужие судьбы… — Как и не ведомо, что было бы, будь я мудрее? Будь я терпеливее, и если бы не понёсся сломя голову прямо в западню? — Вам бы устроили другую. Мне до сих пор, бывает, снится это… — выдыхает Чимин признание. — Стрела, торчащая из вашего живота. Запах крови, нить с иглой, которыми лекарь зашивал вашу рану. Снится, как я вслушиваюсь в ваше дыхание, и вдруг перестаю его слышать, и зову на помощь, потому что понимаю, что смерть забрала вас у меня… Это вы чувствуете, боясь меня потерять? — Чимин пытливо заглядывает в его глаза. — Я чувствую так же само. Вот здесь… — прикладывает он к груди руку, — здесь пусто и больно становится от воспоминаний о том дне. И о мыслях, что это когда-нибудь может повториться. Но мы не знаем даже, будем ли живы завтрашним утром, проснёмся или нет? Жить страхом и виной — это впустую тратить время, отведённое нам на счастье и любовь. Не вините себя, мой господин… Просто больше не давайте мести и ярости затмить образ любящих вас людей в вашем сердце. Вот и вся мудрость. Он жмурится, когда король обвивает его руку, сжатую в кулак на груди, и касается тёплыми губами его лба, нежно целуя. — Вот и вся мудрость… — тихо повторяет за ним король. — Порой я забываю, что с самого начала меня привлекли в тебе мудрые не по годам речи. Подобно схлынувшей волне, рассказанная королём история оставила после себя лишь пену воспоминаний и уже стихающий шум размышлений. Чимин пытался вспомнить лицо музыкантши, незримой тенью игравшей для них столько вечеров… И не мог. Её глаза всегда были прикрыты, седые волосы убраны в пучок, а серые одежды не имели ни капли красок, никаких украшений. Ничего, что могло бы выдать в ней власть имущую женщину, жену бывшего и мать нынешнего королей Севера. — Мин Мира… Она была поистине талантливой и сильной женщиной, — тихо произносит Чимин, утерев выступившие слёзы краем рукава. — И невероятно мудрой матерью, вырастившей самого могущественного короля Кели. Пусть её душа найдёт покой в мире ином. — Обязательно найдёт. — Юнги вздыхает рвано, даёт пролиться скупым слезам. — Она как никто другой это заслужила. Не желая нарушать вновь возникшую тишину, позволяя печали уйти со слезами, Чимин силился вспомнить что-то ещё о Гымдже, но в памяти её лицо было словно покрыто дымкой. Нельзя сказать, похож ли король на неё хоть чем-то, ведь ни её глаз Чимин не запомнил, не слышал и голоса, и от этого желание вспомнить хоть что-то только больше разжигалось. Её руки… Длинные тонкие пальцы настоящего музыканта, так умело перебирающие струны каягыма. Точь в точь как у короля! От найденного сходства на душе вдруг даже теплее стало. — А ваш младший брат? — спрашивает Чимин спустя время. Он надеялся, что эта история будет с более счастливым концом. Но всё же сомневался, спрашивая о нём. — Теперь его зовут Чон Чонгук, — отвечает король, и, судя по его голосу, надежды Чимина оправдались. — По приезде во дворец он пополнил ряды гвардейцев, несмотря на все мои уговоры оставить это опасное поприще. Вряд ли тебе довелось с ним встречаться, — хмыкает король. — Быть может, он и попадался тебе на глаза, но ты бы не нашёл между нами сходства. Но я вас обязательно представлю друг другу перед отъездом. Именно поэтому я и рассказал тебе эту историю — я намерен приставить его к тебе личным стражем. Только ему я могу доверить твою защиту, пока меня не будет. Он уж точно не предаст меня. — О… Что же, буду с нетерпением ждать знакомства, — Чимин воодушевлённо кивает, на что король отчего-то сразу грустнеет. — Долго ждать не придётся… Всё готово к отъезду, послезавтра я уеду. Так что на свой пост Чонгук заступит уже с завтрашнего дня. Чимин вновь кивает, немного оглушёный этой новостью. Нет, он, безусловно, помнил о скором отъезде, но… Уже так скоро? Он пытается не выдать свою печаль и отвлекает себя мыслью об этом тайнственном брате короля. Так ли уж они непохожи? — Ему восемнадцать. — Как настоящий старший брат, король неодобрительно цыкает и возмущается: — Вся жизнь ещё впереди, а он как оголтелый всё рвётся в бой, лезет на рожон, даже, вот, на границы со мной напрашивается. Неугомонный… Нет уж, пусть лучше приглядывает за тобой. — Кто за кем ещё будет приглядывать, — фыркает Чимин. — Вы так хорошо обучили меня владению кинжалом, что я чувствую себя даже… опасным. — Опасным? — открыто усмехается Юнги. — Ты опасен разве что своей красотой и добротой, Чимин. И против настоящего тренированного убийцы ты бы выглядел как младенец с зубочисткой. — Но даже зубочисткой можно выколоть глаз, — поддевает Чимин, и в ответ получает ещё одну снисходительную усмешку. — И то верно.

***

Чимину плохо. И больно. Тоскливо. Всю неделю король своим присутствием заполнял почти каждый час его жизни, и это стало таким привычным, что спать теперь одному в своей постели, в своих покоях ощущалось до странного пусто. А перед самым отбытием короля и вовсе невозможно было выловить его из суеты со сборами в это далёкое и долгое путешествие. Обидно. Лишь раз за весь день перед отъездом король пришёл к нему в покои лично, чтобы познакомить со своим братом. Зная, что этот юноша — кровный брат короля, Чимин не мог не всматриваться в его черты, невольно сравнивая. Но губы совершенно иной формы, тонкие, будто бантиком, иная форма носа, и глаза по-детски большие и любопытные, как у оленёнка, в отличие от хищного прищура глаз самого короля. Чимин понял, что тоже является изучаемым Чон Чонгуком, и открыто улыбнулся ему, сглаживая неловкость и наблюдая за ответной учтивой улыбкой. Но, к своему удивлению, и в улыбке никакого сходства между ними так и не нашёл. От принца в нём чувствовалась лишь стать и гордость, с которой он сдержанно поклонился при встрече. Вот и всё. Король оставил брату все указания по охране, и хотя в лице Чон Чонгука не было ни капли внимания, Чимин отчего-то в его надёжности не сомневался. — Не волнуйся так, — впервые за встречу он наконец подал голос, который тоже был ни разу не схож с голосом короля. — Ты увидишь своего драгоценного омегу в целости и сохранности, даю слово. С его головы и волос не упадёт. — Не забывай о почтении к нему хотя бы при чужих, оболтус… — ворчит Юнги, и Чимин хихикает оттого, как тот едва держится, чтобы не отвесить младшему брату подзатыльник. — А то выдашь себя, а мне потом ни в чём не повинных свидетелей убивать. Чонгук закатывает глаза, уверяя вновь, что всё будет хорошо, и вместе они оставляют Чимина, чтобы вернуться к своим делам. После обеда король прислал Ёнджуна с приглашением на ужин. Прощальный ужин перед поездкой… И на этот раз ожидание было худшей из пыток, так что Чимин начал собираться едва ли не сразу после приглашения. Он долго принимал ванну и расчёсывал влажные волосы с каплями розового масла. Растирал им же распаренную кожу, наслаждаясь тем, как она, впитав в себя эликсир, стала нежнее самого дорого шёлка. В шкафу придирчиво отобрал самое красивое своё платье: молочно-белое с цветами и птицами, вышитыми золотом, к нему в тон — туфли и широкий пояс, окроплённый драгоценностями. Тэхён заплёл ему несколько необычных мелких кос с золотыми нитями и бусинами. А в завершение Чимин надел длинные золотые серьги, на которые король однажды вскользь обратил внимание. Он ведь так любит, когда Чимин носит много золота, и это его желание он с удовольствием исполнит в этот вечер. Перед зеркалом он не мог глаз от себя отвести. Несмотря на бледность кожи, всё это волнение и предвкушение заставили его лицо засиять так, как не смогли бы это сделать ни одни краски: оно светилось счастьем и влюблённостью. Взгляд горел, щёки покрыл яркий румянец. Перед уходом он лишь мазнул по губам каплей персикового масла и легонько провёл угольным карандашом тень в уголках глаз, усилив их голубой цвет. Этого было достаточно, чтобы сказать со всей критичностью: он неотразим. Этого и добивался.

***

В королевских покоях было привычно тихо и ни души, слуги стояли лишь снаружи у дверей. Чимин сразу направился к обеденной, идя на зов ароматных блюд на пышно накрытом столе. Но при всём желании аппетит от вкусных запахов не разыгрался, это всё же был прощальный ужин… Раз за разом возвращаясь к этой мысли, Чимин всё больше печалился. Короля в обеденной он, что необычно, не встретил. Потоптавшись на месте, Чимин решил заглянуть в его спальню, и не прогадал: король сидел за столом, сгорбившись над чем-то в окружении множества свечей и замысловатых ювелирных инструментов. Он был так увлечён… Даже жаль было тревожить его и отвлекать. Ещё ни разу Чимину не удавалось застать его за любимым делом, а он ведь, со слов лекаря Чона, был в этом очень искусен. И всё же Чимин тихо подкрадывается сзади и невесомо обнимает его за шею. — Ты здесь, — ничуть не испугавшись, оборачивается к нему король и счастливо улыбается. Ах, как долго ещё он не увидит этой улыбки… — Я как раз закончил. — Что же? — любопытствует Чимин, заглядывая за его голову. — Смотри. — Юнги подхватывает со стола кольцо и подносит к огоньку свечи. Он мастерил его вот уже две недели к ряду и всё грезил о том, как оно красиво будет смотреться на миниатюрном пальце Чимина. Массивный серебряный перстень с гербом Кели в виде волчьей головы и с сапфировыми глазами трудно будет не заметить разве что только слепцу. Этот перстень — знак. Метка для всех, кто посмеет покуситься на носящего его — на близкого человека самого короля. — Как красиво… — невольно вздыхает Чимин. Юнги тянет его за левую руку, заставляя разомкнуть объятие, и окольцовывает его безымянный палец, запечатывая поцелуем на ледяном металле обещание — обязательно вернуться. И любить. До скончания веков. — Оно для меня? — хлопает глазами Чимин, прижав к груди руку. — А здесь есть кто-то ещё, достойный столь ценного подарка? — усмехается Юнги ему. — Или кто-то, кого я люблю так же сильно и беззаветно, чтобы одарить королевским знаком? — Мой господин… — Это не просто подарок, а оберег. Взяв крепко за руку, глядя в его такие же сапфировые, как у волка, глаза, Юнги поднялся из-за стола и притянул его к себе. Как же мучительно было осознавать, что впереди их ждёт расставание на долгие-долгие дни. Так мучительно… Но он заставил себя улыбнуться. — Это кольцо — мой королевский знак на тебе. Береги его, никогда не снимай, даже на ночь. По крайней мере, до моего приезда. Это знак, что ты — мой, и любой, кто прикоснётся к тебе хоть пальцем без твоей воли, подпишет себе смертный приговор. Чимин гулко сглатывает, завороженно разглядывая символ принадлежности королю на своей руке. Подносит руку к свече — и глаза волка отражают её свет и переливаются ледяным огнём. — Нравится? — тихо, почти неуверенно спрашивает король, приобняв его за плечи. Чимину слов не хватало описать, насколько он был поражён таким щедрым, бесценным подарком. Всё, что он смог, это прошептать: «Оно прекрасно…» и вильнуть головой, чтобы подарить королю благодарный поцелуй. Стон, почти неслышный, сорвался с чужих губ, и Чимин заметить не успел, как невинность обратилась в страсть, как сухие горячие губы всё неистовее впивались в его собственные, как объятие превратилось в ласки, томительные и сжигающие в своём яростном огне… Оборвалось всё так же внезапно, как и разожглось. — Голоден? — будто и не было ничего, спрашивает его король. Но для Чимина было слишком очевидно, каких усилий ему стоило остановиться. — Что?.. — Ах, неужто я настолько вскружил тебе голову простым поцелуем? — Юнги смеётся, огладив смущённого Чимина по щеке, пылающей и такой маняще розовой, что вдруг захотелось за неё укусить. Но вряд ли Чимин поймёт этот порыв… — Я спросил, голоден ли ты? Ужин уже нас заждался, но, надеюсь, ещё не остыл. Не дожидаясь ответа, Юнги взял его под руку и неспеша повёл в обеденную. Этот вечер совсем не хотелось торопить… Время нельзя заставить остановиться, но казалось, что если убрать всякую спешку и наслаждаться каждым проведённым вместе мгновением, то вдруг оно сжалится и хотя бы замедлит свой ход? — Выпей, — почти полную чашу вина Юнги пододвигает к нему и ловит его взгляд. — До дна. — Тогда я опьянею, — с виноватой улыбкой качает Чимин головой. — Что в этом дурного? — Юнги наливает себе столько же. — Пожалуйста, выпей до дна. Для меня. И со вздохом Чимин всё же подносит чашу к губам. — Разве только ради вас… Юнги сразу же подвинул к нему тарелку с ломтиками сушеного мяса со специями. Чуть морщась, Чимин торопливо закинул в рот закуску и отломил кусочек уже едва тёплой лепёшки. — Как прошли сборы? — Всё готово. Завтра утром отправляемся в путь. Юнги неторопливо ел блюдо из дичи с подливой из грибов, пристально наблюдая за тем, как Чимин без особого аппетита бултыхал ложкой в своём супе. А потом, не съев и пары ложек, шумно вздохнул, отставил его и попробовал запечённое с яблоками мясо. Но и это ему не пришлось по вкусу, и тогда он рассеянно потянулся к кубку, долго вглядывался в его пустоту и вновь вздохнул. Чимин так старался, так наряжался для него… Юнги это прекрасно заметил. Но каких сил ему стоило задвинуть подальше свою печаль и во всей красе прийти на этот ужин? Надел платье его любимого цвета, много золота, как он любит… Он прекрасен в радости, но и в печали его томилась невыносимая красота. Юнги уже знал, о чём будет вспоминать днями и ночами — о печали на его лице. Чтобы скорее вернуться и стереть эту печаль поцелуем, получив в награду счастливую улыбку. Но сейчас… — Чимин. — М? — рассеянно откликается он. — Просто забудь ненадолго о завтрашнем дне и наслаждайся вечером, — просит Юнги. Кивнув, Чимин пытается улыбнуться ему в ответ, но выходит плохо. Как бы ни хотелось забыть об этом, но молчание между ними говорило за себя само. — Насколько рано? — погодя, всё же спрашивает Чимин шёпотом, чем заставляет Юнги скорбно отвести взгляд. — Достаточно, чтобы выехать из города без лишнего шума. Будет ещё затемно. — О… — Чимин поник ещё больше. — Значит, у нас даже меньше времени, чем я думал. — Он переводит взгляд на бутылку, из которой король подливает ему ещё вина, и тут же отнекивается: — Пожалуйста, не нужно… — Я настаиваю. Страдальчески заломив брови, Чимин осушает второй кубок через силу и торопливо заедает мясом с ломтиком печеного яблока, почти безвкусным. Или так только казалось? Он чувствовал себя странно — всё было будто мрачнее, преснее, тише. А ещё чувствовал себя нелепо, сидя разодетый как на пир. Король, в отличие от него, был уже в спальной рубахе с чёрным шелковым халатом поверх. Тем самым, который Чимин у него как-то одалживал. Не стоило, наверное, так наряжаться… И всё же его грусть была прекрасна настолько, насколько и мучительна, думал про себя Юнги. И не было сил смотреть на неё… Он подался вперёд, даже не успев осознать. Потянул Чимина к себе за подбородок и поцеловал, собрав с губ остатки вина. Чимин всегда так трепетно вздыхает, когда он целует его так… Отпустив его, Юнги вновь уселся на подушки. Воспоминания о ласках и прикосновениях — всё, чем он сможет тешить себя вдали от Чимина. И оттого их так не хватает, и хочется целовать его каждую секунду, проведённую вместе. — Знаешь, бывали ночи, когда это становилось невыносимо, — признаётся он вдруг. — Что невыносимо? — Желать тебя, — выдыхает Юнги, и щёки у Чимина, к его радости, пунцовеют. — Желать и держать себя в руках. Я сбегал из дворца по ночам и гулял до тех пор, пока мороз не оставлял сил думать о чём-то другом. — Я… — Чимин прикусывает губу, понемногу разомлевающий от вина, но продолжает: — Я привык сдерживать эмоции. Меня этому учили всю жизнь, и откровенно говорить о таком я не умею, но… вы не один мучаетесь от этих желаний. Ох, он просто… невыносим. Как можно с таким невинным лицом говорить о желании? И как же так получается, что это только разжигало его ещё больше?.. Юнги одним глотком приканчивает вино, оставшееся чуть меньше половины в кубке, пересаживается к Чимину рядом и толкает на подушки, чтобы, нависнув над ним всем собой, вновь соединить их губы в поцелуе. Переплести крепко пальцы, ощутить под собой хрупкость его тела, громко бьющееся сердце. Чимин так поглощён этой любовью… И не было в мире ничего, что король хотел бы так сильно, как обладать им: он видел это в его глазах, в его уверенных касаниях, чувствовал сердцем. Грудь, обнажённая им столь быстро, что Чимин даже не успел заметить, и покрытая страстными поцелуями, горела. Он задыхался от силы чувств, которыми его осыпали со всей искренностью. Король обхватил ладонью его оплетённую браслетом щиколотку, порывисто закинув себе на талию, огладил, а потом повёл ладонь выше и выше… Чимин обеими ногами уцепился за него, обвил за шею руками, и его вдруг легко оторвали от пола и понесли в спальню — чтобы почти до самого восхода солнца ласкать на широкой постели, шептать сладкие речи о любви, о будущем, которое они разделят одно на двоих, о жизни, в которой они — смысл друг друга. Чимин пылко верил. И впервые за все проведённые во дворце ночи заснул так безмятежно в чужих объятиях.

***