Роза Проклятого короля

***

Элитный отряд королевской гвардии добрался к последней на пути остановке, когда солнце почти зашло, а тучи сковали небосвод мглой. Назревала метель. Этого следовало ожидать: тревожный колючий ветер предвещал её ещё с утра. Так что, может, и стоило бы подумать о том, чтобы заночевать на станции и отправиться в путь утром, но до дворца оставался всего последний рывок — каких-то пару часов езды! Юнги был настроен решительно: никаких больше остановок. Он и так задержался в этой поездке дольше положенного. Однако же отряд его рвение не поддержал. Лишь трое попросили конюха подготовить для них новых лошадей и заторопились в станционную харчевню, подкрепиться перед дорогой. Юнги не осуждал, но выводы сделал. Конечно, полное тяжб и лишений путешествие вымотало всех, под конец даже наградило боевыми ранениями, и желание не лезть на рожон и отсидеться в тепле постоялого двора до завтра он понимал. Для некоторых, может, это было и лучше, чем по пути всё время оглядываться — не упал ли кто из них с седла от усталости. Но всю дорогу они и так задерживали, как будто назло: то им в таверне надо передохнуть, то на сельскую ярмарку просились заглянуть, купить гостинцев. Как дети малые, честное слово… Юнги даже задумался о том, что Квон прав, и он стал слишком мягким. Что-то раньше его верные воины так не наглели… Но терпение его уже было на исходе. Если бы не все эти непредвиденные задержки, они прибыли бы во дворец ещё этим утром, а теперь вьюга наступала им на пятки, и да, ехать в метель было опасно, очень опасно! Но Чимин… Утром Юнги отправил во дворец сокола с вестью, что приедет уже к закату. Чимин будет ждать его. И будет волноваться, если он так и не явится, так что о ночёвке на станции и речи не шло. Пусть хоть пешком и в одиночку, он собирался добраться до дворца хотя бы к ночи и сдержать обещание. Впрочем, на такие крайности идти не пришлось. Поняв, что всё равно возвращаться им врозь, Юнги дал вольную всем на три дня, но после этого ещё шестеро из тридцати его гвардейцев передумали и попросили запрячь лошадей, чтобы продолжить с ним путь. Юнги соврал бы, если б сказал, что не обрадовался. С их слов, чувство долга не позволило им отпустить своего короля в ночь и в такую непогоду почти что одного, да и все прекрасно понимали, к кому он так спешит, и не скрывали безобидных усмешек. Так что всех смельчаков Юнги пообещал наградить по приезде сверх положенного. А его самого награда уже ждала во дворце. Надо же, а ведь когда-то он мог месяцами провести в походе и возвращаться обратно в крысиное логово дворца не рвался. Военная жизнь ведь так проста: ешь, пей, борись и выживай. Интриги и козни — это солдатам чуждо, у них есть заботы поважнее. И Юнги была по вкусу такая жизнь. Теперь же его возвращения ждал тот единственный, с кем разлука была подобна агонии… Словами не передать, как рвалось его сердце к нему навстречу! И терпеть эту муку ещё целую ночь, когда до дворца уже рукой подать, Юнги не мог. — К отправке всё готово, Ваше Величество, — отчитывается конюх, ласково похлопав по холке Бурана, которого снаряжал последним. Юнги кивнул и запрыгнул в седло, потрепав коня по ухоженной гриве. Его здесь хорошо кормили и содержали, на уход за ним Юнги не поскупился. По правде говоря, не в его правилах было гонять Бурана в дальние поездки, но в этот раз он посчитал нужным выехать на нём и на ближайшей станции приберечь его для обратного пути. И предчувствие его было правильным. С Бураном, как ни крути, дорога полегче будет, и станционную лошадь потом не придётся возвращать. Выносливый, проверенный временем и в боях, он без труда домчит его до дворца в любое время дня и ночи, в любую, даже самую ненастную погоду. — Стремя не перетянул? — пытливо всматривается Юнги. — Подпруги у всех проверил? — Всё сделал, как надо, Ваше Величество, — уверенно кивнул конюх. — А наливку свою всем положил? — Юнги заодно и свою флягу проверил: полная и на своём месте, во внутреннем кармане подбитого мехом сюртука. — И пирогов в дорогу, и наливку, — кивает конюх и заговорщически похлопывает по его походной сумке: — А вам и запасную положил. Мало ли, пригодится. Довольный проделанной работой, Юнги тайком подкинул ему ещё парочку серебряных, пока его хозяин не видел, — заслужил. Конюха этой станции Юнги знавал не первый год, тот был хорошим человеком, который столь же хорошо делал свою работу и иногда даже свыше этого. А жена его готовила такие крепкие ягодные наливки, что Юнги не преминал запастись ими, как выпадала возможность. В такой мороз без горячительного в дороге никуда, любой келиец скажет. А кто не пил — валился потом с простудой, если не помирал от воспаления лёгких. — Атта́рия раи́м Кело́т, — заулыбался конюх, сразу припрятав монеты в карман. — Нелиа́вари акру́тх Нао́н, — ухмыляется ему Юнги и окликает своих спутников: — Выдвигаемся! От сердца отлегло сразу же, как они покинули широкий двор станции и въехали в леса. Хотя, казалось бы, впереди лишь мороз, ночь да заметённые снегом тропы, какое уж тут облегчение? Но Юнги ясно это чувствовал. Тонкая невидимая нить, тянущаяся из его груди, вновь ослабла. С самого отъезда она словно бы зацепилась крючком за сердце и давала о себе знать каждый раз, как они останавливались в пути или медлили, и каждая минута этого промедления становилась просто невыносимой — так сильно она натягивалась. Юнги знал, где кончается эта нить. И теперь она вновь лишь мягко тянула его вперёд, напоминая о данном Чимину обещании. Путь предстоял не такой уж дальний. Если бы не вьюга, он занял бы не больше двух часов на свежих лошадях. Но из-за снега и почти непроглядной темени, разгоняемой только факелами, ехали они втрое медленнее обычного. Юнги хоть и хорошо знал окружающие леса, но в такую погоду даже он бы не нашёл верной дороги. Он только и успевал смахивать налипающий снег с шарфа и выглядывать знакомые ориентиры. Но больше полагался на чутьё своего коня — он-то уж точно знал, где его дом. И Буран не подвёл: почти заполночь, держась из последних сил, они наконец выехали из лесу на родную поляну за дворцом. Далёкий свет в его окнах, как огни маяка, отозвался в груди теплом и предвкушением совсем скорой встречи.

***

Окно над западными воротами было бы самым удачным местом, откуда можно наблюдать приезд короля, если бы не эта проклятая вьюга. Из-за неё обзор заканчивался там же, где свет факелов на въездных воротах отбрасывал на дорогу красные всполохи — то есть, его почти не было. Дальше этого не видно было ни зги, сколько ни приглядывайся — ни поляны, ни кромки леса. А стоять на стрёме становилось всё утомительнее. Многим из придворных это наскучило уже спустя час, когда в назначенное время король так и не приехал. Но Чимин весь день потратил на прихорашивания и надел самое красивое своё платье не для того, чтобы ни с чем отправиться спать, так и не дождавшись. Он всё стоял и высматривал, не теряя надежды… Гуляющие по коридору сквозняки его не волновали так, как бушующая снаружи стихия, сквозь которую король со своим отрядом наверняка пробирались прямо сейчас. Укутанный в меха, грея щёки в пушистом воротнике и шепотом вознося молитвы о короле, Чимин готов был прождать его хоть всю ночь. Он думал, или скорее даже чувствовал сердцем, что король нуждается в этом. Казалось, если он будет отсиживаться в своих покоях у камина или ляжет спать, так и не дождавшись его, то он и не вернётся вовсе… Хотя мысль о том, что король мог решить заночевать на станции, а он как дурак стоит и высматривает его в окне, иногда прокрадывалась и скользким ужиком сдавливала грудь. Вот и сейчас тоже. Вид за окном не меняется уже который час, а короля всё нет. Время-то к полуночи уже… — Как думаешь, — спрашивает он в десятый раз за вечер у Чонгука, — он всё-таки приедет? Чонгук, стоящий за его спиной и с неким смирением наблюдающий за бушующим снежным безобразием, шумно вздохнул, переминаясь с ноги на ногу. — Что-то я уже не уверен… Ну вот, и Чонгук теперь тоже засомневался. Чимин разочарованно поник и обнял себя за плечи. — Но я могу и ошибаться, — поспешно добавляет он, легонько коснувшись руки Чимина в поддержке. — Обычно в дальнюю дорогу король оставляет своего коня здесь и едет на любом другом, которого можно будет поменять на станции и быстрее продолжить путь. Но в этот раз он уехал на Буране. Как чувствовал… — Я не понимаю, — хмурится Чимин. — Лошади знают дорогу домой даже получше своих наездников, просто чувствуют её, — терпеливо объясняет Чон. — Стало быть, даже в такую метель с Бураном они вряд ли заблудятся. А ещё… — Он наклоняется и шепчет, как по секрету: — Брат терпеть не может ночёвки на станциях. Он считает это пустой тратой денег, потому что должен оплачивать размещение подобающее статусу, а оно ему не нужно. И он на дух не переносит любезности. А вы бы только видели, с какими улыбками его встречают станционные смотрители, — Чонгук усмехается, а плечи его мелко дрожат: — От них прямо зубы сводит! Честное слово, он это ненавидит. Чимин даже хихикает с того, как он скривился, изображая эти любезные улыбки. — Так что я думаю, он всё же приедет. Быть может, что-то просто задержало его по дороге, та же метель. — Пожалуй… Он вновь вздыхает, вернув взгляд к окну. Придворные и слуги весь вечер были наготове, но давно уже устали ждать: толпа в зале у парадных дверей поредела, а они с Чонгуком поднялись наверх, чтобы наблюдать. Верно дожидаться приезда короля внизу осталась лишь его прислуга. От волнения даже живот уже начало сводить… Или это от голода? Чимин с самого утра почти не ел, потратив большую часть времени на приготовления к встрече, да и кусок в горло не лез… С самого отъезда он ожидал возвращения короля с таким волнением и так тосковал по нему, невыносимо… Но с каждым часом, приближающим его приезд, сердце теперь охватывала тень сомнения и страха. Настал момент, когда он должен рассказать королю о своей связи с Ширрой, это больше не терпело отлагательств. И на то были причины более весомые, чем даже забота о чувствах короля. На прошлой неделе он передал последнее письмо гонцу, а тот, как было условлено, сообщил ему место и время встречи через неделю, чтобы увезти его обратно в Ширру. Встреча, конечно же, вряд ли состоится, поскольку в письме он, можно сказать, отрёкся от своей родины и взваленной на него миссии. И всё же… — Чонгук, — тихо позвал Чимин, и тот вновь чуть склонил к нему голову. — Что мне делать? — Что делать с чем? — С гонцом. — А разве история с ним не закончена? Чимин качнул головой. — Гонец не знает, что в письме я отказался участвовать в заговоре. И в последнюю нашу встречу он сообщил, где и когда будет ждать меня, чтобы сбежать. Завтра, после заката. У восточных ворот. Выслушав его, Чонгук насмешливо фыркнул. — Готов поспорить, что, получив ответ, этот ваш господин Гу сразу же отменил встречу. — Но вдруг гонец всё же будет ждать? — с сомнением шепчет Чимин. — Значит, не дождётся. Вы ведь не собираетесь сбегать, — Чонгук пожимает плечами. — Да я не об этом, — нетерпеливо цыкает Чимин. — Он может знать что-то важное! И если он всё же будет ждать меня там, то не стоит ли попытаться схватить его? И допросить, наверное… Чонгук кашляет в сжатый кулак, хотя Чимин без труда распознал плохо прикрытый смех. — Две недели назад вы так рьяно просили меня отпустить его, а теперь хотите устроить ему засаду? Чимин, поджав губы, уныло кивает. Хоть ему и претят методы дознания, какие используют при допросе шпионов, но сам ведь он не разговорится. — Встреча завтра? — ещё раз уточняет Чонгук, приняв задумчивый вид. — Да… — Значит, вы должны рассказать обо всём королю сегодня, — заключает Чон. — Ему виднее, что с этим делать. Сегодня?.. Ноги подкосились, и Чимин бы упал, если бы не был подхвачен вовремя. — Что с вами? — Ничего… — отмахивается он, оперевшись ладонями на широкий подоконник. — Просто устал, наверное. Чонгук закатывает глаза, прекрасно поняв настоящую причину, и помог ему присесть на лавку у окна. — Когда вы ели? — строго спрашивает он. Чимин и в самом деле задумывается. — Утром? Кажется… — Я пошлю за Тэхёном. Пусть принесёт вам что-нибудь. Чимин согласно кивнул, от горячего чая он уж точно бы сейчас не отказался. Но что-то вроде предчувствия вдруг заставило его сердце встрепенуться и забиться так быстро, что стало трудно дышать. Больше интуитивно, чем намеренно, он бросил взгляд в окно… — Смотри! Чонгук, успевший отойти на пару шагов к проходящему мимо слуге, в то же мгновение подлетел и уткнулся в окно чуть не носом вместе с ним. Метель почти рассеялась, открыв наконец обзор на поле и чёрную кромку леса. Из неё, как из разинувшей пасть бездны, сначала показался неясный свет, а затем и вырвался строй всадников с факелами. — Я же говорил, — хмыкнул Чон, и вместе с Чимином они почти бегом понеслись к западным воротам им навстречу.

***

Больше всего на свете Юнги хотел поцеловать его. Первым делом он и собирался это сделать, едва ступив на порог дворца. Его лицо было первым и единственным, что он видел, когда спешился и, разрезая толпу, пошёл напрямик к нему, навстречу его теплу… Но так всё закрутилось, завертелось вокруг, что суета слуг и придворных, сопровождающая его поистине долгожданное возвращение, стихла лишь за закрытыми дверьми его покоев. И пока они, держась за руки, шли в ту сторону, Чимин ни слова не обронил. Только глядел на него, как заворожённый, как будто всё ещё не мог поверить. Внутри уже накрыли на стол и засобирались слуги, которым Юнги велел больше не беспокоить, по крайней мере, до завтрашнего вечера. Он с ног валился, но превозмогая усталость собирался наесться, напиться, помыться наконец и лишь тогда лечь спать. И не имел ни малейшего желания видеть больше никого в этом мире, кроме Чимина. Чимин с ним в этом был совершенно солидарен. Его полный облегчения вздох, когда они остались наконец одни, говорил об этом без всяких слов. — Я словно в мороке жил все эти дни… Иди ко мне, — просит Юнги, тихо простонав, когда Чимин нырнул наконец в его крепкие объятия. В его глазах он заметил с трудом сдерживаемые слёзы. — Так спокойно, когда вы здесь, — с надрывом шепчет Чимин в его грудь. Плечи его опустились, как если бы тяжёлый невидимый груз наконец спал с них. — Я места себе не находил. Только и жил мыслью о вашем возвращении. Чимин взглянул на него из-под ресниц, мелко дрожа от малейшей ласки, оттого, как Юнги прикоснулся к его щеке, как обвёл линию губ. Он и правда выглядел таким измученным… Юнги подумал, что сам, наверное, выглядит во сто крат хуже. Желание увидеть его, услышать, насладиться его любовью всё росло и росло с каждым прожитым вдали от него днём, терзало и мучило неутолимой жаждой без малого две недели! И наконец утолить её было так прекрасно… Юнги прижался к его губам с пылким отчаянием, сминая их в поцелуе и урывая глотками то тепло и любовь, какую только Чимин мог дать ему. Голова закружилась, он совсем позабыл, как дышать… Золото, поблёскивающее бусинами в его косах и серьгами среди смоляных прядей, кольцами и браслетами на его изящных руках, не могло его затмить — Чимин сиял ярче золота, ярче всех зажжённых по комнате свечей, ярче солнца. Его красота побуждала сердце возносить ему свои безмолвные оды восхищения. Небесный взор и упоительный аромат роз напоминали возвращение в райские сады. Да, Юнги покинул их не по своей воле, но, вернувшись, теперь безо всяких сожалений готов был оставить весь этот бренный мир и потеряться в них вновь. Никогда с такой горечью он не жалел о ноше, врученной ему вместе с этой проклятой короной и троном… Ведь эти походы, эти срывы на границы королевства не кончатся! Такова жизнь короля, этого не изменить. Но одно слово, одно лишь слово Чимина… Впрочем, им и так предстоит это обсудить. Но позже. Всё потом, всё, кроме него. — Прекрасен, как никогда… — шепнул Юнги в его губы, держа его лицо в ладонях так бережно, как можно касаться лишь едва распустившегося бутона. Чимин смутился, но в ответ поцеловал его в ладонь и приластился к ней, устало закрыв глаза. За всем блеском украшений и теплотой его улыбки Юнги не сразу заметил, каким вымотанным и даже истощённым он выглядел на самом деле… Краски на его лице смогли обмануть глаза, но не руки: даже онемевшие с мороза, его ладони, обнимая, могли почувствовать острые лопатки и выпирающие позвонки под чужой одеждой. Этот вечер не должен был омрачиться тревогой, но Хосок ведь предупреждал… Время Чимина утекает, и это больше не просто предостережение. Неделю, всего неделю подожди! — вознёс Юнги молитву из самых глубин своего сердца. — Ты нужен, нужен мне… — Я люблю тебя, — с отчаянием произносит он, обняв так крепко, как будто Чимин мог прямо сейчас раствориться у него на глазах. — Ты нужен мне больше жизни, слышишь? Ты и есть моя жизнь. Почему же Мана внутри него никак этого не понимала?.. — Я верю, — вздыхает Чимин. Так ли это?.. Юнги с укором качнул головой, но спрашивать о его самочувствии не стал. Их любовь прошла испытания сначала сомнениями и клеветой, затем осуждениями, теперь и разлукой. Неделя — не так уж много, а там уже обряд сделает своё дело, и больше ничто не сможет заставить Ману внутри него чувствовать себя неприкаянной. Ничто не сможет заставить его самого усомниться в их любви. Нужно переодеться, умыться с дороги, а Юнги всё не мог разжать объятий… — Почему вы не остались на станции переночевать? — вдруг задаёт вопрос Чимин, взволнованно заломив мягкие брови. — А у меня был выбор? — усмехнулся Юнги. — Я же обещал приехать сегодня. — Это было опасно. — Хмурая складочка меж бровей Чимина стала ещё глубже, и Юнги не удержался и разгладил её большим пальцем, после нежно поцеловав туда. — Вы обещали, но вы же могли лишиться жизни! Ехать в такую вьюгу, ночью… — Единственное, чего я мог лишиться, — парировал Юнги, — это тебя рядом, в своей постели, если бы решил заночевать на станции. — Но я бы никуда не делся! А вы могли насмерть замёрзнуть или заблудиться, или ещё что похуже… Неужели какое-то обещание важнее вашей жизни? С чего он так разозлился? Кто бы знал… Но что толку тратить время на догадки и на эти препирания, когда он уже здесь? — Как мне не хватало твоих шипов, моя дивная Роза… И весь пыл сразу же остыл. Чимин покачал головой, но всё же улыбнулся, и в эту вымученную улыбку Юнги вновь поцеловал его, прошептав: — Не обещание, любовь моя, а ты. Ты — важнее всего. Задержав ладонь на его щеке всего на мгновение, Юнги наконец отступил. Рядом с Чимином, чистым и благоухающим, он чувствовал себя таким грязным с дороги, что даже касаться приходилось с осторожностью, чтобы не замарать. Походы не доставляли ему неудобств, это правда: как и любой воин, в поле он расставлял приоритеты в пользу тепла, сытости и внимательности, и не отвлекался на такие вещи, как смена нарядов. К счастью, за всеми слоями одежды и брони терпкий запах пота почти не ощущался, что не сказать о волосах — скрытые под шерстяным шарфом всю дорогу, сейчас они сальными прядями падали на лоб. И несмотря на голод и усталость, первым в списке дел на этот вечер было хорошенько помыться. — Подождёшь меня в обеденной? Я приму ванну и присоединюсь к тебе. А если голоден, то садись и ешь, не жди. Я быстро. — Я дождусь вас, — мягко настаивает Чимин. Юнги и не сомневался. Быстро расправившись с кирасой и всей грязной с дороги одеждой, которую без всяких церемоний бросил прямо на полу в прихожей, он в одной нижней рубахе скрылся в спальне, перед этим звучно чмокнув Чимина в губы. Из смежной со спальней ванной комнаты вскоре послышался плеск и довольно громкий стон искреннего наслаждения. Чимин издал смешок — последнюю вспышку радости, на которую хватило сил, и сразу поник. С усталым вздохом прислонился к стене и закусил губу в раздумьях. Он должен выбрать момент для разговора, но как? На короля сейчас без слёз не взглянешь: исхудавший, осунувшийся, во взгляде смертельная усталость. В лучшем случае он попросту не поймёт всего, в худшем — кто знает, как сильно это его разозлит. Надо было раньше рассказать! Надо было раньше… Коря себя на чём свет стоит, Чимин сполз по стене и, приткнувшись головой к коленям, бессильно застонал. Худшего дня для признания выбрать было просто невозможно… Руки начали зудеть. Прямо как в те дни, когда он, как ни пытался, не мог отмыть с них грязь своего поступка. Чимин сжал пальцы в кулаки. Нет, это решено. Сегодня. Он поставит наконец точку, избавит и себя, и короля от собственной лжи. И лишь тогда, он знал, и наступит облегчение. Решительно настроенный поговорить обо всём во время ужина, Чимин взялся складывать брошенную одежду в аккуратную стопку у стены. Местами подпорченную кирасу он положил рядом, завтра слуги её почистят и приведут в порядок. Клинок, который всегда при нём, король тоже оставил здесь, Чимин подобрал и его тоже. Да так и замер с ним в руке. Бросил взгляд на открытую дверь спальни… Снова на клинок. Насколько плохая это идея?.. Тут и думать нечего, это безумие, настоящее безумие! Или шанс… Чимин отбросил ножны в ворох одежды и принялся раздеваться.

***

Свечи, полумрак, горячая ванна… Юнги дал себе лишь немного ещё отдохнуть, погрузившись по самую шею в воду, пока она ещё грела. И пока сам он ещё не уснул. Кажется, в пути он промёрз до самых костей: тело ломило и болело так, как обычно болят отмёрзшие пальцы, когда пытаешься отогреть их у камина. Но это было даже приятно, в какой-то мере. Это значило, что он наконец может выдохнуть и расслабиться, может поддаться слабости тела. Гонка окончена, обещание он сдержал. Он наконец дома. Дом… Разве он когда-нибудь считал это место домом? Нет. Его дом отнюдь не эти каменные стены и дорогое убранство, но он обосновался здесь, внутри дворца: маленький, нежный, такой хрупкий, но это только с виду. Нет в мире приюта надёжней, чем его объятия, нет света ярче его улыбки и тепла жарче его поцелуев. Нет ни воды, ни пищи слаще, чем его любовь. Родными стены становятся, лишь когда в них поселяются родные сердцу люди. И думая об этом, Юнги начал понимать наконец, почему избранных омег называют «родной землёй». Так ведь оно и есть… Тихий скрип прервал его вяло текущий поток мыслей. Юнги даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто там. — Я скоро приду, Чимин, — говорит он, но тот вдруг удивляет его вопросом: — Я могу войти? Юнги даже растерялся на мгновение. Но разве он мог быть против? — Конечно… Мог и не спрашивать… Он упёрся спиной в стенку ванны, опускаясь в воду пониже, чтобы не смутить Чимина своей наготой. Дверь тихонько затворилась обратно. Легонько всколыхнулось от сквозняка пламя свечей. Юнги отчаянно зевнул и смежил веки, из последних сил сдерживая сон. Это даже хорошо, что Чимин к нему заглянул, хоть не даст уснуть прямо в ванне… Мягкий, прямо-таки кошачий топот босых ног послышался позади, а через мгновение ласковые руки уже обняли его лицо, поглаживая и расчёсывая пальцами мокрые волосы. Юнги благоговейно вздохнул и украдкой улыбнулся. — Всё-таки не дождался. — Нет, — Чимин тихо смеётся и щекочет его над ключицами. — И так слишком долго ждал. Всю эту нежность, пронизывающую сердце, Юнги так тяжело было сдерживать, что он наощупь взял Чимина за руку и прижался губами к ладони, мягкой и гладкой, как лепесток. Целовать его руки — благословение, однозначно посланное свыше. — Помочь вам искупаться? Юнги ему отвечает быстрее, чем думает: — Не откажусь. А после думать о неловкости уже поздно. Да и ни к чему, наверное… Они, в конце-то концов, помолвлены. Прежде чем пойти и достать с полок склянки с мыльными настоями, Чимин оставил след губ на его щеке и невесомо погладил по плечам. Это прикосновение… Волшебным образом вслед за кончиками его пальцев ушла боль, которая невыносимо сковывала мышцы ещё со вчера. Такого раньше, вроде как, не бывало. — Признайся честно… Краем уха он слышит, как Чимин чуть не уронил что-то с полок у него за спиной. — В чём? — спрашивает он почему-то настороженно. — Всё же есть в тебе какая-то магия, — томно вздыхает Юнги. — Ты исцеляешь руками. Ты погладил по плечам, и боль ушла. Чимин с укором цыкнул на него. — И вы туда же? Нет во мне никакой магии, вам показалось, быть может. Но это не так, Юнги уверен. Когда его ранили, Чимин был рядом, ухаживал за ним, и он встал на ноги за считанные дни! Хотя и раньше случались ранения, и никогда он так быстро не поправлялся. Все это заметили. А ещё раньше его часто мучили кошмары, но каждую ночь, которую Чимин проводит с ним, он спит, как младенец — самым крепким сном. Он уверен, это очередное проявление его Маны. — Какой настой вы обычно используете? — отвлекает его Чимин. — Тут столько всего: лаванда, мята, хвоя… — Выбери что-нибудь на свой вкус. Только не лаванду, я и без того уже засыпаю, — посмеивается Юнги, после чего наконец выпрямляется и со стоном зевает, протирая глаза водой, а то в них будто песка насыпали. — Тогда мята? — Сгодится, она хорошо бодрит, — оборачивается он к Чимину, и… Теряет дар речи. — Помилуй… Он даже трогает лоб, проверяя, не в горячке ли он. Таким он уже видел Чимина, и не единожды. Правда, только в своих постыдных снах. — Скажи честно: ты снишься мне? — А? — невинно хлопает глазами он. — Что ты затеял? Чимин усмехнулся, как будто услышал какую-то забавную шутку, покачал головой и вытащил из-под края бирюзового шарфа, повязанного на талии, изящную шпильку, чтобы убрать свои волосы. Этот шарф — единственное, что осталось на нём из одежды и хоть как-то прикрывало его наготу. Да и то, не очень-то надёжно… Пока Чимин собирал волосы в пучок, Юнги успел обласкать каждую чёрточку его обнажённого великолепия: переливающийся искорками браслет на щиколотке и стройные ноги, тонкую талию и грудь, изящную шею и выше — к губам, застывшим в коварной улыбке. — Я не затеял ничего такого, что заставило бы вас утруждаться, — говорит он наконец, собирая склянки в кучу и прижимая к груди. Юнги потерянно на это кивнул. Точно не сон… В его снах Чимин обычно не разговаривает. Если не считать стонов. — И поэтому ты разделся. — Не мочить же мне своё лучшее платье, в самом деле, — с неподдельным изумлением глядит на него Чимин. Шарф так порочно низко сполз с его голой поясницы, когда он присел, чтобы подобрать с нижней полки мочалку. Эта ткань сама по себе едва ли что-то прикрывала, но когда натянулась… Неимоверным усилием воли Юнги заставил себя отвернуться. Чимин, тем временем, разложил всё рядом с ванной на столик со свечами, а потом грациозно перешагнул через бортик. Юнги напрягся, но не задумываясь подвинул ноги, чтобы он мог сесть напротив него. Не затеял он ничего, как же… Чимин прекрасно заметил его замешательство. Но не дал ни опомниться, ни усомниться в правильности происходящего — он развёл колени и сел ему на бёдра, сразу же прильнув к груди. В этот момент Юнги, вероятно, впервые в жизни почувствовал себя загнанным в угол. Сердце забилось где-то в горле. Единственная мысль, назойливо крутившаяся в голове, была настолько прекрасной, насколько и пугающей: этот кусок шёлка, которым Чимин так беззастенчиво прикрылся, с его талии можно было стянуть одним пальцем. Одним пальцем, правда… — Воля у меня не так уж непоколебима, — предупреждает он, стараясь не звучать грозно, но голос выдавал его напряжение с головой. — Ты с огнём играешь, любовь моя. Ладони Чимина едва заметно подрагивали, когда он оплёл ими за шею и придвинулся к нему ещё чуть ближе, шепча прямо в губы: — Как жаль, что искусству игр с огнём меня так и не научили. Всегда боялся обжечься… Юнги усмехнулся. С огнём, может, и нет, зато на чувствах он играл с поистине музыкальным мастерством. Но, следуя своим словам, Чимин, казалось, и правда ничего такого не задумал. Сначала он вылил в воду и ему на волосы пару склянок мыльных настоев и хорошенько вспенил их, потом намылил мочалкой шею, грудь и плечи. Омыл водой, угадывая и чуть надавливая на затёкшие мышцы именно там, где сильнее всего болело. И это случилось снова — боль прошла, как по мановению. Удивительно… Так легко было бы просто получать удовольствие, доверившись заботе любимых рук. Но, прикасаясь даже без единого намёка на похоть, эти руки творили с ним нечто невообразимое. Приятный отдых всё больше превращался в какую-то изощрённую, невыносимую пытку. — Поторопись, не то и правда обожжёшься, — шутливо подгоняет его Юнги. Держать себя в узде и не пялиться на него было трудно, но он старался не поддаваться неловкости. Он улыбнулся, но Чимин этого не заметил — он смотрел как будто сквозь него, сосредоточив всё внимание на тщательном смывании пены с его волос, которые, по мнению Юнги, были уже достаточно чистыми. Рассеянная улыбка сковала его губы. Глаза его были пусты. — Чимин? Он взял его за руки, но тот вдруг встрепенулся и прерывисто вздохнул, опустив глаза. Неужто смутился? — Я это не всерьёз, — попытался Юнги объясниться. — Но мы хотим соблюсти традицию, правда? Я не могу заставить своё тело игнорировать твою близость, когда ты выглядишь так… Прости… Легонько качнув головой, Чимин зашептал: — Нет, это вы меня простите… — Ты не виноват, нет, — заверяет его Юнги, и это так и есть. — Но что ты задумал? Ты сам не свой, я же вижу… Зачем соблазняешь меня? Чимин не поднимал взгляда. От былой его игривости не осталось и следа, и от этого у Юнги в неприятном предчувствии свело живот. — Я должен кое-что сказать вам… — признаётся он наконец. — Просто не знал… как. Вот и подумал, что… Юнги с пониманием закивал. — Так вот, в чём дело. — Скользнув пальцем по его подбородку, Юнги заставил его поднять голову, и беззлобно хмыкнул: — Любовь моя, к чему такие ухищрения? Ты можешь рассказать мне всё, что угодно! И для этого не нужно пытаться меня задобрить или соблазнять, я всегда выслушаю тебя. Что-то случилось, пока меня не было? Чимин побледнел, поджал губы. Он наконец осмелился посмотреть на него… Со стыдом. С виной. Со слезами, грозящими вот-вот сорваться с его дрожащих ресниц. — Чимин, что случилось? — допытывается Юнги уже с тревогой. — Что-то не так с подготовкой к свадьбе? Или кто обидел тебя?.. Это Квон, да? Он донимал тебя? Чимин качнул головой. Но если не это, что тогда? У Юнги перед глазами пронеслось столько догадок, чего он мог бы так бояться рассказать… О самом страшном он и думать не хотел. Нет. Чимин не разорвёт помолвку, нет. Браслет ведь всё ещё на нём… — Помните, вы хотели, чтобы между нами не осталось никаких тайн? — робко подаёт наконец голос Чимин. Юнги, конечно, кивает. Помнит, и это желание никуда не делось. Но что бы это ни было, Чимина это так сильно взволновало, что становилось не по себе… Если он так сильно боится, то разве заставлять его — правильно? Нет, у него должен быть выбор. Какой бы ни была эта тайна, Юнги совсем не хотелось быть тем, кто лишит его выбора и права на свои тайны. В конце концов, это вопрос доверия, а если Чимин ему в этом не доверяет, то значит… Да ничего это не значит. — Если это так тяжело для тебя, то не говори. Пусть это останется твоей тайной, меня это не ранит, Чимин… Лишь бы ты был счастлив. — И я бесконечно благодарен вам за это, — шелестит он. — Но я вынужден… Чимин зажмурился и так крепко впился в его плечи, будто боялся вот-вот упасть. Юнги не думал, когда рывком прижал его к себе. Но делать этого, пожалуй, не стоило… Просто шёлк на Чимине тонкий настолько, что он без труда ощутил каждый изгиб его тела, и это чудовищно отвлекало. — Ты… не любишь меня? — всё же озвучивает Юнги одну из самых страшных своих догадок. — Хочешь отменить свадьбу? — Нет, люблю, — качает головой Чимин. — Всем сердцем люблю… — Значит, не веришь моим обещаниям? — Верю. — Боишься огорчить меня? Чимин вновь опустил голову. Боится. Но Юнги нутром чуял, что уж точно не в этом дело… Смутная догадка снизошла как озарение. Юнги приложил руку к его груди — сердце билось так часто и сильно, как у перепуганной насмерть пташки! Так и есть… Чимин боялся не его реакции на признание, не огорчить он боялся, нет. Чимин боялся его. Вся его хитрость предстала вдруг как на ладони: Чимин выбрал момент для признания, когда он был вымотан и обессилел с дороги, был совершенно обнажён перед ним и безоружен. Использовал свою наготу как отвлечение. И эту острую шпильку для волос выбрал, кажется, тоже не случайно. Это недоверие так больно кольнуло, что Юнги едва сдержал стон. Он ведь столько раз клялся, обещал!.. Какая наивность, какая глупость эта его отчаянная попытка защитить себя! Да он даже не предусмотрел всего! Забрался к нему в ванну, не подумав, как легко в ней можно утопить, если уж на то пошло. А с его-то тщедушной фигуркой для этого хватило бы силы одной руки. Или ту же шпильку Юнги мог бы запросто выхватить у него хоть сейчас и приставить к горлу, если бы только захотел. Но он не мог осудить Чимина за его страх. Его глупость умиляла, но обида перевешивала остальные чувства… В конце концов, даже для него он до сих пор оставался Проклятым королём. Жестоким завоевателем, жадным до золота и кровопролитий и беспощадным к предателям. — Скажешь или нет, все мои клятвы останутся в силе, — произносит Юнги, дав себе мгновение обдумать сомнения и сделать выбор. — Я не заставляю тебя признаться. Ты волен решать это сам. Потому что менять что-то всё равно уже поздно: его сердце больше ему не принадлежало. Оболочка билась в груди, гоняла по телу кровь, но то, что наполняло его жизнью, то, что наполняло чувствами — давно и без остатка было отдано Чимину. Да, он всё ещё оставался королём, но теперь и у него был тот, кому он подчинялся. И, наверное, стоило бы порадоваться тому, что Чимин до сих пор никак не мог осознать свою над ним власть. — Я не трону и не причиню тебе боли, что бы ты ни сделал, Чимин… — заверяет его Юнги, так и не дождавшись ни слова от него. — Если не веришь, я докажу. Жертва дрожит от страха перед хищником до тех пор, пока хищник сам не преклонится перед ней. Быть может, поняв, что они на равных, Чимину будет легче ему поверить? Он проводит кончиками пальцев по его шее, наверх к затылку и ловким движением освобождает волосы от заколки. Пряди рассыпаются по вздрогнувшим плечам и ложатся чернилами на поверхность воды. Пронзительные голубые глаза глядят на него с опаской, прослеживают за его рукой, пытаясь предугадать. А Юнги берёт его за ладонь и, вложив в неё шпильку, заносит над своей грудью — прямо над сердцем меж рёбер. — Вот моё доверие к тебе, — заявляет он, вдавив остриё в кожу. — Кем бы ты ни был, я доверяю тебе. Верю в твою любовь. Верю в то, что ты мой, что предназначен судьбой мне, и я принадлежу тебе точно так же. В твоих руках — моя жизнь, Чимин. Этого тебе достаточно? Чимин вперился затравленным взглядом в свою руку, обнятую крупной ладонью Юнги. По щекам его потекли слёзы, и он едва смог выговорить: — Будете ли вы столь же милостивы, если я скажу, что все… все вокруг были правы? Что я предал вас… — А ты предал? Он почти незаметно кивнул. — И сейчас предаёшь? Юнги с нежностью заправил ему за ухо прядь волос и погладил по щеке, стирая слёзы. Чимин никогда не был хищником, это против всей его сущности, которую Юнги за время, проведённое с ним, успел изучить достаточно, чтобы быть уверенным. Он не сможет убить. Но Чимин не торопился отводить руку. Это заставляло нервничать, самую малость… На чьей он стороне? Юнги верил в то, что говорил и думал, но быть абсолютно уверенным в другом человеке не может никто. Он мог и ошибаться. Эта ошибка могла стоить ему жизни. Шпилька остра достаточно, чтобы нанести смертельную рану. Но даже если так… К собственному изумлению, он был готов к тому, что Чимин пронзит его сердце. С виной, с сожалением, по приказу с другой стороны. Но он готов был поклясться, что Чимин никогда не сделал бы это по своей воле, и этого было достаточно, чтобы смириться. Это безумие… Разве любовь может быть настолько сильной, чтобы без страха принять смерть от рук любимого? Теперь Юнги знал, что да. Может. И он, кажется, обречён. Иначе почему Чимин до сих пор так и не отвёл руку? — Ты правда убьёшь меня? — тихо спрашивает он. На Чимина это подействовало как отрезвляющая пощёчина: руки его в тот же миг вздрогнули, а заколка выскользнула и с плеском исчезла под водой. — Боже мой, нет, конечно нет… — залепетал он. Пальцы его сильно дрожали, и он схватился ими за сердце, отклонившись назад, как будто сам испугался своих мыслей. — Конечно же, нет… Простите меня, Ваше Величество, я, кажется, уже с ума схожу, не знаю, что на меня нашло… Я не собирался, я хотел только признаться вам, я не собирался… — Я знаю, погоди же, взгляни на меня, Чимин! Посмотри на меня. Юнги крепко сжал его ледяные руки в своих. Чимин дышал часто-часто, как будто был в шаге от того, чтобы закричать или упасть в обморок. — Перестань! — Он впервые заговорил с ним по-настоящему приказным тоном и в довесок встряхнул его. — Перестань же наконец сомневаться во мне. Перестань бояться меня! От этого ты делаешь хуже только себе! — Но я… — Ты сам пошёл на это? — Нет… — затряс он головой. — Тебя заставили? Чимин отрывисто кивнул. — Большего мне знать и не нужно. Рыдания его прорвались с болью. Он склонил голову в раскаянии, схватился за плечи Юнги в поисках объятий, и он без капли осуждения раскрыл их для него. Утешения мало чем помогут… Эту рану Чимин нанёс себе сам, и по большей части из-за того, что молчал всё это время, нёс этот груз в одиночку. Но Юнги, по крайней мере, мог просто быть рядом. — Простите меня… — сбивчиво прошептал Чимин сквозь надрывные всхлипывания. Юнги ничего не сказал на это, лишь поглаживал его по голове, давая наконец выговориться ему, выпустить всю эту боль. — Простите, что не рассказал раньше, но мне было так стыдно перед вами! Каждый раз… каждый наш вечер я хотел, но думал, если скажу, то всему конец, всему конец… Я не мог отказаться, и вам не мог рассказать, и не знал, что мне делать, а теперь… А теперь уже поздно… — Никогда не поздно, — успокаивает его Юнги. — Нет, вы не понимаете… — Не понимаю, это правда. И не виню тебя за то, что ты боялся, — горестно вздыхает Юнги, но в словах своих не может скрыть укор: — Но если бы ты был немного смелее и доверял мне, я бы давно разобрался с этим. И ты бы не страдал так долго. А кстати, скажи-ка, как долго ты держал меня в дураках? Чимин оторопело поднял заплаканное лицо с его груди, и в нём наконец мелькнуло что-то, кроме страха, — это была обида, из-за которой он поджал свои опухшие губы и насупил брови. Он громко шмыгнул и утёр мокрый нос. Даже если бы хотел, Юнги не смог бы сдержать улыбки — уж так это было умиляюще. — Почему это в дураках? — Ну, как же? Тебе ведь удалось обмануть меня. — Я не… Я молчал. И боялся. Но в дураках вас никогда не держал! — Хорошо, — сдаётся Юнги, примирительно поцеловав его в горячий лоб. — Как скажешь, любовь моя, как тебе угодно. Ну, как долго? Чимин вздохнул и собирался было ответить, но вдруг крупно неконтролируемо вздрогнул плечами, и по коже пробежали мурашки — вода в ванне почти остыла. Казалось бы, он не сделал это нарочно, не мог сдержать эту дрожь. Но этой малости хватило, чтобы напомнить Юнги о том, что он всё ещё у него на коленях и всё ещё достаточно голый, чтобы это было чересчур. — Нет, погоди, не говори. Всё потом. Ты должен уйти сейчас, и нет, — обрывает Юнги его на полуслове, прижав палец к его губам, — не потому, что я злюсь. Ты должен переодеться и подождать меня. Я приду, мы поедим и ты всё расскажешь по порядку, ладно? Здесь не самое подходящее место для столь долгого разговора. — Я подожду в спальне, — рассеянно соглашается Чимин, кивнув. Он неловко заёрзал на своих онемевших коленях, пытаясь подняться, но… вдруг замер, затаив дыхание и боясь пошевельнуться. Он всё понял. Причина, по которой его прогоняли, была далека от озвученного ответа, и Чимин только что задел её своим коленом, заставив Юнги схватиться за бортики и сжать зубы. — Уходи. Чимин быстро глянул вниз, потом вопрошающе снова на его лицо. Щёки в мгновение ока залил яркий румянец. Настоящий ответ стал ему очевиден. — Простите… — искренне извиняется он, как будто и правда сделал что-то ужасное. — По-моему, ещё ни разу я не слышал от тебя столько извинений, — усмехается Юнги в попытке сгладить неловкость. — Прошу, уйди… — Я просто… я понял… Я не хотел, — смущается Чимин всё больше. — Ой-ли? Не этого ли ты как раз и добивался, придя сюда? — подтрунивает над ним Юнги. То ли от пережитого срыва, то ли от смущения Чимин, растеряв где-то всю свою природную ловкость, выбрался наконец из ванны и чуть не поскользнулся дважды, благо, Юнги успевал поддержать его. Больше ни слова не сказав, он прихватил с полки чистое полотенце и, обернув им дрожащие плечи, сбежал. Эта ночь будет долгой, подумал Юнги, глядя ему вслед. Очень долгой. Но перед тем, как окунуться в неё и в тайны, которые под её покровом Чимин наконец поведает ему, нужно было сначала разобраться с одним назойливым недоразумением. Юнги закрыл глаза, рука скользнула под воду и вниз… Образ Чимина всё ещё искрился под веками пьянящим игристым вином.

***

Полуночный ужин растянулся в бесконечное чередование вина и закусок, которые Юнги с задумчивостью жевал, пока слушал изливания Чимина. Когда это началось, о чём он писал в своих письмах, что было в последнем, как он поступил, кому рассказал. Всё это Юнги слушал почти молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, и несмотря на волнение Чимина по поводу возможного завтрашнего (точнее, уже сегодняшнего) визита ширрийского гонца, самым главным в его истории Юнги посчитал другое. — Так, ты говоришь, твоя семья у них в заложниках. Ты в этом уверен? — Нет… — Чимин робко обнял себя за плечи. К большому огорчению Юнги, к своему ужину он почти не притронулся. Хоть с рук корми… — Но они ясно дали понять, что будет, если я… «Не убью вас», хотел он сказать, но язык не повернулся. Эта часть его рассказа, отчаяние и бессилие, с которыми Чимин говорил о семье, — единственное, что мешало Юнги мыслить стратегически. Он знает, что такое потерять семью. И никогда не пожелал бы, чтобы Чимин пережил нечто подобное. Каким бы жестоким ни был его отец и его братья, потерять их всё равно будет больно. А тем более мать, о которой Чимин всегда говорит с такой теплотой и любовью. Он должен был придумать чёткий разумный план, как спасти Чимина от этого горя, но в итоге всё, о чём мог думать, — это рвануть завтра же в Ширру и просто похитить его семью, не забыв наведаться к королю Мун Гвану в гости и оторвать ему голову. Спалить дотла весь его дворец вместе со всем гнильём, живущим в нём, было бы тоже весьма кстати. Ярость съедала его заживо. Но так нельзя, и на то было множество причин. Первая — сидела сейчас перед ним, а вторая должна случиться через неделю, чтобы первая не умерла от разрыва сердца. Не будет свадьбы — не станет Чимина, всё упиралось именно в это. Но и у семьи Пак, если подумать, не так уж много времени было в запасе… А может, и поздно уже что-то предпринимать. И об этом совсем не хотелось думать. И как тут сохранять ясность мысли, когда в голове сущий бардак? — Ты меня совсем не щадишь, — горестно смеётся Юнги. Он так устал, что голова, казалось, вот-вот вспыхнет, а из ушей дым повалит. — Я и сам сглупил… Надо было давно рассказать тебе о своих подозрениях, может, это помогло бы тебе признаться раньше. А я всё ждал… — Давно? — чуть хмурится Чимин. — Этого твоего шпиона видели и доложили мне, ещё когда меня подстрелили и я пролёживал бока после ранения. Помнишь вечер, когда ты облил себя кипятком? — Юнги усмехается, вспоминая о том, как Чимин на самом деле был очевиден. — Я пытался рассказать тебе свою тайну, а взамен услышать от тебя твоё признание. Я не знал, что это, но считал, что никаких тайн между нами не должно быть и хотел сделать первый шаг, надеялся, что тебе это поможет. — Но это было почти два месяца назад! Почему тогда генерал… По всей видимости, Чимин сболтнул лишнего — осознав это, он зажал ладонью рот и умолк. Вот тут Юнги насторожился. — При чём тут он? — Но, так и не дождавшись ответа, с плохо скрываемой угрозой давит: — Какое ко всему этому отношение имеет Квон? — Он не при чём, — замотал головой Чимин, но под суровым взглядом всё больше робел. Он вновь обнял себя и потупил взгляд. — Чонгук просил не рассказывать… — Чимин, — цедит Юнги сквозь зубы. — Не вынуждай меня. Ты не знаешь всего, а Квон и подавно знать не должен. Но для меня одного упоминания его имени в этом разговоре уже достаточно, чтобы пойти и убить его. — Но Чонгук сказал… — Чонгук просил за него, потому что вернулся во дворец не так давно и понятия не имеет, кто такой Квон сейчас! В нём ещё живёт память о добром дядюшке, который навещал его изредка в деревне, где он рос. Он считает, что Квон заменил мне отца. И отчасти это правда, но он мне всё же не отец, и то, что он когда-то был верен мне, не делает ему поблажек. Он должен быть верен всегда, это его долг! Если он пренебрегает верностью, ему не место в моей жизни! — То же и меня должно касаться? — юлит Чимин с ответом, чем окончательно выводит Юнги из себя: он допивает вино одним большим глотком и поднимается с подушек. — Мне из тебя клещами выуживать правду? Тогда я лучше пойду и просто прирежу его прямо сейчас, можешь не рассказывать ничего. — Не нужно! — Чимин судорожно тянется к нему и хватает за подол халата: — Прошу… — Тогда я внимательно слушаю. Юнги остаётся стоять в дверях, готовый сорваться в любой момент. Так и удерживая его за халат, Чимин лепечет: — Это вышло случайно… Генералу донесла на меня одна из служанок, оказавшаясяся не в то время и не в том месте. Две недели назад, когда должен был прийти гонец, я ненадолго отослал Чонгука, чтобы встретиться с ним. Но Чонгук его каким-то образом заметил и напал. Это было довольно шумно… Так что утром генерал арестовал меня, чтобы допросить. Уныние, с которым Юнги застонал и вцепился в собственные волосы, заставило бы даже самого жизнелюбивого человека повеситься. Честное слово, почему всё, что Чимин ему рассказывал этим вечером, каким-то образом делало ситуацию только хуже?! — Я уже говорил, что ты совсем не щадишь меня? — смеётся он с ноткой истерики. — Поверить не могу… И что, он допросил тебя? — Допросил, — испуганно кивает Чимин, сглотнув. — Но генералу пришлось отпустить меня. Чонгук был со мной и выставил всё так, будто служанка тронулась умом и оклеветала меня из ревности к вам. Она уже давно влюблена в вас, все это знают. Она одна из тех, кого вы помиловали тогда, на пиру… Как же сильно хотелось съязвить и бросить ему в лицо «я же тебе говорил». Так сильно, что Юнги пришлось сжать зубы, чтобы это не сорвалось с языка. Зачем, Чимин ведь и сам, наверное, прекрасно это понимал. — Скажи, Чимин, — припоминает ему Юнги тот вечер. — Воля короля ведь закон? Чимин, как и тогда, удручённо кивнул. — Закон… Чимин не смог бы ему помешать. Что он, встанет грудью перед дверью Квона и не будет его пускать? Конечно, нет. Но даже так, даже если Юнги убьёт его, он знает, что ещё долго не сможет смотреть Чимину в глаза. Таков он, он всегда жертва… Всегда жертвует… Хуже всего, если собой. И это замечательно, что Квон в итоге его отпустил, но Юнги хотелось бы знать кое-что другое. Так что он, убрав в ножны клинок, который и не заметил, как обнажил, решил оставить пока открытым вопрос о его судьбе. К облегчению Чимина, он сел обратно за стол и, сложив перед собой руки в замок, взирал на него со всем спокойствием, на какое был способен после вспышки гнева. — Как он вёл допрос? Он спрашивал только о ширрийце или о чём-то ещё? Чимин отчего-то усмехнулся, хотя в улыбке его сквозил укор. Юнги даже думать не хотелось о том, что Квон арестовал его и заковал в наручники, как давно мечтал. Устроил ему настоящий допрос. В месте, где пытают пленных, где всё было пропитано кровью и болью, где он наверняка орал на него. Об этом нельзя думать. Это доведёт его окончательно, и не помогут Чимину уже никакие мольбы. Но Чимин, однако же, его удивил. — Если вы хотите знать, не спрашивал ли он о нас, то нет. — Он качнул головой и сердито взглянул на Юнги: — Его не это интересовало. Но я в запале чуть сам не выдал ему нашей тайны. — Чонгук… — прошипел Юнги. Ну, конечно, он рассказал. — Благодаря ему никто до сих пор не знает, что мы предназначенные. Никто. Именно он удержал меня от необдуманных слов, когда я в очередной раз пытался оправдаться в том, что никакой я не колдун. Наша тайна всё ещё наша, — Чимин бросает в него укоряющий взгляд: — Жаль лишь, что вы меня в неё не посвятили раньше, чтобы я был более осмотрителен. — Я пытался защитить тебя… — Оставив меня здесь в полном неведении? Юнги стоило больших усилий не злиться на него, на брата и даже на самого себя. Но в особенности на Квона. Рука вновь потянулась к кинжалу. Всё бы шло просто замечательно, если бы не Квон и его неуёмное желание избавиться от Чимина, которого он, очевидно, считал главным злом королевства. Конечно, дело же не в мятежниках, не в подстрекателях, и даже не в чертовых ширрийских шпионах, и уж точно не в нём самом! Совсем не в том, что он устроил свою армию внутри его армии и наводит смуту, о, нет. Дело только в Чимине! Это же он ослабляет его, он бросает тень на его репутацию, он не тот, за кого себя выдаёт… В последнем Квон, правда, оказался прав, но во всём остальном он видел зло там, где его на самом деле не было! И наоборот — не мог разглядеть, где оно скучилось и действительно наносило вред. — Я пытался защитить тебя, — повторяет Юнги, глядя на Чимина с таким же укорением. — Всё, чего я хотел, это чтобы ты готовился к свадьбе и не думал больше ни о чём! Я уезжал всего на неделю-две, твою безопасность обеспечивал Чонгук, откуда мне было знать, что ты… Проклятье, этот чертов старик возомнил о себе невесть что! Он думает, королевский перстень ты носишь красоты ради? — Чимин уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но Юнги опережает его, пригрозив пальцем: — Даже не смей заступаться за него сейчас. — Но он сделал это не со зла… — Замолчи! — взрывается Юнги, со злости ударив кулаком о стол. Чимин вздрогнул и замолк, со страху заломив руки на груди. — Какого дьявола ты заступаешься за него, когда он арестовал тебя, ни во что не ставя твой титул! Данный тебе мной, королём! Проклятье, я и так долго его терпел, но сейчас я пойду и просто прикончу его! Если бы не он… — Разве может какой-то титул стоить чужой жизни? — говорит Чимин совсем уж тихо и глядит на него с осуждением. — Может! Мой может, и твой теперь тоже! — Как бы то ни было, вы мне пообещали, помните? Чимин тянет уголок губ в дрожащей горькой улыбке. Юнги буравил его злым взглядом. — Напомнить? — почти что шёпотом говорит Чимин: — «Я убью за тебя, прощу за тебя, приму за тебя какую угодно участь…» Юнги глухо зарычал. Раскалённая докрасна, его злость кипела в груди и искала выхода, которого нет. Потому что он и правда это пообещал. Только вот никогда бы не подумал, что Чимин это использует против него же. — Я дал слово, — цедит он и отводит взгляд, зажмурившись. — И слово своё сдержу. Но помяни и ты моё: однажды ты можешь горько пожалеть о том, что он жив. Юнги этого, конечно, ни в коем случае не желал. Больше всего на свете он бы хотел, чтобы Чимину никогда ни о чём в своей жизни не пришлось сожалеть. Но он был слишком зол, чтобы смолчать или донести свою мысль как-то иначе. И слишком хорошо знал Квона, чтобы надеяться на ещё хоть что-то хорошее от него в будущем. Тем более, когда это касалось Чимина. Но Чимин, несмотря на его слова, смиренно кивнул. Он знал, что так может быть. Они с генералом взаимно друг друга невзлюбили, но, в отличие от него, Чимин ему смерти не желал и даже защищал. Это и отличало их обоих. Это — причина, по которой Юнги без каких-либо мук совести и сожалений прирезал бы этого старика, который в последнее время уж слишком назойливо совал свой нос в чужие дела. В его дела, в особенности. Юнги покачал в руке пустой кубок, но вина больше совсем не хотелось. Всё равно как вода… Его идеальный план катился к чертям собачьим. Чимин не мог придумать ничего лучше, чем заступаться за своего врага. Мятежи разгорались всё чаще, власть утекала как песок сквозь пальцы. Даже мать оставила его, в самый трудный момент его жизни… Юнги не плакал так давно, что успел позабыть, как это противно. Как это чувство мерзким слизняком застревает в горле и душит, заставляя глаза гореть и сердце выть от безнадёги. Те скупые слёзы, что он ронял, когда рассказывал Чимину о матери с месяц назад, ни в какое сравнение не шли. Всё рушилось, всё не так, как должно быть… Всё не так. Он оставил кубок на столе и поддался единственной непостыдной в его положении слабости — сбежал в спальню. Там, на расстеленной ко сну кровати, лежало платье Чимина и в горку были сложены все его украшения. Чимин снова одолжил у него халат. Рассеянная мысль о том, чтобы просто перенести часть его вещей в свою гардеробную, Юнги отмёл. Потерпеть-то ещё всего неделю, и они переедут в новые совместные покои, которые уже готовят для них… Если Чимин до этого вообще доживёт, с такими-то потрясениями… Весь дрожащий от своего гнева, Юнги всё равно бережно переложил украшения на трельяж, платье повесил на спинку кресла, и забрался под одеяло. Горло всё ещё саднило. Он закрыл глаза, уткнувшись лицом в подушку. Скоро рассвет, и спать хотелось просто безумно, но мысли обо всём и сразу не дадут ему забыться. Он знает себя. Да и Чимин не пошёл за ним… Юнги даже успел подумать, что обидел слишком сильно, и Чимин не захочет спать рядом с ним этой ночью. Успел подумать и том, чтобы пойти к нему сейчас, попросить прощения за свою гневливость и все брошенные в запале слова и уложить его спать в своей постели, как он и мечтал весь этот долгий обратный путь до дворца. Успел подумать обо всём этом с того момента, как лёг, и до того, как услышал в глубине покоев пение струн каягыма. Чимин не пошёл за ним. Он остался там, чтобы сыграть ему… С первых же звуков слёзы полились сами собой. И это не было похоже на взрыв, это было… освобождением. Как будто все чувства, что он так отчаянно давил в себе, нашли наконец безопасное устье. Медленно, одна за другой, каждая слеза уносила с собой одно сомнение, одну злость, один страх… Юнги давил всхлипы в подушку и сжимал её в кулаках, но ни на мгновение не прекращал слушать. Иногда пальцы Чимина соскальзывали и не попадали по струнам, и тогда он с тяжёлым сердцем думал, что Чимин, наверное, тоже плачет. Беззвучно и горько, давая выход своим чувствам в тоскливых балладах. Он сыграл несколько песен, а потом всё же пришёл в спальню. Забрался под одеяло на самый край постели и свернулся калачиком. Не говоря ни слова, Юнги подтянул его к себе и обнял, оставив поцелуй на макушке. Он просил прощения. Чимин слабо обвил его за руку и поцеловал, прижав его запястье к своим влажным губам. Он простил.

***