Кризис среднего возраста

      — Как и ожидалось, — Грелль Сатклифф нарочито громко закрыл Учётный журнал. — Департамент в хаосе! Отпела птичка золотая, и-хих.       — А кто виноват-то? — с каждым последующим звуком визгливость в голосе набирала обороты. — Не вы ли постарались?!       Справедливое замечание вызвало новый смешок и очередное отсутствие раскаяния, Грелль кокетливо покачал поднятым вверх указательным пальцем и невозмутимо ответил: — Оу, не-е-ет. Виноват ты, Ронни, — и угрожающе ткнул своим ногтем в кончик носа названного. — Вот с кого всё началось.       Рональд инстинктивно отпрянул и вжал голову в плечи.       — Не сверни шею, дорогуша! — на прощание крикнула алая бестия и умчалась в неизвестном направлении.       Уильям, пребывающий в глубоком сне, со всем своим нечестивым великодушием благодарил Ками, что отвёл эту напасть от его палаты куда подальше. Он даже выдохнул шумнее обычного (радостно), но откуда окружающим знать, что данный жест являлся подтверждением того, что Глава Управления всё слышал, внимательно внимал каждому скорбящему слову у изголовья его кровати и запоминал, кого и в каком порядке распять в светлом зале Департамента. Чтобы другим неповадно было.       Распять было за что. Уже на второй день беспробудного сна, у палаты Спирса, как у исповедальни, образовалась небольшая очередь, каждый участник который считал своим долгом и честью отправить Уилла в последний путь. Он бы их тоже всех отправил в… попу, всех, одной охапкой, но статус и бессознательное состояние, в конце концов, не позволяли. Оставалось только одно — терпеть. И по привычке держать в голове список тех, чьи дни определённо были сочтены.       Первым в этом списке был никто иной, как Грелль Сатклифф. Его имя горело кроваво-красным (как щеки самого Уилла при попытке коснуться спящего!) и вызывающе желало своей кончины.       Следующим, вне очереди, красовался Рональд. Рональд, который слишком много любил говорить, Рональд, который не обладал и каплей такта, Рональд, который обожал себя и жизнь свою грешную, Рональд, который всегда мог составить приятную компанию даже себе самому: похоже, от пылкого желания вести монологи на самые разные темы зависела его жизнь.       — Нет, Сатклифф, если бы Вы не вытрясывали душу из бездыханного тела, то скорее всего, Уилл пришел бы в себя куда быстрее.       «Ну вот, снова», — снова начинается разговор на эту тему, — лишний раз вспоминать, как Сатклифф пытался воспользоваться ситуацией и помять своего драгоценного Уилли за ещё тёплые щёчки не хотелось.       Подумал Уилл об этом и закатил глаза под сомкнутыми веками. А смысл сего действия?.. Когда и так, и так — темно. Знал бы, что так будет, когда долгими вечерами молился высшей силе об избавлении от тягот вечных, попросил бы вместо крепкого сна, потерю слуха. Честное жнецкое.       Или не попросил бы: в грёзы Уилла пробились занимательные обрывки фраз. Об Энн Уильямс.       Всё же… показалось. Последующая тирада не могла быть чем-то вменяемым. Уильям впервые задумался, способны ли его уши свернуться в трубочку; слушать Рональда было неприятно. Странные чувства вызывали его слова.       — Ты не волнуйся, Уилл, я сам всё сделаю: схожу с ней на свидание — оно будет лучшим! Обещаю. За нас двоих оторвусь на вашей свадьбе, буду воспитывать… — всё остальное смешалось с рыданиями.       У Уилла дернулась бровь: «что этот идиот городит?!». Сознание затуманилось и он окончательно потерял связь с миром, в бездонном небытие было пусто, глухо и мёртво. Ни бестолкового напарника, ни тёплого жёлтого света из-под больничной тюли, ни лёгкого ветерка из заботливо приоткрытого окна. Палата с её пациентами исчезла, как и сам Уилл.

***

      — Святые угодники, — Нокс попятился спиной к выходу. — Он, кажется, живой!

…В смысле ожил! То есть его брови. Вернулся к нам… Его левая бровь!..

доносилось из коридора.