somebody told me

Стоял прекрасный день. Солнце светило — ярко и ослепительно –, а ветер слегка трепал их волосы пока они прогуливались по фермерскому рынку. Прилавки ломились под тяжестью свежих фруктов и овощей, ‘хэнд–мейд’ одежды и разных консервов. Сладко пахнущие джемы, натуральный мед и цветочные букеты — настоящий рай. Токио особенно приглянулся небольшой киоск с разными булочками и пирожками — он ей настолько понравился, что она даже думала убедить Берлина и Палермо купить пирог с корицей и грушей. Аромат стоял такой, что вокруг прилавка столпилась добрая половина всего рынка, а воздушное тесто булочек маслянисто блестело на солнце. Однако, она никак не могла представить Берлина, сидящего на старом скрипучем деревенском стуле чтобы съесть сладкую булочку, которая оставит его с маслянистыми пальцами и с сахарными пятнами на галстуке. Он определенно выглядит не к месту на этом рынке — в своем бархатном костюме–тройке цвета бургунди с светло–белой хлопковой рубашкой и, обязательно, с надменным, высокомерным взглядом — будто он, по–определению, лучше людей вокруг. Если честно, она не особо понимала как случилось так, что она застряла с этими двумя. Логично, что первым на рынок вызвался Берлин — тот, в конце концов, готовил чаще всех. И готовил удивительно, как шеф–повар в Мишленовском ресторане, Токио не могла этого не признать — однако перед этим ей пришлось справиться с паранойей — он легко мог их всех отравить. Берлин выглядел как человек, который, просто так, однажды утром, мог подсыпать им всем в кофе цианистый калий — а потом попросить монахов закопать тела. Конечно же, аргументируя все наукой и теологическими исследованиями. Токио же, следила за тем, чтобы купить как можно больше выпивки. В особняке алкоголь исчезал с космической скоростью. Но нельзя было их винить — они собирались начать самоубийственную миссию — значит, они заслуживали повеселиться перед тем как начнется полный пиздец. Carpe diem, memento mori — всё в таком духе. А, зная Берлина, — тот скорее всего вернулся бы с бутылкой вина хрен пойми какого года и с привкусом мертвых мышей. Тьфу. По крайней мере, у неё хотя бы была причина. Но вот зачем с ними поперся Палермо? Он казался особенно неприветливым пока тащился позади неё, и это угрюмое настроение начинало раздражать её всё больше и больше. Зачем он пришел? Чтобы ныть? Разве других дел не нашлось? — Восемьдесят градусов, — Токио схватила бутылку домашней ‘огненной воды’. — Думаешь сгодится? Палермо склонился над бутылкой. Но вначале бросил взгляд на Берлина, который стоял около прилавка со свежими овощами и фруктами и разговаривал с продавцом, указывая на темно–желтую корзинку со свежей спаржей. И только потом снова посмотрел на неё. — Хм, я не уверен. — Мужчина поджал губы. — Этого хватит чтобы заглушить твой раздражающий голос? Вот сука. Токио сжала кулаки чтобы удержать себя от громких криков. Вместо этого она впихнула ему в руки сразу две бутылки и повернулась к продавцу. — Он платит. Токио развернулась на каблуках и пошла к следующему прилавку. На ярких вязаных платках была разложена разная ‘хэнд–мейд’ бижутерия. Ей больше всего приглянулись скромные кожаные браслеты с блестящей застежкой и она даже задалась вопросом стоит ли ей купить такой для Рио. Ей было бы приятно видеть что он носит то, что она ему подарила. Знак её, ну не признательности, наверное скорее знак её страсти или желания. Краем глаза она наблюдала как Палермо приближался к Берлину. Он выглядел нелепо — прогулка по скромному фермерскому рынку в богом забытой провинции с двумя бутылками водки выглядела непристойно. Особенно если бутылки были прижаты к черной кожанке, а волосы на его голове растрепались от бесконечного ветра — он выглядел как рок звезда в многолетнем запое. А то что он в таком виде стоял рядом с Берлином, в костюмах за несколько тысяч евро, делало ситуацию еще хуже. Берлин лишь кивнул ему когда тот подошел, и Токио с восхищением и ужасом наблюдала за тем, как Берлин взял из ярко–зеленой корзинки с фруктами красную клубнику и поднес ее к губам Палермо. И тот — здесь Токио от удивления распахнула глаза — на самом деле позволил себя покормить, как покорную дикую кошку. Она не была уверена из–за яркого солнечного света, который падал ей прямо в глаза, но ей показалось что Палермо действительно покраснел. Она могла поклясться, что его щеки окрасились легким розовым румянцем. Берлин, похоже, этого не заметил — либо решил не замечать. Он просто развернулся к продавцу и купил две коробки с клубникой, будто совсем ничего не произошло. Что касается Палермо… Уголки его губ приподнялись в легкой улыбке, слишком скромной для такого человека. Он выглядел как одурманенная школьница с широко распахнутыми глазами и милой улыбкой, и Токио еле–еле подавила желание вырвать. Она знала что Палермо флиртовал со всеми — злящийся–смущающийся Денвер, Хельсинки, которому по–видимому нравился Палермо, а теперь еще и Берлин? Разве можно так отчаяться? Она не могла представить человека, который бы по–собственному желанию прыгнул к Берлину в постель. У него в заднице была огромная серебряная ложка, и Токио была уверена что он никого не любил так сильно, как своё отражение. С другой стороны, Палермо тоже был тем еще ублюдком, похлеще Берлина. Так что, наверное, они стоили друг друга. Она отвернулась и снова обратила внимание на браслеты перед ней, внезапно засомневавшись. Возможно, ей не стоило приходить. Может быть поэтому Палермо был в таком поганом настроении. Тот, наверное, с нетерпением ждал возможности провести время наедине с Берлином, а она взяла и пришла без приглашения. Как третий лишний. Но… Сейчас уже ничего нельзя было изменить. Глубоко вздохнув, Токио фальшиво улыбнулась продавцу, попрощалась и побрела к двум мужчинам. Берлин поблагодарил ее, когда она забрала у него пакет со свежими фруктами. Она вытащила из пакета одну клубнику и положила ее между губ, потом резко всосала щеки, аккуратно разжевывая ягоду. Клубника была на вкус по–летнему свежей и кисло–сладкой, а резкий взгляд, который бросил на нее Палермо, сделал её еще слаще. — Эй. Мы можем купить пирог? Она поняла, что зря это сказала, как только Палермо резко на неё посмотрел и открыл рот, готовясь начать свою речь. Токио ненадолго задалась вопросом насколько креативными будут его оскорбления, но, прежде чем она смогла это выяснить, Берлин встал между ними как профессиональный переговорщик. — Ты испортишь ужин, Токио. — Его тон не оставлял ей места для споров, и Токио закатила глаза на эти упреки. Она все–таки не ребенок. И все же она мысленно подметила то, как Палермо последовал примеру Берлина и отвернулся, будто он сразу потерял к ней всякий интерес. Токио вот это понять ну никак не могла. Она не думала, что Палермо мог кому–то подчиняться, а Берлин слишком сильно был заинтересован в себе, чтобы заботиться о ком–то еще. И все же она не сомневалась, что эти двое будут держаться вместе, когда в Монетном Дворе все пойдет по пизде. Однозначно. Придется остерегаться этого в будущем.