Разбитая надежда

«П-покончил с собой?.. Мертв?.. Как же так?» Кацуки трясет перепуганную Моясу за плечи и почти кричит ей в лицо: — Как, где? Почему? Почему он это сделал? Отвечай! Ну, говори, тупица! Говори! К горлу подкатывают рыдания. Кацуки кусает губы, стараясь не заплакать. Сердце стучит как бешеное, но уже не от приятных воспоминаний об Изуку, от которых мурашки бежали по спине. Оно стучит от ужаса, от всепоглощающего чувства вины. » — Лучше бы ты сдох тогда вместе со своей мамочкой…» Кацуки готов взвыть от отвращения и ненависти к самому себе. Как он мог такое сказать Изуку? Как он мог сказать ему такое, добить его, и без того отчаявшегося после смерти мамы? Кацуки знал, знал, как никто другой, как Изуку любит свою маму. Точнее… любил. Кацуки разжимает пальцы, отпуская плечи Моясу. Ему тяжело дышать, будто его грудную клетку что-то сдавливает, сжимает его горло. Кацуки стискивает руками голову, вспоминая, как он однажды «пошутил». Просто отличная была шутка, нечего сказать — предложил Изуку прыгнуть с крыши, чтобы получить причуду. Кацуки жмурится до белых пятен перед глазами. Это он, он виноват во всем. «Как я мог?..» — качает головой Кацуки. — «Как я мог?» — чуть не кричит он во весь голос, когда перед его глазами появляется заплаканное лицо Изуку. Кацуки кажется, что он не выдержит этого внутреннего давления собственной вины, он зажимает руками рот, сдерживая изо всех сил рыдания. Все, что он приносил Изуку, так это страдания. Он издевался над ним, зло смеялся над его неудачами, избивал. В памяти Кацуки мелькают картинки того, что он вытворял в детстве и уже будучи в школе. Кацуки сдавленно стонет и закрывает руками лицо. Его плечи мелко вздрагивают, он глотает соленые слезы и чувствует, как они разъедают все его внутренности, словно это не слезы, а кислота. «Так мне и надо, так мне и надо, » — думает он. — «Какая же я сволочь…» Слезы стекают по его щекам, каплями падают на его босые ступни. Кацуки тихо всхлипывает, на мгновение позабыв, что он в комнате не один. Он редко плакал — только если капризничал или из-за обидного проигрыша. И то это было, когда он был ребенком. Сейчас же Кацуки впервые плачет по-настоящему. Моясу осторожно тянет руку к Кацуки, касается пальцами его плеча. Он поднимает на нее голову и сквозь слезы смотрит на ее будто подернутое дымкой, мутное лицо. Кацуки дышит ртом, захлебываясь воздухом, и не моргая смотрит на нее. — Бакуго-кун… прости… «За что?» — хочет он, было, спросить, как его сжимают в крепких объятиях. Кацуки замирает, задержав на секунду дыхание. Он скрипит зубами, поднимает уже руку, чтобы ударить девушку. Но его пальцы вздрагивают, и рука медленно опускается. Кацуки не понимает, почему он начал сомневаться в своих как всегда поспешных выводах. Кацуки обжигает изнутри огнем, когда губы Моясу касаются его щеки. Он не отстраняется, не отталкивает ее, а просто сидит, не шевелясь. Только то сжимает, то разжимает пальцы, раздираемый на клочочки самыми противоречивыми чувствами. Сердце подсказывает ему, что нужно оттолкнуть Моясу, врезать ей хорошенько, чтобы синяки были на все лицо. Но что-то внутри настойчиво шепчет ему не делать этого. Одна половина Кацуки сгорает от отвращения и ненависти к ней, сообщившей о смерти Изуку. Другая — от приятного тепла, исходящего от ее губ. Кацуки дергается, когда пальцы Моясу смазано и как-то неуверенно касаются его шеи, как будто гладя ее. Кацуки в эту секунду будто очнулся ото сна. Он широко распахивает глаза, и новый приступ рыданий подкатывает к его горлу. Кацуки с ужасом и презрением смотрит на ошарашенную Моясу. Когда она вновь тянется к нему, он с силой отталкивает ее от себя, истерично закричав: — Не смей ко мне прикасаться! Не смей! Ты не он… Не смей ко мне прикасаться! Его всего трясет как в лихорадке, щеки горят огнем. Но не от смущения, а от злости, досады, чувства еще большей вины. Ему было приятно, хотелось вновь прикоснуться к ней, и Кацуки был сам себе противен. Моясу испуганно прижимает к груди руку, вскакивает с кровати и пулей вылетает из его комнаты. Хлопает входная дверь, и этим звуком из Кацуки будто вышибают остатки кислорода в легких. Он падает на кровать, рыдая во весь голос, не думая о том, что мама его может услышать. Нет, не может. Она точно услышит. Кацуки стучит кулаками по кровати, зажимает ладонью рот и кусает себя за пальцы. Кусает чуть ли не до крови, жмурясь от боли и, чувствуя как будто бы облегчение от ощущения этой боли. Ему казалось, что он разделяет таким образом боль, испытанную Изуку за секунду до смерти. Кацуки так сильно поверил в слова Моясу, что уже мысленно представил, как именно покончил с собой Изуку. Кацуки уже не понимает, где закончилась реальность, а где — выдумка. Перед глазами плывут хаотичные картинки, будто кадры из фильма. Сверкают в темноте зеленые глаза. Тихий вздох и сорвавшееся с губ: «Прощай, Каччан». Порыв ветра. И крыша в миг опустела. Кацуки уверен, Кацуки хочет верить, что все произошло именно так. Он где-то в глубине души чувствует, что Изуку помнил, думал о нем перед тем, как умереть. И от этого Кацуки раздирает еще большее отчаяние. Кацуки втягивает голову в плечи, словно желает спрятаться от всего, окружающего его, в самом себе, когда чувствует прикосновение руки. Мама трясет его за плечо, с волнением спрашивает, что случилось. Но Кацуки, даже если бы и хотел, не смог бы ответить. Непрекращающиеся истерические рыдания душат его, и все, что он может, это издавать хриплое нечленораздельное мычание. Мама выходит из комнаты, а потом возвращается обратно со стаканом и стеклянной бутылочкой. Капает что-то в стакан, нахмурившись. И пихает его в руки Кацуки, рывком подняв его за шиворот с кровати. — От…от-отста-ань… — запинаясь, шепчет Кацуки, но стакан в руки берет. — Пей давай, — кивает на стакан женщина и еще больше хмурится. — Что тебе там такого Моясу-тян наговорила, что ты истерику закатил? Никогда ты так себя не вел… Кацуки закусывает губу, чтобы вновь не разрыдаться. Давясь и всхлипывая, он выпивает все и дрожащей рукой возвращает маме стакан. — Ч-что это? Отравить меня… хочешь? — недовольно, но все еще срывающимся голосом произносит Кацуки. Женщина на это лишь закатывает глаза. — Вот еще, нужно больно. Давай, рассказывай — что случилось-то? Кацуки сглатывает и сжимает кулаки. Вдох-выдох. Нужно дышать ровно, спокойнее… Вот так. — Деку… он… — начинает Кацуки, но не выдерживает и вновь закрывает лицо руками. Нет, это слишком тяжело. Слишком ужасно, чтобы принять тот факт, что Изуку больше нет. Вообще нет. Кацуки столько раз говорил Изуку: «Сдохни, сдохни!», но сам при этом не задумывался над смыслом произносимых слов. Если бы только он мог вернуться назад, в прошлое и все изменить! Кацуки все на свете отдал бы, чтобы не дать самому себе сказать Изуку те ужасные слова, не пошутить насчет легкого способа получить причуду. — Что? Нашли его? — живо спрашивает женщина, но Кацуки отрицательно качает головой. — Нет? А что тогда? — Деку… он мертв… Мама застывает с открытым ртом, удивленно моргая. — В каком это смысле? Кацуки не выдерживает и порывисто обнимает маму, прижимаясь к ее груди, и, всхлипывая, сбивчиво и будто в бреду тараторит: — Мертв… покончил с собой… из-за меня… это я, я виноват! Я, понимаешь? Я! Это я его убил! Я ему тогда сказал… я ему всегда говорил… А он… Кацуки никогда не обнимал маму. Для нее это было неожиданностью, и она не знала, что и делать. Ее пальцы, вздрогнув на мгновение, касаются взъерошенных волос сына. Женщина крепче прижимает голову Кацуки к себе, гладит его по спине, шепчет: — Тише, тише… успокойся. Я рядом, слышишь? Ты ни в чем не виноват, так что успокойся… Но он ее не слышит, продолжая, то повышая голос, то переходя на шепот, винить себя в произошедшем. Только сейчас, потеряв Изуку, как он думал, навсегда, Кацуки понимает, как сильно он ему нравился.

***

Изуку вдыхает полной грудью слегка морозный ночной воздух. Приятно. Оглядывается назад, убедившись, что Чизоме тоже идет. — Шевели булками! — прикрикивает Чизоме, и Изуку быстро кивает, ускоряя шаг. — Не хорошо будет, если поздно придем. Изуку хочет, было, спросить, а куда они, собственно, идут и куда могут поздно прийти. Но прикусывает язык, вздрогнув всем телом от приближающегося звука полицейской сирены. Не успевает он толком понять, что происходит, как Чизоме резко прижимает его к стене и зажимает рот ладонью. Изуку широко распахивает глаза, пытается замычать и вырваться — дышать из-за сжимающей его лицо ладони почти невозможно. — Тише ты, — шикает на него Чизоме, наклонившись к самому его уху. — Хочешь, чтобы нас копы засекли? Изуку отрицательно мотает головой. На секунду его ослепляет яркий свет машинных фар, взвизгивают тормоза на повороте, и все вмиг погружается в звенящую тишину. Чизоме, постояв так еще некоторое время, наконец, отпускает Изуку. — Ч-что это было? Полицейский патруль? Чизоме утвердительно кивает, осторожно выглядывая из-за угла. Жестом руки подзывает его к себе, мол, теперь все чисто, можно идти. — Он самый. После каждого убийства они начинают близлежащие районы шерстить. Взять нас с тобой они не возьмут — руки коротки… Но все равно лучше им лишний раз на глаза не попадаться. Изуку ежится, но не от холода, а от неприятного чувства, что его преследуют. — Пошли? Чизоме цепко хватает Изуку за плечо и ведет за собой. — А куда мы идем, Чизоме-сан? — На базу тех якудза, на которых я работаю, — не глядя на Изуку, отвечает он. — А… зачем? Это насчет вашей работы? Я вряд ли буду полезен, толку от меня мало, да и вообще я… — Это не по работе, — перебивает его Чизоме. В его голосе чувствуется усталость. Но больше ничего не объясняет. По крайне раздраженному выражению его лица Изуку понимает, что Чизоме не очень-то и настроен на разговоры. «Ну, не хотите говорить — не говорите, » — пожимает плечами Изуку. Немного обидно думать, что Чизоме все еще не до конца доверяет ему. — Мы почти пришли, — слышит Изуку. В полутьме вспыхивает на короткое мгновение яркий луч света. Скрипит дверь на проржавевших петлях, и Чизоме легким ударом в спину подталкивает Изуку к проходу. — Давай, не бойся. Тебя никто не съест. «Да уж, подбодрили…» — хмыкает он, осторожно спускаясь куда-то вниз по лестнице. В темноте ничего не видно, и Изуку боится промахнуться, не попасть ногой на ступеньку и упасть. И тогда он и в жизнь костей не соберет. С потолка падают капли, звонко щелкают Изуку по носу — ощущение не из приятных, и в воздухе стойкий запах сырости. — Вот сюда, — Чизоме пальцем указывает на еще одну дверь на лестничной площадке. Изуку, пару секунд переминаясь с ноги на ногу, толкает рукой дверь. После кромешной темноты лестницы даже тусклый свет от единственной лампочки под потолком больно режет глаза. Изуку жмурится, мельком заметив в комнате человека, его коротко блеснувшую лысину и резко поднятую руку. Его на мгновение оглушает выстрел, и он, не до конца сообразив, что происходит, дергается в сторону. Пуля свистит у самого края его уха и с треском попадает в деревянную перегородку за спиной. Изуку оборачивается и с ужасом смотрит на расползающиеся по дереву трещины вокруг пули. Его передергивает от мысли, что эта пуля могла, замешкайся он хоть на долю секунды, попасть ему в лоб. — Ты что это такое сейчас учудил? — недовольно и с угрожающими нотками в голосе спрашивает Чизоме, подходя к мужчине. Мужчина, толстый со слегка опухшим и заплывшим лицом, вызывает у Изуку не самые приятные чувства не только потому, что хотел его убить. Толстяк быстро юркает за длинный похожий на прилавок, стол и нервно хихикает, будто боится Чизоме. Из его рук выскальзывает внушительного размера пистолет и с грохотом падает на пол. — Ха-ха… это он с тобой, Чизоме?.. Я думал… один из легавых… — Не знаю, чем ты там думаешь. Наверно, задницей, она у тебя как раз побольше головы будет, — цыкает Чизоме и искоса смотрит на бледного, как смерть, Изуку. — А если бы ты его убил? — Но ведь не убил, — резонно замечает толстяк. — Реакция у него отличная… Да… зачем ты пришел? — А зачем к тебе еще такие, как я, приходят? У тебя самое дешевое контрабандное оружие во всем Токио, — уголком рта усмехается Чизоме. — И он… с тобой, что ли? Толстяк щурится, смерив Изуку недоверчивым взглядом. — Со мной. Чизоме притягивает мальчика к себе, приобняв за плечи. Изуку испуганно пищит что-то в роде: «Да-да, я с Чизоме-саном…» и старается не смотреть на толстяка. Но, чувствуя на себе его невероятно тяжелый взгляд, он то и дело посматривает на него исподлобья. Изуку думает, зачем Чизоме привел его сюда, к этому странному типу? Он мысленно цепляется за сказанное Чизоме: «контрабандное оружие» и с неприятным чувством беспокойства понимает, что это точно кто-то из якудза. От этого становится не по себе. — Покажи свой самый лучший товар, — Чизоме отпускает Изуку и подходит к толстяку. — Именно лучший. А то я знаю, как ты можешь за заоблачную цену впихнуть профану настоящую дрянь. — Да-да, Чизоме, сейчас принесу. Как раз вот из Китая кое-что мои ребятки привезли… — тараторит толстяк. И исчезает в боковой двери, которую Изуку не сразу заметил. Оттуда глухо звучит голос мужчины: — Да я вам… ах, черт, где же оно?.. Я вам и скидку, Чизоме, могу сделать… По старой дружбе, как говорится… Чизоме устало закатывает глаза и недовольно цыкает: — Тоже мне… друг. Родственнику ни единой йены просто так не сбросит. Жмот. Изуку осторожно трогает Чизоме за рукав и спрашивает: — А что вы хотите купить? — Пистолет. Для тебя, пацан, — спокойно, будто сообщает общеизвестную истину, отвечает Чизоме. Изуку застывает с открытым ртом. Он так удивлен, что даже не знает, что сказать на это. Изуку не понимает, должен ли он вообще радоваться столь странному «подарку». Слово «пистолет» пугает его. Но в то же время в нем просыпается любопытство. — З-зачем мне… это? Чизоме изумленно поднимает брови, и его лоб прочерчивает тонкая морщинка. — Совсем глупый? Не голыми же руками ты будешь бороться с фальшивками? Изуку кивает, но не успевает ничего ответить. Толстяк возвращается, но не с пустыми руками. Он кладет на стол-прилавок какой-то сверток из темно-коричневой бумаги. «Там явно что-то большое лежит, » — с интересом смотрит на сверток Изуку. Пухлые пальцы толстяка быстро разворачивают сверток, и через пару мгновений Изуку с восхищением смотрит на отливающий синевой черный металлический корпус. Толстяк протягивает к нему руку, предлагая взять пистолет. И он с дрожащим от волнения сердцем касается его пальцами. Но, ощутив непривычный холод, исходящий от металла, отдергивает руку. Изуку почему-то страшно думать, что он будет держать это оружие в руках. И, тем более, стрелять из него. — Нравится? — спрашивает Чизоме, внимательно следя за лицом Изуку. Изуку кивает и все-таки сжимает в руке пистолет, осторожно поглаживая ствол подушечками пальцев. Его одолевают самые противоречивые чувства, пока он держит это опасное оружие. Раньше Изуку видел пистолеты только в кино, и у него и мысли не было, что когда-то он будет сам иметь один. — У меня есть и патроны к этой малышке, — широко улыбается толстяк. — «Беретта», отличная модель. Себе бы оставил, да по старой дружбе… так уж и быть, продам. — Тащи патроны, раз есть, — говорит Чизоме, игнорируя слова толстяка про его дружеские чувства к нему. — И покажешь, как надо заряжать пистолет, ему, — он кивает на Изуку. Изуку с интересом и волнением следит за руками толстяка. Пугается, когда он резко вытаскивает из рукояти магазин — он думает, что мужчина сейчас все сломает. Но Изуку с облегчением выдыхает, когда толстяк щелкает предохранителем, любовно оглаживает свою «малышку» и, будто нехотя, отдает пистолет мальчику. — Сколько? — спрашивает Чизоме, шаря рукой в кармане. Толстяк касается ладонью подбородка, задумавшись. — Моя малышка — это раз… Патроны, полный магазин, — это два… — в уме считает он. А потом выдает: - Готов отдать за пятьсот. Чизоме цыкает и недовольно пересчитывает вытащенные из кармана купюры. — Ты мне скидку обещал. Пятьсот… это многовато за какой-то вшивый пистолет. Изуку догадывается — сейчас Чизоме будет торговаться. Изуку его хорошо знает и уверен, что ему удастся сбить цену. Хотя он и понятия не имеет, пятьсот за пистолет — это много или мало? — Вшивый? — возмущается толстяк. — Да ты глаза-то разуй! Да за такой пистолет тысячу, не меньше, отдают! Он принимается энергично размахивать руками, стараясь доказать свою правоту. На что Чизоме лишь ядовито усмехается. — Ну, и черт с тобой. Пацан, клади эту игрушку и пошли. У других… контрабандистов посмотрим. Может, дешевле найдем. И лучше. Изуку с горечью кладет уже полюбившийся ему пистолет на стол-прилавок и идет вслед за Чизоме. Он чувствует обиду. Понимает, конечно, что для мужчины это может быть дорого, но… — Эй, Чизоме, погоди! Ну, за сколько ты хочешь? — Двести пятьдесят, не больше, — отвечает, не оборачиваясь, Чизоме. Но перед дверью останавливается. Толстяк издает странный, недовольный звук, похожий на мычание, и сквозь силу произносит: — Четыреста пятьдесят… Нет, четыреста! Идет? Чизоме отрицательно качает головой и тянет Изуку к выходу. В толстяке в эти секунды борются два противоречивых желания — желание подороже продать и желание вообще продать. В конце концов побеждает желание вообще продать, и он отчаянно кричит вслед Чизоме: — Ладно, забирай за триста! — Сразу бы так. Чизоме усмехается одними глазами и возвращается к столу-прилавку. Изуку еле сдерживает готовую вот-вот появиться на лице широченную улыбку и нервно теребит край рукава. На столе появляются зеленые купюры, и Изуку удивленно вздыхает. «Так значит, триста… это не в йенах, а в… долларах?» — думает он, глядя, как Чизоме, слюнявя пальцы, отсчитывает хрустящие бумажки. — «Как дорого… И откуда у Чизоме-сана столько денег?» Изуку старается не думать, каким образом Чизоме заработал эти деньги. Он мигом забывает об этом, стоит его пальцам вновь ощутить металлический корпус пистолета. — Пошли, пацан, — говорит Чизоме, хватая его за плечо. — Мы еще сюда вернемся! — бросает он мужчине. Толстяк широко распахивает глаза и бурчит что-то недовольное вслед. Он уже и не рад, что продал свою «малышку» так дешево. Изуку оборачивается и тихо благодарит толстяка, прижимая к груди «Беретту». — Спрячь ты его уже, что ли, — произносит Чизоме, когда они поднимаются на поверхность. Изуку быстро сует пистолет в карман легкой курточки, но рукой продолжает придерживать его, будто боится, что его «Беретта» исчезнет. Пистолет слегка выпирает и сильно оттягивает куртку. Но Изуку готов это потерпеть. Чизоме использует причуду, чтобы бороться с фальшивками. У Изуку же нет причуды. Он хмурится, шагая вслед за мужчиной. Ему нужно придумать что-то такое, что сможет компенсировать его беспричудность. Единственное, что приходит Изуку в голову, это отравленные пули, которыми Злодей в одном из фильмов — его он очень давно смотрел с мамой в кинотеатре — убивал Героев. Он всерьез задумывается над этим.

***

Кацуки на следующий день смотрит на свое красное и опухшее от вчерашних слез лицо и недовольно цыкает. Все догадаются, чем он вечером «занимался». Смеяться будут, мол, плакал, как девчонка. Хотя, с каких это пор Кацуки стало волновать чужое мнение? — Тебе через полчаса выходить, а ты еще не оделся? — удивляется мама. Кацуки дуется и отворачивается, дожевывая завтрак. — И че с того? Я, может, вообще сегодня в эту школу не пойду? Кацуки уже готовится к очередному скандалу и уже продумывает в голове сценарий. Но женщина лишь подкладывает ему в тарелку еще несколько кусочков и пожимает плечами. — Ну, не ходи. Только допоздна не гуляй. Кацуки хмыкает и думает: «Было бы еще с кем!» И тут же чувствует болезненный укол в сердце. Раньше он часто гулял с Изуку, особенно в детстве. Кацуки отодвигает от себя тарелку. От мысли, что он теперь больше никогда не погуляет с ним, кусок в горло не лезет. Мама не напоминает ему о вчерашнем, и он ей за это благодарен. Мама уходит на работу, папа — позже, и Кацуки остается дома совсем один. Он заваливается на кровать, поворачивается лицом к стенке и принимается пальцем водить по ней. Будто рисует какие-то невидимые, известные только ему рисунки. Потом словно смахивает все нарисованное ладонью и прижимается щекой к стене. Что теперь ему делать, как жить — Кацуки даже не может представить. Чувство вины висит на его душе стокилограммовым камнем. Кацуки прижимает к груди руку и закрывает глаза, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Кацуки переворачивается на спину и вдруг вспоминает Моясу. Прижимает ладонь к щеке, к тому месту, которого касались ее губы, и задумывается. Воспоминания об Изуку — для него будто острый нож, вонзающийся в самое сердце. От воспоминаний о Моясу же Кацуки чувствует странное тепло, расползающееся где-то очень глубоко в душе. Кацуки резко поднимается, берет в руки телефон. Ему и в голову не приходит вопрос, а зачем он, собственно это делает? Он набирает номер и прижимает телефон к уху. Нетерпеливо ждет, слушая однообразные, ужасно скучные гудки. Наконец, на его звонок отвечают. Кацуки, откашлявшись, старается говорить как можно непринужденнее: — Доброе утро… Моясу-тян. Девушка недоуменно бормочет что-то в роде: «И тебе… доброе». И замолкает. Кацуки слышит лишь ее взволнованное дыхание. — Ты меня, это… прости за вчерашнее. Я вчера наговорил тебе всякого… — медленно, растягивая, произносит он, как будто сомневаясь в каждом произнесенном слове. — Да и… ударил вроде как. Моясу в ответ быстро и громко тараторит: — Нет-нет, тебе не за что извиняться… Я уже и забыла все. Это я… это ты меня прости. Я, наверно, немного перегнула палку. Ну, когда сделала то… А еще… не злись на меня, но я… насчет Мидории… я тебе с… Кацуки с яростью стискивает зубы. Он резко перебивает ее, не желая больше ни слова слышать про Изуку. Чем скорее он перестанет о нем думать, тем лучше. Кацуки уже решил, что нужно для того, чтобы навсегда позабыть о нем. — Заткнись. Слушай меня сюда. Моясу замолкает на полуслове. — С-слушаю… — шепчет она испуганно. — Давай попробуем, — выдыхает Кацуки и, стараясь подавить нахлынувшее волнение, ждет, что она ответит. — Ч-что… попробуем? — будто одними губами произносит Моясу. Ее сбивчивое дыхание начинает бесить Кацуки. — В смысле «что»? Встречаться, тупица. Давай попробуем встречаться.