Лютич — сын луны

Успел в последний момент. Снейп с трудом сумел прокашляться, и, с особо мерзкой рожей, что-то ехидно прошептал, я не расслышал из-за отвлекшего меня гогота в толпе зевак, но Блэк тут же не на шутку взбесился и вскинул палочку.       — Эй, ребята, кто хочет посмотреть, как я сниму с Нюнчика подштанники? — нарочито весело выкрикнул Джеймс, невзначай отталкивая Сириуса с дороги, и перетягивая внимание зрителей на себя. Видимо понял, что сейчас взбешенный друг способен на все. Толпа одобрительно загудела и приготовилась к зрелищу.       — Так-так… нехорошо нарушать правила, — подоспел я, ненавязчиво оттеснив прибалдевшего под моим напором Поттера к Блэку, между делом загораживая от них собой Снейпа, и обращаясь к кучке возмущенно-галдящих учащихся. — Частичное и полное оголение кого-либо на людях противоречит этике школьного устава, согласно пункту десятому, подраздела четвертого. Все, кто не поспешит убраться отсюда в течение трёх минут, автоматически потеряют каждый по двадцать баллов своего факультета. Вы же не хотите позволить своему Дому сойти с дистанции в самом конце соревновательной гонки? Время пошло.       Замершие ученики сначала растерянно переглянулись, словно сомневаясь, но я сохранял серьезный вид и демонстративно посмотрел на часы, и все бросились врассыпную, забыв обо всем, пока я по-быстрому отменял чары, дав Снейпу кулем свалиться вниз. Его палочка валялась в траве, возле корней дерева, сам он, все еще в потеках пены, сохранял потрепанный и помятый вид. Но проворно подхватил свою собственность и встал в стойку, явно собираясь атаковать.       — Ты снова испортил нам все веселье, Рем, — скучающим недовольным тоном заметил Поттер, пока Блэк угрожающе буравил бешеным взглядом Снейпа, так же, направив на него палочку.       — К нам бегут старосты двух факультетов, и направляются учителя, Джеймс, — небрежно мотнул головой в сторону замка. — Вы же не хотите до самых каникул писать объяснительные, лишиться баллов и тухнуть в школе, пока все будут веселиться? Разве мы не собирались завтра отметить сдачу экзаменов в Хогсмиде? Вам будет лучше уйти сейчас, пока я буду умасливать Маккошку.       — Ладно, — неохотно процедил Блэк, бросив короткий взгляд мне за спину, где и правда к нам уже спешили учителя и старосты. — А с этим уродом позже разберемся. Слышишь, Сопливиус, я доберусь до тебя и засуну твои слова обратно в грязную пасть. Пошли, Джеймс, Питер…        К счастью, Снейп ничего не ответил на его угрозы, а Поттер бросил мне многозначительный понимающий взгляд, чуть улыбнулся, и, насвистывая, поспешил за друзьями.       Снейп молча и быстро собрал сумку, криво напялил мантию, и смерил меня взглядом полным неприкрытой ненависти.       — Ждёшь благодарностей? Не дождешься! — резко накинул лямку на плечо и, чуть ли не бегом, ссутулившись и прихрамывая, проковылял к замку.       — Сев! Стой! — к нему подбежала взволнованная Лили и придержала за плечо, пока я объяснялся с подошедшей Маккошкой и другими старостами. — Это снова Мародеры, да? Опять! И почему они цепляются только к тебе? Ни на минуту нельзя оставить одного, обязательно встрянешь в неприятности! Что между вами произошло?       — Ничего, отстань, — раздраженно процедил он, и отодвинув плечом растерянную его хамством подругу, ускорился, словно за ним гнались.       — Знаешь, иногда я устаю от Северуса, — с обидой пожаловалась Лили, когда все разошлись и я ее обнял. — Он никогда не был особо общительным, но последнее время стал совсем диким. Постоянно огрызается, словно это моя вина, что он не может ужиться с окружающими. Ничего не рассказывает, связался с плохой компанией, вечно злой, раздраженный и всем недовольный. Он мой друг, и с ним никогда не было легко, но сейчас стало особенно трудно… Вот что мне с ним делать, чем помочь? — наивно спросила она, подняв на меня открытый взгляд с парой дрожащих на ресницах слезинок.       — Ну, просто оставить на время в покое. Дай ему перебеситься, Лили, — мягко улыбнулся, осторожно стирая подушечкой большого пальца слезы, и снова прижал к себе. — С парнями такое иногда случается. Он просто не хочет тебя волновать своими проблемами. Ты ведь его подруга и он думает тебя защитить подобным образом.       — Хорошо, что ты, Рем, не такой, — устало, но с явным облегчением выдохнула она, и прижалась теснее, обхватив меня за талию. — Мне спокойно с тобой, и что главное — за тебя, — игриво отпрянула, лукаво погрозив мне пальчиком, который я шутливо перехватил и поцеловал, заставив ее покраснеть от удовольствия и смущения. Какая же она чудесная — моя милая Лили.       Эта история не имела особых последствий. Может, парни потом и искали Снейпа, чтобы отомстить, но он опять стал осторожным и не попадался. Что, честно сказать, радовало. Мы не общались и тем более, не дружили, но у нас было общее, весьма прибыльное дело, и терять деньги никто из нас не собирался. Как и раньше, пару раз в месяц втихаря с ним встречался, чтобы без лишних разговоров отдать шерсть и получить свою долю прибыли.       Наша шумная компания весело отпраздновала в Трех метлах сдачу экзаменов, и теперь не менее шумно и весело ехала домой. Лили, пусть и не особо охотно, присоединилась ко мне. Ее соседки по спальне Мэри и Марлин всерьез нацелились на Джеймса и Сириуса, и тоже ехали в нашем купе. Ивон — девушка Питера с Хаффлпафф, с нами никогда не тусовалась, и Питеру пришлось постоянно бегать всю дорогу к ней и обратно, провоцируя смешки и беззлобные поддевки парней. И был благодарен Лили, что мне не пришлось носиться по вагону так же.       — Прости, Лили, — виновато прошептал, придержав ее в купе, когда все вышли, — я бы хотел провести время с тобой, но парни…       — Да ладно, пустяки, — легко отмахнулась она и улыбнулась. — Я все понимаю, Рем. Это же твои друзья, а ими нужно дорожить. Тем более, что Поттер, на удивление, вполне адекватен, когда не строит из себя придурка.       — Мне уже начинать ревновать? — иронично пошутил, прижимая ее к себе.       — Еще чего! — насмешливо фыркнула Лили и, отпрянув, потянула меня на выход. — Пойдем, представлю тебя родителям.       Ее семья оказалась вполне традиционной. Стройная интеллигентная молодая женщина с аккуратной прической, в нарядном синем платье и с красной сумочкой в руках. Отец — высокий здоровяк в простом бежевом льняном костюме, изрядно помятом, выглядел попроще своей супруги. Больше походил на фермера, хоть Лили и говорила, что он мастер на их местном заводе.        После беглого знакомства я был оценен положительно, и любезно приглашен на субботний семейный обед, для более тесного общения и тщательного изучения. Но, в любом случае, был настроен серьезно, и собирался видеть Лили каждый день, а не только по субботам чинно сидеть в гостиной под надзором ее родни и градом вопросов. Но это потом, а сейчас меня ждала первая встреча с родителями.       Люпин, чьи уныние и чувство вины под влиянием подавителей усиливалось по нарастающей, все больше отдалялся от родителей. Даже, последние годы отказался от традиции, и мягко, но настойчиво, запретил отцу его встречать, добираясь сам, на Ночном рыцаре.       Я тоже добирался самостоятельно, но решил не торопясь проехаться на маггловском поезде. Это займет два с небольшим часа, а мне хотелось оттянуть время встречи, посидеть в одиночестве, и продумать манеру общения с семьей.       Разглядывая живописные, но однообразные пейзажи за окном, осознал глубину той задницы, куда попал. Люпин оставил после себя много психологических проблем с общением, а решать их теперь придется мне.       На каникулах, он не гостил у друзей, как это было принято у школьников, а вовсе не выходил из дома, запираясь в своей комнате и пересекаясь с родней только вечерами за общим столом.       На расспросы отвечал неохотно, односложно, стараясь быстрее сбежать к себе. В школе его отвлекали друзья, не давая ему хандрить, да и учеба и обязанности старосты не особо располагали к самобичеванию. Но дома, в одиночестве, вдали от чужих глаз, он сполна вспоминал о своей проблеме и погружался в уныние, отчаяние и чувство вины, усиленно изображая из себя жертву. Чему особенно способствовали явная болезненность матери и всегда усталый, расстроенный взгляд отца.        Они, в свою очередь, как это бывает, видимо, винили себя, когда видели сына с каждым годом все несчастней, значит, чего-то недодали, не уберегли, не поддержали, не приняли до конца… боялись…       Люпин не понимал, что своим поведением только усиливает их печаль и волнение. Ему казалось, что реже попадаясь им на глаза, он меньше дает времени на сожаления, что их сын — чудовище, и от этого им никуда не деться.       Я же считал иначе, и не собирался притворяться, и не смог бы. Да и не хотел, честно сказать.       От станции до нужного места проехался на рейсовом автобусе. Новый коттедж Люпинов находился в живописном пригороде большого маггловского города. Он был гораздо меньше прежнего, старого родового дома на магической земле, и покупался только ради большого крепкого подвала.       На самом деле, это было домашнее бомбоубежище устроенное прежним владельцем во времена прошлой войны. Помещение сварено из толстого листового железа, с крепкой железной дверью оснащенной мощным винтовым запором, как на перегородках в подводной лодке или сейфе.       Лайеллу, честно говоря, не очень комфортно было жить среди магглов, а супруга, хоть и привыкла к новому жилищу, но втайне сожалела, что пришлось уехать из прежнего, более роскошного и удобного дома. Ремус отлично об этом знал, хоть они старались этого не показывать, что тоже добавляло ему беспокойства и усугубляло вину.        Взволнованный отец встретил меня у порога, видимо, он уже давно караулил, хоть я предупредил в последнем письме, что могу задержаться. При виде меня он торопливо сошел со ступенек, но сделав несколько решительных шагов остановился, подождав, когда я подойду сам и слабо, но приветливо, улыбнулся.       — Ты сильно задержался, сынок. Что-то случилось? — приятным баритоном спросил он, оглядывая меня цепким взглядом. — А где твои вещи?       — Все хорошо, пап, — искренне улыбнулся, легко приобняв его и тут же отпрянув, оставив его в заметной растерянности — прежний Люпин избегал прикосновений. — Решил прокатиться на маггловском поезде, а вещи уменьшил, чтобы не мешали. Как мама?       — Мама, — с трудом собрался он, несколько оживился, и мы неторопливо направились к дому. — Нормально. С утра ей немного нездоровилось — мигрень, на погоду, должно быть. Но к обеду заметно полегчало, а увидит тебя и вовсе обо всем забудет. Пирог испекла, твой любимый.       — С персиками? — спросил я, смущенно улыбнувшись. На сердце потеплело. Такая забота была приятна. Отец только кивнул, улыбнулся, и молча ободряюще похлопал по плечу.       Мама сидела в кресле возле окна и задумчиво смотрела в сад.       — Сынок, — разволновалась она, когда я возник на пороге, и торопливо поднялась, уронив с плеч шаль, неловко опираясь рукой о подлокотник.       Торопливо подскочил и поддержал ее, помог опуститься обратно в кресло, а потом, присел рядом на ковер, дав ей себя рассмотреть.       — Ты так изменился, Ремус, — со слезой в голосе сказала она, — совсем взрослый стал.       — Не особо, — пожал плечами и поймав ее руку поцеловал ладонь. — Просто, мы редко видимся. Вот ты, например, ни капли не изменилась, такая же красивая.       — Да ну тебя, — мягко улыбнулась она и ласково взъерошила мне волосы, — льстец. Я рада, что ты вернулся домой. Почему ты так задержался? — перевела она тему.       — Решил проверить удобства железной дороги, — легко ответил, поигрывая кистями ее шали. — Это было увлекательное и долгое путешествие, нужно будет как-нибудь повторить.       — Рада за тебя, — улыбнулась она. — Думаю, тебе стоит перекусить и отдохнуть с дороги. Встретимся за ужином, и ты расскажешь нам о своих впечатлениях.       — О, мой рассказ будет весьма недолгим, — пошутил я и поднялся. Похоже, несмотря на уверения отца, она была нездорова, и даже такая малость ее утомила. Получив от матери легкий поцелуй, поправил на ней шаль, и под ее сияющим взглядом вышел, притворив за собой дверь.       Моя комната на втором этаже коттеджа была обезличенна, как гостиничный номер. Опрятна, чиста, но совершенно обычна. Небольшая кровать, письменный стол с ровной стопкой тетрадок, кресло у небольшого камина, пара стульев, книжный стеллаж во всю стену с маггловской и магической литературой.       Первым делом вздохнул, достал из тайника за стенкой шкафа и уничтожил толстую старую тетрадь со стихами. Люпин писал отвратительные депрессивные стихи — жалость к себе, осознание собственной слабости и никчемности, отчаяние, навязчивые мысли о самоубийстве и малодушие его совершить. И тут же, гриффиндорская отважная чушь — мечта подростка о подвиге. Как он отважно борется со своим зверем и побеждает его ценой собственной жизни, а Лили (Нэнси… Эмма… Дороти… Мэри) проливает над ним слезы и всю жизнь носит на могилу букеты. Короче — мрак. Даже самый отъявленный оптимист скатился бы в черную депрессию после прочтения этих записулек. Мне, к счастью, эти записи не соответствовали, и с легкостью от них избавился. Более того, это событие стало символом начала моей новой жизни в семье.       Вечером мы все собрались за столом. Мама выглядела куда лучше, прекрасный румянец, оживление, только неестественный блеск глаз говорил о болезни. Завтра она, наверняка, на целый день сляжет, но сегодня она радовалась возвращению сына. Впрочем, вечер закончился не так приятно, как начинался.       — Ты действительно очень изменился, Рем. Наверняка, в школе случилось что-то хорошее? — с лукавой улыбкой спросила мама и задорно подмигнула.       — Это так, мам, — улыбнулся я, и склонился в ее сторону с заговорщическим видом. — У меня появилась девушка.       — Девушка? — ахнула мать и поднесла ладони ко рту. — О, Боже, Рем! Я так за тебя рада! Кто она?       — Она моя одноклассница и самая красивая и добрая девушка на свете, — искренне ответил, бросив короткий взгляд на отца. И выражение его лица мне совсем не понравилось. — Я после вас познакомлю.       Последующий вечер прошел за разговорами о моих успехах — ожидание отличных оценок за СОВ, обязанности старосты, Лили… Наверное, никогда в этом доме сын так полно и искренне не говорил с родителями. Но мать не выказывала удивления сменой поведения сына, а отец все больше мрачнел, и посматривал в мою сторону с подозрениями. Я понял, что разговора не избежать.       Опасения оправдались. Стоило матери скрыться за дверью спальни, как он решительно пригласил меня в кабинет, и даже, запечатал двери на магию.       — Что происходит, Ремус? — прямо спросил он. — Не думай, я рад что ты изменился, но хотел бы узнать причину. Ты не похож на себя — слишком оживлен и полон планов на будущее, словно забыл…       — Забыл, что я оборотень? — усмехнулся, и плюхнулся в кресло. — Я помню, папа. И всегда буду помнить. Но я пересмотрел свое отношение к этой проблеме, и не собираюсь спускать жизнь в унитаз только потому, что опасен несколько раз в год.       — Ты пьешь подавители? — внезапно спросил он, проницательно прищурившись.       — Нет, — прямо ответил я. — Они бесполезны при обращении, а в обычной жизни вредны — делали из меня унылое дерьмо, и я выкинул их с большим удовольствием, о чем не жалею.       — Так я и знал, — резко обронил отец и нервно прошелся по комнате, потом устало опустился в кресло и налил себе бренди. — Тебе не стоило этого делать, Рем. Это опасно. Без них твой зверь станет сильнее, а его черты в тебе усилятся.       — Пусть, я не против, — спокойно возразил и легко поднялся, отойдя к окну и немного постоял, вглядываясь в ночную темень. Небрежно напряг зрение, и разглядел соседа, идущего в самом конце улицы, в приоткрытое окно тянуло имбирным пивом и жареной рыбой — значит, он возвращается из бара дядюшки Боба.       — Знаешь, отец, — развернулся к нему, — я понимаю твое опасение, но не могу с тобой согласиться. Просто выслушай меня и постарайся понять. Я помню, как в детстве ты рассказывал о своей работе и упомянул оборотней — темных тварей, недостойных жить. Я понимаю, как ты мучился все это время, с тех пор, как такой тварью стал твой собственный сын.       — Ремус… — растеряно промолвил отец, — я никогда не хотел твоей сме…       — Вы с мамой столкнулись со страшным и растерялись, стараясь приспособиться как могли, — решительно перебил я. — Но вы совершили большую ошибку, когда вместо того, чтобы адаптировать меня к новым условиям и научить с этим жить, просто запугивали меня и изолировали из общества.       — Но ты был опасен, и мы боялись, что ты себя выдашь, — с жаром возразил отец. — Дома, с нами, ты был в безопасности.       — Вы совершили ту же ошибку, что и другие родители, у которых ребенок инвалид, или с явными уродствами, — не менее жарко возразил я. — Вы относились ко мне как к калеке, раз за разом подчеркивая мое уродство, внушая боязнь быть отвергнутым, осмеянным. Вы научили меня бояться себя, других, жизни, каждый раз подчеркивая что я инвалид, что мне никогда не стать нормальным.       — Но тебе никогда не стать нормальным, Рем, — спокойно и холодно ответил отец и поднялся. — И тебе это известно. Мне не хотелось бередить твои раны, но тот случай с твоей матерью… Я видел твоего зверя. Видел, каким неуправляемым чудовищем ты стал — ты — мой добрый и тихий сын. Стоит ли теперь меня упрекать, что я старался снизить риски для окружающих? И я не внушал тебе, что ты чудовище, просто хотел, чтобы ты всегда помнил каким чудовищем можешь стать.       — О, да! — горько усмехнулся я. — Конечно. Только вот, в таком случае тебе нужно было держать меня в подвале всегда, или пристрелить. Можешь сделать это прямо сейчас, потому, что я не собираюсь больше жить в страхе. Я собираюсь стать нормальным, настолько, насколько это возможно в моем случае.       — Не говори глупостей, сын, — коротко обронил отец и сильно вцепился мне в плечо. — Ты прав, меня волнуют и пугают перемены в тебе, но ты все еще мой сын, и я тебе верю, и собираюсь посмотреть к добру ли все твои изменения. И всегда помогу — помни об этом.       — Спасибо, папа, — растрогался я, тут же растеряв свой пыл, и застыдился всего, что в запале наговорил.       — Ладно, будет, будет… — тоже растерялся отец и смущенно хмыкнув, вернулся к своему креслу.       — Пап, а что с мамой? — после продолжительного молчания спросил я, и тут же пожалел об этом.       — Мне пришлось поработать с ее памятью прошлой осенью, — глухо признался отец, приложившись к бокалу и невидяще глядя в холодный камин. — Теперь она не помнит, что ты… болен. А подвал я закрыл на чары, и она о нем не знает. Это было необходимо для ее душевного здоровья. Пусть она не помнила о том случае, но ощущения эмоций и нервные реакции от него остались в ней, и возвращались в ночных кошмарах. Теперь, ты для нее просто любимый сын, который учится в элитном магическом заведении, а обо всем остальном она не догадывается. Но магическое вмешательство подорвало ее слабое здоровье… Ты осуждаешь меня?       — Конечно нет, — искренне ответил я. — Мама многое пережила и нуждается в спокойствии больше всех нас.       Мы еще немного посидели в тишине и разошлись по спальням.