Пламя ненависти

Густые капли крови упали на пыльную землю, жадно впитывающую страшный багр в темноте душной ночи. Сгорбившись над землей и хрипло задыхаясь, грязный тощий мальчишка болезненно всхлипнул, царапая землю длинными кривыми ногтями. Рядом послышались приближающиеся шаги, сопровождаемые чистым звоном серебряной цепочки, и он сжался еще сильнее, желая, кажется, уменьшиться до размеров жука и зарыться глубоко в почву, скрыться в блеклой сухой траве с пожелтевшими и мокрыми от росы мелкими листиками. Лишь бы снова не… Тяжелый сапог с силой пнул его по ребрам, отбрасывая на целый чжан*, и боль верной псиной тут же отозвалась в каждой косточке, взвыла вместе со своим хозяином. Где-то совсем рядом раздалось несколько смешков. — Сопляк, — процедил сквозь яростную усмешку высокий юноша в богатых одеждах, сверху вниз глядя на валяющегося у него под ногами мальчика. Он подошел ближе, поставил подошву на дрожащую спину и под тихие всхлипы и мольбы с силой надавил, буквально выжимая отчаянный крик. — Ты так бездарен, что, отдай тебя в бордель, не то что до продажи весны* не дойдет, с тобой даже говорить никто не будет. Как смеет такая бесполезность задумываться о пути совершенствования? Наверняка даже мусорные боги отворачиваются от тебя. С каждым новым словом яростная дрожь в юношеском голосе все нарастала вместе со сквозившим отвращением. — Бесполезный! — уже кричал юноша, вновь пиная в живот мальчика. — Жалкий уродец! Ты не способен добиться даже малого! Об тебя стыдно просто ноги вытирать! Бесполезный! БЕСПОЛЕЗНЫЙ! БЕСПОЛЕЗНЫЙ!!! За каждым выкриком следовал пинок по ребрам и рукам. Скуля и хрипя, мальчик старался закрыть голову и живот, пока на него орали, брызжа слюной. — ТЫ ТУП, КАК ПОСЛЕДНИЙ БАРАН! НЕ СПОСОБЕН ОСВОИТЬ ДАЖЕ ПРОСТЕЙШУЮ ТЕХНИКУ!— у кричавшего вздулась вена на шее, пока он драл глотку, искривленное в жуткой гримасе лицо утратило человеческие очертания. В затуманенных глазах, словно покрытых мутной поволокой яростной обиды, полопались капилляры, создавая картину еще более жуткую. — БЕСПОЛЕЗНЫЙ КУСОК ДЕРЬМА, ТАК?! ТАК, ЗНАЧИТ?! ПОЧЕМУ ТЫ ТАКОЙ БЕСПОЛЕЗНЫЙ?!! С упоением выбивая жизнь из маленького худого тельца, он даже не заметил, как всполошилась его свита, стоявшая чуть поодаль. Один, посмелее, спешно подошел, осторожно окликая. — Господин? Господин… — ЧТО? — резко развернулся тот, хватая прихвостня за грудки, отчего последний едва не отошел в мир иной. Перепуганный уже было начал что-то лепетать, как вдруг его глаза расширились, и он, не отрываясь, проследил взглядом за ботинком, летящим прямо в лицо его господина. Медленно, словно время вдруг замерзло и замедлилось, чужая стопа врезалась в челюсть юноши, рука на воротнике разжалась, и тот повалился, а его лицо придавила к земле чужая нога, обутая в тяжелую обувь со следами коровьего навоза. — Твой отец прав. Ты и правда бесполезный мусор. Взметнулись черные одежды, не позволяя разглядеть лицо. Незнакомец подхватил избитого мальчика и в одно мгновение исчез, словно утренний туман, растворившись в воздухе. Только тихий голос остался эхом звучать в головах потерянно лежавших на земле людей. *** Чистая прозрачная капля скатилась по бамбуковой трубке, искажая блеснувший в ней теплый солнечный луч, и сорвалась вниз, тонко и звонко ударившись о поверхность холодного зеркала воды в каменной чаше. За ней последовала другая. В просторной светлой комнате только эта капель водных часов да шепот пышной листвы в высоких деревьях рушили тишину. В открытое окно скользнул теплый ветер, словно играючи, вздымая газовые занавески, тонкими пальцами легко касаясь белых простыней, скрывающих хрупкую детскую фигурку, свернувшуюся клубком, как бездомный котенок. Но спокойствие, мирно царившее в комнате, нарушил быстро приближающийся звук, с каким ткань бьется на ветру, и в следующее мгновение человек в черных одеждах влетел в окно через кувырок и с четким стуком от тяжелых ботинок приземлился в центре. От неожиданного шума ребенок на кровати дернулся и только сильнее натянул одеяло на голову. Не взглянув на него, только прибывший молча прошел вглубь, на ходу скидывая плащ, стягивая кожаные перчатки и исчезая за ширмой. Некоторое время спустя на столик рядом с кроватью с тихим стуком встала чашка с ароматным бульоном, над которой мягко клубился белый пар. С тазом замоченных в зеленоватом растворе бинтов в руках высокий юноша раздраженно откинул назад длинные волосы, забранные в высокий хвост, и подошел к кровати. В лучах теплого солнца блекло сверкнула металлическая пряжка с изящной гравировкой змеи на широком поясе. Оставив таз на столике, юноша сел на край постели, осторожно поднял край одеяла и заглянул. — Ты должен поесть, — тихо окликнул он, не дождавшись никакой реакции. — Я помогу тебе встать. Мальчишка по-прежнему молчал и не двигался, видимо, прикидываясь мертвым. И у него это получилось бы довольно правдоподобно, если бы не… — Уугрррр, — разнеслось по комнате голодное урчание, и мальчик сжался еще сильнее, как нашкодивший щенок. Чен Шу лишь усмехнулся на это и, протянув руку, резко откинул одеяло. — Не задохнулся еще? Давай поднимайся, нужно обработать твои раны. Мальчик спорить не стал, безмолвно позволил себя посадить, также безмолвно стерпел смену бинтов, лишь сильнее сжимая бледные губы, и выпил весь бульон. Ополаскивая тряпку в красной от крови воде, Чен Шу окинул косым взглядом понуро опущенную голову и пустой взгляд и вновь опустил глаза. Меж его бровей появилась хмурая морщинка. — Я выбил всю дурь из того идиота, — тихо начал он. — Ближайшие две недели с кровати точно не поднимется. Но мальчик словно бы стал глухим и немым в одно мгновение. Чен Шу еще раз оглядел того и поднялся, взяв таз в руки. Но, сделав пару шагов, он резко развернулся, подавшись вперед, и низко рыкнул; рубиновая вода мягко лизнула края таза, и несколько кровавых всплесков сорвались на пол. Мальчишка моментально отшатнулся, пугливо уставившись на юношу. — Не глухой, значит, — довольно констатировал Чен Шу и скрылся за ширмой, одаренный напоследок обиженным взглядом. Уложив мальчишку обратно, юноша взял свой плащ и покинул комнату. Солнце неуклонно сползало к горизонту, мало-помалу заливаясь закатным румянцем. Шумная река, лентой обвивающая пик секты Водопадов Скорби, шумно неслась вперед, мощным течением стачивая каменные глыбы, источая желанную прохладу. Чен Шу прошел вдоль, подыскивая удобный, более плавный спуск, и присел у воды. Черная ткань плаща пятном туши расплылась на поверхности бурного потока, и тонкие кровавые струйки змейками заскользили по прозрачному дну, гонимые течением. Чен Шу спокойно смыл чужую кровь с плаща и поднялся, придирчиво оглядывая тяжелую от воды ткань. — Тупая псина, испачкал мне одежду, — буркнул он недовольно и, устало вздохнув, перевел взгляд на огненный горизонт. Бросив плащ на ближайший камень, Чен Шу уселся на траву чуть поодаль, откинулся на спину и заложил руки за голову, закинув ногу на ногу и сжав в зубах соломинку. Золотые облака низко ползли по небу, медленно меняя форму и погружая своих наблюдателей в глубокие размышления. Чен Шу не стал противиться этому гипнозу, невольно ударившись в воспоминания. Вспомнилось его неверие и крайнее удивление, если можно так выразиться, когда он очнулся в теле какого-то сопляка из сучьего ордена. На самом деле тогда, в лазарете, он в бешенстве разгромил комнату и угрожал перепуганному врачу, приставив тому осколок какой-то посудины к горлу и требуя ответов. А узнав о “своей” истории попадания на койку, быстро сложил в уме два и два и попытался убить себя, из-за чего уже несколько перепуганных врачей связали его и приковали к кровати по рукам и ногам. Весь пик узнал о парнишке, что упал с меча во время учебного полета и, ударившись головой, сошел с ума, угрожая всем вокруг своей смертью. Чен Шу несколько дней держали связанным. За это время тот успел о многом подумать и, наконец, прекратил свои попытки освободиться и перерезать себе горло. Он принял это тело и решил продолжить жить, стал более общительным и больше не кусал лекарей, когда те его кормили; даже начал улыбаться. Его признали вменяемым, приписав временное помутнение сознания и амнезию после сотрясения, и освободили. Добившись освобождения, Чен Шу ослепительно улыбнулся и поклонился, прощаясь с лекарями. Но стоило ему отвернуться, как мрачная тень тут же появилась на его лице. Он не собирался так просто мириться с этими двуличными святошами и принял для себя решение уничтожить этот пик со всеми его старейшинами и юными талантами, действуя изнутри. Нужно лишь слиться с ними и посмотреть на ситуацию изнутри, найти слабые места и ударить по ним. — Посмотрим, действительно ли они ведут ту праведную жизнь, о которой без устали треплются их раздвоенные языки, — усмехнулся он тогда. И действительно, после нескольких месяцев жизни в этом теле среди праведников ядовитая усмешка Чен Шу, какой он улыбался в душе под маской безразличия, становилась лишь шире. Ложь, грязь и пошлость — вот что он увидел, отогнув белую ткань с вышитыми на ней золотой нитью словами и изречениями о высшем и безгреховном. Вместе с тем, оглядываясь назад, Чен Шу понял, что глубоко внутри теплился маленький огонек надежды. Надежды на то, что, возможно, зря он пошел по искаженному пути, что только зажравшиеся на своем властном посту шишки давно позабыли о праведности. И каждый раз, когда на его глазах передавались взятки, когда молодые девы льнули к плечу высокомерных выходцев из богатых семей, сидя у них на коленях, когда более сильный унижал слабого и когда избивали и эксплуатировали детей, не имеющих особого таланта, Чен Шу чувствовал сладость собственной правоты и бесконечную горечь глубокого разочарования. В такие моменты где-то внутри маленький наивный ребенок в нем кричал, захлебываясь слезами от безысходности и боли разбивающихся на пустые осколки грез: “Нет! Прекратите! Вы же праведники! Вы не должны...не должны себя так вести!” Но он лишь молча отворачивался, делая вид, что ничего не происходит, что ничего не видит, чтобы позже, спрятав лицо в тени капюшона, прийти и наказать. Наказать этих пустословов, этих тупых животных, повинующихся лишь своим инстинктам. Бесполезный скот. Чен Шу задумчиво качнул ногой и переместил соломинку к другому уголку губ. К тому, на котором росла маленькая коричневая родинка, больше напоминающая прилипшую рисинку, пропитанную соевым соусом, которая слегка приподнимала губы и искажала их в естественной усмешке. Юноша снова вспомнил лазарет и тот момент, когда его впервые назвали другим именем. — Не зовите меня так, — прервал он тогда лекаря и был одарен удивленным и непонимающим взглядом. — Почему? Это же твое имя. — Зовите меня Чен Шу, — упрямо настоял юноша. — Ты не помнишь своего имени, но помнишь это? — скептично заметил лекарь. — В чем дело? Может, память начала возвращаться? Помнишь еще что-нибудь? — Нет, ничего. Но прошу звать меня отныне именно так. Лекарь переглянулся со своим удивленным коллегой и вновь обратил свой полный смешанных эмоций взор на Чен Шу. — Малец, ты в курсе, что это имя дьявольского отступника? Почему ты помнишь только его? — О! Может, это из-за того, что смерть Чен Шу наделала много шума? — воодушевленно поделился догадкой один из лекарей. — Должно быть, это самое свежее воспоминание, возможно, даже последняя мысль перед падением, вот мальчик и помнит только его. — Вполне возможно, — кивнул первый лекарь, задумчиво потирая подбородок. — Мне все равно. Я хочу, чтобы меня звали Чен Шу, — как упрямый баран повторил дьявольский отступник, совсем по-детски насупившись. — Разбирайся с этим сам, — отмахнулся лекарь. — Основной документ о твоей личности находится в главном отделе библиотеки. Если хочешь изменить имя, обращайся туда. В тот день весь пик узнал о том, что тот чокнутый назвал себя Чен Шу, подражая знаменитому и недавно почившему дьявольскому культиватору. Затем шальная мысль резко вернулась к тому избитому мальчику, и юноша раздраженно выплюнул соломинку, недобро прищурившись. — Это же всего лишь ребенок, — процедил он сквозь зубы, и желваки выступили на его челюсти. А ведь Чен Шу знал этого парнишку. Несколько раз он видел его на полях целебных трав, когда тот тащил полное ведро воды в половину его роста, осторожно спускаясь с каменистого пригорка. В одну из таких встреч мальчишка как обычно аккуратно перешагивал через булыжники, натужно кряхтя, но внезапный удар колокола, оповещающий о начале обеда, заставил его вздрогнуть от неожиданности и запнуться. В больших темных глазах отразился испуг, когда он полетел вниз с мимолетным осознанием, что сейчас разобьется. Но внезапно сильная рука подхватила его, твердо поставив на ноги, и лишь пустое ведро покатилось вниз по мокрым камням. Мальчик потрясенно оглянулся и посмотрел на Чен Шу своими большими, искрящимися жизнью глазами. — Спасибо, старший брат! — тут же воскликнул он, кланяясь и широко улыбаясь. Пара милых ямочек проступила на его мягких щечках, и Чен Шу не сдержал легкой улыбки в ответ. — Будь осторожнее, — он протянул руку и потрепал мальчонку по вихрастой макушке с собранными в небрежный хвостик волосами. — Почему бы тебе не взять ведро поменьше? Спину надорвешь. — Не беспокойся за меня, старший брат, я просто побыстрее хочу стать сильным! Чтобы все вокруг меня боялись и уважали, — мальчик широко развел руками, по-щенячьи заглядывая в глаза Чен Шу, словно бы ища в них одобрение и поддержку. Он был таким чистым и невинным ребенком, несмотря на ежедневный, почти рабский труд и унижение. Сердце Чен Шу дрогнуло и болезненно завыло, когда он посмотрел в эти полные детских надежд и мечтаний глаза. Но затем перед глазами предстала маленькая хрупкая фигурка, валяющаяся в пыли, тусклый взгляд и плотно сжатые бледные губы, и ярость забурлила груди, опаляя огнем разум. Захотелось вновь пойти и избить ту бесполезную свинью, причиняющую боль другим только из-за собственных страданий. Если ты бесполезный скот, то кто в этом виноват?! Чен Шу сжал кулаки и резко сел, окидывая потемневшим взглядом кровавый закат. Уже пора давать лекарства мальчику, подумал Чен Шу, поднялся, взял полусухой плащ и зашагал обратно к своему дому. Так как он был обычным учеником со средним талантом, то и проживал он в домике, поделенном на двоих, как и большинство. Но когда юноша вышел из лазарета и вернулся в свой дом, то быстро изжил своего соседа, и тот выбил себе другой, крича на все общежитие, что не хочет жить с чокнутым. Но тот мальчик был почти без таланта, поэтому его поселили в большом доме, больше похожем на амбар, в котором была одна комната, рассчитанная на двадцать человек. Естественно, с подобными ранениями оставлять беднягу там было смертным приговором, поэтому Чен Шу забрал его к себе и не стал сообщать никому. Такую мелочь вряд ли кто заметит, а лишние проблемы в виде той свиньи, что наверняка попытается убить всех свидетелей, чтобы избежать испорченной репутации, если дело всплывет где-нибудь, разгребать не очень-то хотелось. Пламя заката погасло очень быстро, и серые сумерки погрузили пик в туманную прохладу. Чен Шу быстро скользнул в ученический двор, дошел до своей двери и тихо отворил ее, тут же разворачиваясь и также тихо закрывая. — Я вернулся, как ты себя… — начал было он и обернулся, но так и замер вполоборота с широко открытыми глазами, а затем резко сорвался с места. Подошвы тяжелых ботинок с хлюпающим звуком ступили в чернеющую в темноте вязкую лужу, в нос ударил резкий запах крови. Мальчишка лет девяти с небрежным хвостиком на вихрастой макушке сидел на полу, сгорбившись, с ничего не выражающим, покрасневшим от недавних слез взглядом и безучастно изучал кровоточащие ладони и запястья, поднеся их поближе к лицу. Бинты, покрывающие почти все его худое тельце, потемнели и намокли из-за открывшихся ран, теплые струйки змеились по бледным рукам из бесчисленных порезов. Большая лужа растеклась подле его колен. Чен Шу в одно мгновение оказался рядом, падая на колени и в панике бегло оглядывая раны, хватая одно запястье, другое; затем сжал в ладонях узкие плечи, заглянув в пустые глаза, и слегка тряхнул, не переставая в страхе потерянно и нервно бормотать, то скуля, то срываясь на шепот. — Что же ты сделал, зачем, боги, как так произошло? Что случилось? О Господи, что же это такое? Как это могло произойти? Потерпи, пожалуйста, малец, сейчас, мы обработаем твои раны, потерпи, — он прижал мальчика к груди, чувствуя, как безвольно тот подчиняется, словно тряпичная кукла, и потянулся одной рукой к столику с бинтами. — Потерпи, малец, сейчас! Нужно перевязать, слишком много крови... Он ухватился дрожащими пальцами за край столика и рванул, с грохотом роняя его и подхватывая покатившийся по полу моток бинтов. — Сейчас-сейчас, я перетяну, — бездумно бормотал он, судорожными движениями пытаясь перетянуть жуткие раны, прогоняя мысль о том, что это бесполезно. Новые мотки плотной ткани на запястьях быстро пропитывались свежей кровью, а веки мальчика стали медленно тяжелеть и закрываться, тело безвольно заваливаться вбок. Заметив это, Чен Шу в панике схватил его за плечо, поддерживая и с беспокойным страхом заглядывая в бледное лицо, казавшееся еще белее в холодном свете видневшейся в окне луны. — Эй-эй, малец, ты чего! Не спи, слышишь меня? — но мальчик обессиленно упал на подставленные руки. Чен Шу уже не мог видеть ясно из-за мутной пелены слез, его голос дрожал, пока он искал хоть какую-то искру жизни в темных полуприкрытых глазах лежавшего у него на руках человека. — Малец, малец, ты слышишь? Прошу, не спи! Не засыпай, пожалуйста, я, я перевяжу… Малец! Его било крупной дрожью и слезы залили лицо, стекая по подбородку, пока он пытался докричаться до мальчика. И когда тот все же разлепил сухие бледные губы, тихий голос донесся до Чен Шу. — Я… не хочу… больше... чувствовать… — прохрипел он, закрывая глаза. — Братец, это… так ужасно. Замерший на мгновение Чен Шу, всхлипнул и с силой прижал окровавленную руку ко рту, пытаясь задушить рыдания. Но они все равно вырвались, когда юноша низко склонился, прижимая к груди все еще теплое тело. В ту ночь в его душе умер тот ребенок, когда-то баюкающий светлую надежду.