По обе стороны

Луч стоял и смотрел на дом, который прям хоть сейчас в кино снимай. В фильме ужасов, разумеется, потому что как в таком можно жить — он не понимал. Вообще весь район, в котором когда-то обитала семья Ковалевых, сложно было назвать местом для счастливой жизни. Возможно когда-то, лет шестьдесят назад, двухэтажные деревянные домики и казались милыми и удобными, но сейчас… Луч, как свое, ощутил острое желание хлебнуть водки прямо из горла. Хотя, скорее всего, этот порыв принадлежал местному населению. Коллективная идея, так сказать. Впиталась в стены. Анна сказала, что это место называлось «66-ой квартал». Почему, она не знала. Рядом не было ни 65-го, ни 67-го. Но, надо сказать, число зверя даже в усеченном формате этому местечку очень подходило. Дома выглядели ужасно. В них абсолютно точно не пахло капитальным ремонтом, достатком и… ну, блин… хотя бы раем в шалаше. На банальную разруху и запустение накладывалось какое-то тоскливое чувство полной безнадеги. В этих деревянных домиках на восемь квартир каждый абсолютно точно выросло не одно поколение несчастных нищих людей со сломанными судьбами. А жаль. В зассаных пустырях между домами угадывался старый сад с неслучайными, одуряюще пахнущими липами, вишнями и сиренью. Вдоль границы квартала тянулась цепь старых бетонных столбиков, которые теперь выглядели, как старушечий беззубый рот или торт «Графские развалины». Да и сами дома еще пытались испускать человеческое тепло своими мазаными, как в Малороссии, цветными стенами, деревянными резными балконами, в которые варварски впаивали дешевые стеклопакеты. Наверное, при строительстве в середине прошлого века это был действительно милый райончик. И жила здесь, наверняка, советская интеллигенция: боевые офицеры в белых парадных кителях, их жены — учительницы русского и литературы, их дети — забавные карапузы с деревянными игрушками, чернильницами и промокашками. Лучезару показалось, что он вот-вот поймает за хвост чье-то светлое воспоминание об оборотной стороне действительности. Что-то про чехословацкий фарфор, дореволюционные иконы в серебряных окладах и немецкие литографии в красивых гипсовых рамках… Но то, что он видел перед собой, нахально перебивало это интеллигентное эхо прошедших эпох. Луч приехал в это дивное место относительно рано, сразу после съемок — было в районе пяти вечера. Смену одежды он с собой взять, увы, не догадался, а потому имел все шансы напроситься на вопросы о стиле от местного населения. Население, к слову, уже активно закладывало за воротник на всех куценьких лавочках, которые в этом богом забытом месте выживали не иначе, как чудом. Претерпевать ежедневное застолье, наверняка, с драками, вертолетами и прочими радостями точно могло далеко не каждое архитектурное решение. У небольшой трамвайной остановки гнездилось сразу три ларька с разливным пивом, и дух пенного напитка был здесь повсюду. Можно даже было подумать, что пиво кто-то варит прямо в одном из покосившихся, местами сгоревших домов, настолько ароматы хмеля и мочи въелись в обстановку. Или это просто на жаре так активно испарялось? Как говорится, без ста граммов не разберешься. Целью поездки был дом 56 по Ташкентской улице. Он даже по меркам пивных ларьков на остановке стоял на отшибе. Лучезар включил навигатор и побрел вдоль дороги с раздолбанным асфальтом. Карта говорила, что если пройти еще немного дальше намеченной точки, то снова попадешь на кладбище. Очаровательно. Просто очаровательно. Оставалось только гадать, почему все местное население не порезало себе вены и не перешло прямиком на службу в войска Апокалипсиса. Наверняка, на этой стороне действительности их держало только то самое местное пиво. К слову, правда вкусное. Луч, хоть и не был особым любителем, уже оценил. Как и ожидалось, искомый дом мало чем отличался от своих ближайших соседей в плане концентрации бьющих по нервам эмоций. Он стоял торцом к основной дороге, и, если прикрыть глаза, даже можно было представить, что это такой небольшой английский особнячок в каком-нибудь богом забытом графстве. Увы, если смотреть на мир широко открытыми глазами, становилось ясно: до особняка этому дому, как Лучезару Азарову — до рая. Настолько прогнили в нем и перекрытия, и, прости господи, аура. Окна Ковалевых были на первом этаже, слева от входа. Роскошная, в общем-то, по тем временам почти трехкомнатная квартира (почти, потому что под «детскую» перестроили просторный балкон — места, по словам Ани, хватило на самодельную двухэтажную кровать и один письменный стол). Луч встал прямо напротив своей цели, постарался хорошо вглядеться в интересующие его окна и… не увидел ничего. Такое редко с ним случалось. Ведь он действительно был талантливым магом, хоть это чаще всего приносило дискомфорт. Но тут… будто это место ментальной хлоркой облили. Дурно пахнущая стерильность. Но не мертвая. Просто… никакая? — Ты чего тут топчишьси? А штаны-то напялил! Пидорас, что ле? Ну, как всегда. Тут, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление и пояснить природу различий между светлой и темной магией. Лучезар, как представитель условной молодежи, хотя было ему уже за тридцать, считал эти различия несущественными. Главное — что работало. Но вот его родители и даже бабушка всегда говорили, что светлая сторона (тут он, дитя 90-х, всегда хихикал, вспоминая «Звездные войны) в выигрыше, потому что к ним ответ всегда приходил сам и в нужный момент. Считалось, что если светлый маг ищет — он найдет. И не потому, что дотошный. А потому, что мир сам ему подкинет подсказку. Откроет решебник на нужной странице. Подведет за ручку того, кто будет в курсе. Короче, намекнет, как для тупого. Еще и глазом скосит, указывая, на что обратить внимание. Одно только плохо: вежливого обращения — вот как сейчас — мироздание не гарантировало. Темные же маги жили не так. Им надо было заставлять и выдавливать нужные ответы. Зато они, в силу внутреннего какого-то предопределения, всегда знали, у кого конкретно надо спрашивать. Итого: результат один, методы разные. Именно поэтому Лучезар совсем не удивился, когда в минуту душевного смятения рядом появилась сухонькая старушка, с виду лет девяноста, а то и больше. И, кстати, не без способностей. Правда, у таких древних «дев» определить вектор обычно было почти невозможно. Чем старше — тем сильнее. Хоть в чем-то возраст играл на руку. — Добрый день, милейшая, — поздоровался Лучезар и сразу решил не тянуть кота за хвост. — Я по делу Ковалевых. Слыхали? Старушка, конечно, тоже прекрасно видела, что перед ней не просто «юноша» ошивается. Но возраст — дело такое. Не все, как бабушка Агата, сохраняли уважение к «меньшим братьям»: к молодежи, то есть. — Допустим, — сощурила она свои глаза. — Только ж сгинули они все давно. — Прямо все? — Тебе чаво надобно, отступник? — насупилась она, сразу выдавая в своем лице светлую. Темные про Лучезара говорили в ином ключе: дебил, урод, промежуточник… Ну, в общем, тоже куча приятных эпитетов, но совсем в иной тональности. — Я от Ани. Бабка крякнула и посмотрела на Луча снизу вверх повнимательнее. — Коли так, то сам сходи посмотри. Ежели получится, — она махнула рукой в сторону дома. — Потом в седьмую на второй этаж поднимайся. Потолкуем. И Лучезар пошел. Входная дверь — обычная, без всяких кодовых и тем более магнитных замков — впустила его в прохладное подъездное нутро. Старое дерево стен сохранило пусть отсыревший, но холодок — даже в лютую жару, как бы намекая, что люди идиоты и совершенно зря перешли на всякие панельки. Он очень не хотел этого делать (потому что в принципе не любил ходить на «ту сторону»), но времени, увы, было в обрез, так что не до сантиментов. Луч прислонился к небольшой деревянной лесенке, что вела к квартирам на первом этаже, ухватился как следует руками за перила и закрыл глаза. А когда открыл… Да, это был очень густонаселенный дом. Мимо пролетела девчонка в коротких желтых шортиках. Аня — он сразу понял. Еще живая, с глазами, как у нормального ребенка, и скакалкой. Лет шесть-семь ей было, не больше. Значит, отец еще жив, а мать либо беременна, либо вот-вот родит. Она выбежала во двор, в котором сейчас — через все еще открытую подъездную дверь — светило утреннее теплое и нежное солнце. Такое только в детстве бывает. Весна жизни. Но морок развеялся. По небольшой лесенке заходили-затоптали обитатели грустного дома. И те самые учительницы русского языка в широкополых шляпах, бобровых шубах, драповых пальто — в зависимости от времени года. И братки с разными ликами: от наглых школьников до страшных решал. И какие-то то ли цыгане, то ли узбеки, которые теперь жили впятером в одной комнате на втором этаже… Все не то. Луч поднялся на две ступеньки и позвонил в ту самую дверь. Квартира номер один. В голове шумело от количества шагов тех людей, которые сейчас ринулись открывать ему. Но все они были мертвые. Или — не здесь. Он понимал, что в реальности ему никто не открывает. Но конкретно в его случае это было неважно, потому что дверь-то распахнулась. За ней стояла Анна — уже та, почти мертвая — и молча впускала его в свое скорбное жилище. А Луч — окончательно ушедший по ту сторону действительности — пошел на экскурсию. Ну, что сказать? «Квартирный вопрос» за эту халупу бы не взялся. Длинный глухой коридор был обклеен не то, что пожелтевшими — почерневшими обоями. Смутно угадывался цветочный орнамент, но вполне могло статься, что и не цветочный. По левую руку виднелись две деревянные покосившиеся двери в комнаты, прямо — микроскопическая кухня, справа — пардон, сортир. До туалета фаянсовый друг со ржавым сливом и бачком под потолком никак не дотягивал. Луч двинулся по коридору, ощущая острое желание поскорее отсюда уйти. Внезапно стало еще темнее — это солнечный свет от кухонного окна погас. Там, впереди, включилась желтая лампочка Ильича — тусклая, как надежда на лучшее, потянуло перегаром, послышался пьяный громкий говор и какой-то смутно знакомый кабацкий хит из раннего детства. Но туда, на кухню, Лучезар не дошел. Слева от него приглашающе открылась дверь, являя проходную темную комнату и полоску света под еще одной дверью — очевидно, как раз в детскую. Азаров поднырнул в эту щель и оказался в узкой длинной комнатёнке. Аня с мальчиком сидела на втором ярусе когда-то с любовью сколоченной кровати и читала вслух книжку с картинками. Так Лучезар впервые увидел того, кого ему предстояло найти. Гарик был одновременно и похож, и непохож на свою старшую сестру. Увидь Луч его в обычной жизни, живого, проходящего мимо на улице — взгляд бы не зацепился. Но сейчас, здесь, мальчик выглядел, пожалуй, самым несчастным пленником нехорошей квартиры, нехорошего дома и места этого нехорошего в целом. Ведь по аниным рассказам у Луча сложилось впечатление, что ребенок не понимал, в какой ситуации живет. Но это, очевидно, было не так. Да, он клевал носом под монотонное чтение, но нет-нет, да вскидывал голову в сторону летевших с кухни криков и матюгов. А потом переводил обеспокоенный взгляд на сестру. Все он прекрасно понимал. Даже в таком маленьком возрасте. Какой же отстой. Луч оглянулся в поисках места поудобнее и облокотился о письменный стол. Ладно, не до сантиментов. Поехали. События замелькали, как на быстрой перемотке. Очередная ссора. Закрытая дверь, которую дети подперли стулом. Снова день, Аня приходит из школы, Колька спит на ее нижней кровати. Уйти она не успевает. Пустая комната — видимо, одна из тех ночей, когда они с Гариком ночевали у соседей. О, а вот и мать зашла. Но нет, не собрать вещи в стирку. Рыскает по учебникам. Нашла заначку — тысячу рублей старыми деньгами. Снова вдвоем, делают уроки, Аня объясняет арифметику на пальцах. Снова день, пустая квартира, закрытая дверь, в которую ломится насильник. Снова пустая комната. Снова заходит Колька, но никого не находит. Луч не сразу осознал, что дети не появляются уже какое-то длительное время. Очевидно, перед самоубийством Аня старалась вообще не жить дома, а брата забирала с собой. Но после этого — Гарик из детской почти не выходит. Много плачет. Совсем не играет в действительно подаренные ему машинки. Сам читает Анины книги. Растет. Мать тоже уже давно не появляется, хотя ее вообще нельзя назвать частой гостьей этой комнаты… Тут Луч остановился, чтобы посмотреть, как Колька рассказывает Гарику о том, что мамы больше нет, и они теперь только вдвоем. Правильные в общем-то слова, но какое же неправильное, извращенное исполнение. Целая квартира — для ставшего хозяином наркомана. Пустили козла в огород. Из комнаты постепенно исчезает все. Машинки, книги, стол, та самая кровать, Гарик… Его, повзрослевшего, Луч вдруг увидел через открытую дверь. Ему теперь вроде даже больше, чем сестре перед смертью. И сейчас — он очень на нее похож. Тоже волчонок в смысле. Маугли. И ему там — в той проходной комнате — тоже приходится терпеть насилие. Не от Кольки, нет. Тот правда имел одно положительное качество — на пасынка его не тянуло. А вот кто-то из его обдолбанных друзей таким похвастать не мог… И тут Луч вздрогнул. Этот волчий Гарик — смотрел прямо ему в глаза. Лежал на полу, придавленный чьей-то тушей, не вырывался, не плакал — и смотрел на него. По коже словно жидким льдом плеснули, и Лучезара вырвало, выкинуло, выломало обратно в обшарпанный подъезд, где его, вдобавок, еще и самого как следует вывернуло. Подъезду, разумеется, от этого хуже не стало, а вот Азаров чувствовал себя так, как будто его за внутренности в ад утянули. И такого… такого с ним еще никогда не было. На плохо гнущихся ногах он заковылял на второй этаж, в седьмую квартиру. Но не успел даже на звонок нажать — дверь сама распахнулась. — Познакомился-таки с нашим Игорьком, — хмыкнула давешняя старушенция. — Видать, правда тебя Анька эта пропащая прислала. Он еще никого в квартиру-то не пущал.