По обе стороны

Старушкина квартира оказалась зеркальным отражением той, в которой жили Ковалевы: и по планировке, и по ощущениям. Луч ввалился в длинный коридор и, даже не разувшись, бросился на кухню — туда, где чувствовал сердце этого маленького светлого жилища. Он жадно водил пальцами по стенам, лапал почти. Потом, сминая, схватил занавески, потрогал накрахмаленную, светящуюся белизной скатерку, чайник, часы с кукушкой на стене. Он тянул и тянул тепло человеческого присутствия, обычного, живого, но никак не мог согреться. Как будто снова лежал на больничной койке, еле откачанный после своей кровавой ванны. — Холодно тебе, аспид? — старуха дошаркала до кухни. — Садись давай, сейчас мяты со смородинным листом заварю. Луч опомнился. Действительно что-то понесло. Нельзя так по-варварски. Хорошо, что его собственная бабушка не видит — застыдила бы. Он глубоко вздохнул, пытаясь справиться с собой, и аккуратненько опустился на колченогую табуретку. Дышать. И греться. — Что там произошло? — хрипло поинтересовался Луч. — Когда? — Да чаво там только не происходило, — отмахнулась старуха, споро засовывая в микроскопический заварочный чайник зеленые листья. Разнообразные пышные «веники» висели рядом с мойкой, как в настоящей ведьминской избушке. Только котла на старой плите не хватало. Хотя… наверняка же где-то был. — Тебя как звать-то? — Лучезар. Я… — Да вижу я, из каких ты, чай не слепая пока, славь тя, госпади. Был белый — стал серый, как старик из книжки той бесовской. Што, любимка подвела? Али темнюк соблазнил какой? — И то, и другое, — хмыкнул Луч, даже не удивляясь старухиным начитанности и проницательности. Книжка, в конце концов, известная, а история у него действительно препошлейшая. Если долго жить, и не такое увидишь. А вот то, что у нее творилось на первом этаже — вот это был, извините, уникальный пиздец. — Мне как к вам обращаться? — Семёновна я. — Лаконично, — Лучезар обхватил себя руками. Как же трясло. — Расскажите, что знаете. Я пообещал Ане найти брата. Но, честное слово, не знаю, что ей теперь говорить. — А нечаво ей знати, — насупилась Семеновна, зажигая газ под чайником, который больше походил на ведро с носиком. — Чай, понимала, что делала, не дурочка была. — Да что вы на мертвую ополчились? Еще и на страдалицу. Она там у вас хорошенько горя хлебнула. Нет бы помочь девочке, — Лучезар (видимо, из-за пережитого) завёлся с полоборота, как-то незаметно для себя тоже переходя на язык сказаний и сельской школы. — Дык нет. Глаза поди все отводили и конфеты в руки совали. А там не конфетами помогать надо было. — Ты мне тут концерт не начинай! — цыкнула старуха, но как-то… неубедительно. В итоге только рукой махнула и села на табуретку напротив. — Сама знаю, что надо было. Да что ты с таким сглазом сделаешь? Это я щас, на исходе годков, ещё кой-чо могу. А тогда только вон травы заваривала, да мозоли с бородавками срезала. Луч обреченно выдохнул, откидываясь спиной на стену. Ну что, Лучезар Мартынович? Хоп, новый поворот, как пел Макаревич. Теперь у нас еще и проклятье в анамнезе вдобавок к мертвой девочке и хрен пойми какому мальчику. Погулял, блин, на кладбище, сделал карьеру на телевидении. — Вещайте уже, — подбодрил он старуху, и принялся слушать уже знакомую историю, но теперь немного с другого ракурса. Петр Ковалев и Алевтина — оба были местными: родились и выросли в этих домах в конце пятидесятых. Наверное, в каждом месте, где соседи хорошо друг друга знают, случается подобная история. Матери привезли детей из роддома с разницей в пару недель. Вместе вышли на первую прогулку, вместе катали коляски. Молочные зубы, общие горшки, мигрирующие игрушки… Были бы оба мальчики или девочки — стали бы друзьями не разлей вода. Но они не были, и статус «жених и невеста» приклеился к детям еще до того, как те научились самостоятельно держать головку. Семьи тоже очень сдружились, хотя общего у них было чуть. Ковалевы — приехали в город после войны то ли из Польши, то ли из Литвы — отцу-офицеру выдали квартиру в новом, хорошем тогда районе. В общем, они были, как сейчас бы сказали, из зажиточных. А вот родители Алевтины родом были откуда-то из-за Урала, из дремучей деревни, которую попросту снесли, чтобы проложить новую ветку железной дороги. Такое тогда часто случалось. Большую часть местных жителей переселили в соседнюю деревню и назвали это городом. А этих в центральную часть страны понесло. Мать Альки как-то договорилась и получила направление медсестрой в большой город. По распределению. Тут потом и отец пристроился, хотя куда — никто толком не знал. Так и пошло-поехало. Семьи ходили друг к другу в гости на 9 мая, 7 ноября и 31 декабря. Вместе отправлялись летом на электричке на речку. Рисовали плакаты на демонстрации. Потом дети пошли в сад — в одну группу. В школу — в один класс. К концу 70-х уже не было в ближайших домах соседа, который бы не застал Петьку с Алькой на какой-нибудь лавочке обжимавшимися. Дело-то молодое, а им разве что прямым текстом с детства не говорили, что можно. Между родителями-то сговорено. Семеновна призналась, что уж и на свадьбу соседям отложила. Жить-то молодые должны были у Ковалевых — в той самой квартире номер один. Гулять собирались всем 66-м кварталом. Оставалась, в общем, одна формальность: Петьке надо было в армию сходить. Тогда от этого не отлынивали, да и вообще считалось неправильным. Мужик уже, глава своей семьи, а родину защищать не умеет. Тут Семеновна сплюнула и все-таки пошла заваривать чай. Вкус у него, к слову, был божественный, и огромный ведроподобный чайник уже не казался Лучу чем-то, с чем он не справится… Алька — продолжила свой рассказ старушенция — не будь дурой, ждала с армии, как надо. Сама в техникуме училась, тоже на медсестру. Никого не водила, ни с кем не дружила. Действительно любила Петьку-то. Письма из части всем двором ждали. Она выходила, их зачитывала. Волновались-то все, понятно, хотя его куда-то в погранвойска в Украину отправили. Слава богу, в Афган не попал, уходил-то в 79-м… В общем, ничего не предвещало. Но вернулся из армии Петька не один. Привез с собой молодую жену. — Как жену? — Луч даже от чая оторвался. — Так разве не Алевтина — мама Ани и Гарика? — Была б это Алька, они б до сих пор все живые ходили, — вздохнула Семеновна. — Ты дальше слухай. А дальше началась трагедия. Выяснилось, что Петька женился еще в первый год службы. Встретил Лену в увольнительной в городе и влюбился по уши. Оно, в общем, и неудивительно. У него ж всю жизнь под боком одна девка была, все говорили: вот, на ней женишься. Он и поверил. Другой не искал. А тут — нате. Любовь. Мать с отцом, конечно, были в курсе. Им он все сразу написал, потому, как не знал, как с Алькой поступить. Но родители его рассудили, что такое в письме не говорят, что вот де приедешь — и лично скажешь, глаза в глаза. Оно, может, и правильно так в задумке казалось. Только на деле по-другому вышло. Встречали-то правда всем кварталом. Алька за месяц готовиться начала. Платье новое сшила, к Любке из 53-го дома ходила, та ей химическую завивку сделала. Родители ее стол во дворе накрыли — их Ковалевы отговаривали, но те не слушали, не понимали, почему зятя-то не встретить. Деревенские обычаи. И тут — выходит Петька из-за угла, как с трамвая идти. Окреп, возмужал, плечи — косая сажень. Не мужик — загляденье. А за ним девка семенит. Красивая — кровь с молоком, светлоглазая и беременная уже вовсю. Сначала не поняли, решили, что к кому другому в гости идет. Но Петька, как увидел, что все тут стоят, его встречают, решил, что скрываться поздно. Обнял Ленку и прямо при всех заявил, что вот, встречайте: Елена Ковалева, моя жена и мать будущего ребенка. — И что Алевтина? — ахнул Луч. Он чувствовал себя сельской сплетницей, но после всего, что ему пришлось увидеть в последние сутки, история воспринималась в «три дэ» или даже больше «дэ». — Да что Алевтина? — вздохнула старуха. — Постояла, посмотрела на это все и молча домой пошла. Пока родители ее разбирались, к друзьям своим ходили и уже в квартире между собой дела решали, вздернулась на люстре. Снять не успели. Так вот думали, на свадьбе гулять будем. А вместо этаго — на похоронах. — И Петр после этого здесь остался? С женой? — Дык куда ехать-то? Он в университет вернулся, работы не было еще. Жили с родителями, те и с Анькой помогали, когда та родилась. — А как он в глаза родителям Алевтины смотрел? — Да в том-то и дело, что никак. После похорон, на поминках, стало быть, отец Алькин подошел к нему и громко так сказал, все слышали. Не будет твоей семье счастья, Петь — говорит. Ты и твои родители у меня самое дорогое украли. Нет у меня больше ни друзей, ни дочки, ни зятя, ни внуков. И у Ковалевых больше не будет. Попомни мои слова, говорит, в моем роду их, в отличие от твоего, на ветер не бросают. Колдун он был сибирский, не иначе. Я тогда плохо чувствовала, силенок-то мне бох дал, как кот наплакал. Но с тех пор все тут поменялося. — А они еще живы? — Кто ж их знает. Уехали сразу после похорон. Сказали, что нет им мочи жить в месте, где все про дочь и про того, кто ее предал, напоминает. А тут… В общем, не соврал Григорий, не соврал. Григорием, как выяснилось, звали отца Алевтины. И после его отъезда беды на семью Ковалевых посыпались одна за другой. Сначала, это еще в 82-м, заболел отец Петра. Тогда онкология была редкой болезнью. Лечить-то лечили, да не больно хорошо. Ему три или четыре операции сделали. Мучился — страх. От крепкого в общем еще мужика одна тень осталась. Умер через два года. Потом, в 87-м, у матери почки прихватило. Полгода в больнице пролежала, операции делали, к машине подключали, чтоб за нее работала — тоже не помогло. Так и не вернулась домой, в палате умерла. А потом перестройка случилась. Петька после университета на кафедре остался. Геологом он был или геодезистом… что-то с землей связанное. Книжки писал, в командировки ездил. Но как Советы навернулись — так сразу сократили его. Семья с хлеба на воду перебивалась. Двое детей, работает только Ленка. Она инженером на местный ракетостроительный устроилась. Но зарплату им чуть ли не топливом выдавали. Швах, короче. Помыкались-помыкались, и Петька решил в бизнес пойти. Идея-то неплохая. Голова на плечах была, сам тоже не промах: и отпор дать, и дело защитить. Чай не зря в армию ходил. Но проклятие и тут его нагнало. Сначала вроде ладилось. Он точку открыл, продавал всякое: от обуви до бананов. Дела пошли, деньги тоже. В итоге его братки местные заметили. Долю просили, а он пожадничал — только-только детей откормил, Ленке шубу пообещал. На точке и пристрелили. И так Ленка одна осталась. Она Ковалевой, конечно, только по мужу была. А еще, кажись, тоже ведьмачила помаленьку. Карпатская кровь, силенки-то и в ней, и в детях водились — сам видишь. В общем, до 94-го нормально жила. На износ работала, конечно, но держалась. А потом — как сговорились все — на одной работе деньги задержали, вторая контора развалилась, а все, что к тому моменту накопить удалось, в «МММ» сгорело. В общем, осталась одна, без денег, с детьми на шее. И сломалась, все. Что было дальше, Луч и сам знал. Слышал, видел. Но послушал еще раз и про пьянство, и про Кольку, и про Аню — хорошую девочку, которую весь двор любил. Оказалось, что во все те «пустые» ночи, которые Лучезар наблюдал в детской, она именно у Семеновны ночевала. Та ей рассказывала и про проклятье, и про то, что надо фамилию сменить или к сильному светлому магу сходить. Но Аня, что, в общем-то, неудивительно, все эти истории воспринимала как сказки. У нее, увы, были проблемы посерьезнее проклятий. Она действительно пыталась как-то устроить брата и посадить Кольку. И в школе даже, как выяснилось, говорила учителям. Но никто. Ничего. Не сделал. Семеновна не знала, что стало для девочки последней каплей. Та не успела ей рассказать. Просто однажды не пришла с ночевой. А на следующий день уже соседи ходили по квартирам, собирали ей на гроб. Гарик к ней еще прибегал какое-то время, пока мать была жива, но потом, как понял Луч, мальчик окончательно замкнулся, в себя ушел. Тем не менее, из всех Ковалевых Игорь продержался дольше всех. Даже как-то умудрился закончить девятый класс. Подкармливали его на тот момент уже всем домом, потому что от Кольки, пропащего, ждать было совершенно нечего. Даже помереть сам, и то не мог. Так и жил на всяком дерьме, распродавая имущество Ковалевых. Закончилось все только поздней весной 2006-го. — Колька-то уж совсем плохой был. До дому часто не доходил, на улице спал. Или вот раз иду к себе, а у них дверь нараспашку. Ирод этот лежит на полу со спущенными штанами, спит. Заходи, кто хочет, бери — что хочешь. Хотя там и взять-то нечего было, конечно. Проходной двор… Вобщемо, не знаю, что у них в тот день случилося опять, а только вечером будто сердце кольнуло. Сижу — чувствую: все, сейчас проклятие-то исполнится полностью. И тут — холод пополз могильный. Вот как ты сегодня прибежал — хоть кипятком облейся, а все равно зуб на зуб не попадат. Я сижу — ни жива, ни мертва, только знаю: внизу-то черные дела творятся. Спускаюсь, а там — батюшки! — дверь нараспашку опять, только не Колька-грешник там валяется, а как воронка какая сияет. Я заходить-то не стала. Только зову, дескать, Гарик, выходи, не пугай старуху. Но чувствую, знаю — никто оттуда больше не выйдет. И дверь прям перед носом захлопнулась. Больше туда никто не заходил — так и стоит с тех пор закрытая, только платежки за коммуналку приходят. А ни Гарика, ни Кольки, ни дружков его — никогошеньки больше не видели. — Я знаю, что в тот день с Игорем произошло, — прохрипел Луч, покрепче обнимая пальцами теплую чайную чашку. В туалет хотелось — нещадно. Он уже сбился со счету, сколько литров чая выпил. Но сейчас это все отходило на второй план. Лучезар еще никогда в жизни не сталкивался с таким… хм… явлением. Ему даже родители с бабушкой про подобное не рассказывали. Про то, что такое, например, возможно. Что делать, он по этой причине тоже не до конца понимал. Но почему-то сердцем чувствовал: тот проклятый мальчик все еще там. Просто, наверное, утащил своих мучителей в какой-то свой ад и теперь не может найти пути обратно. Или не ищет. Это даже звучало страшно. А представлять и вовсе не хотелось. — Так говорите, никто до меня не входил? — Никто, касатик. Уж из ЖКХ народу приходила — тьма. И дверь вскрывали, и наряд ментов вызывали — не дается квартира-то. Только что сломаешь — сразу новая древесина нарастает. — Надо подумать… А Григорий этот что конкретно говорил тогда? Обычно ставят условия, когда проклятья накладывают. — Вот те крест, что помню — то сказала. — Ни друзей, ни дочки, ни зятя, ни внуков — так он сказал? — Ну, в том был смысл. Точно-то уж кто упомнит? Сколько лет прошло. — Ладно, понятно все, — вздохнул Лучезар. — Покажите-ка мне, где у вас уборная, и я в гостиницу поеду. — Так что, не поможешь, что ли? — всполошилась старуха. А ведь еще недавно аспидом звала и отступником. А Аню — дурой. Вот она, классическая советская женщина: сердце большое, переживательное, а рот как дегтем намазан: доброго словечка не услышишь. — Помогу, — вздохнул Лучезар. — Правда, пока сам не знаю, как.