По обе стороны

Спалось в ту ночь отвратительно. Луч то ворочался, прикидывая, что может сделать в подобной нестандартной ситуации, то проваливался в забытье, которое снова и снова приводило его в квартиру номер один в доме 56 по Ташкентской улице. Во сне, как и водится, он раз за разом попадал в петлю: видел, как к детям идут обдолбанные насильники, и сам шел закрывать дверь, потом вспоминал, что лучший план — это побег, и шел ее открывать. Так и маялся. Не мудрено, что наутро из зеркала на него посмотрел запойный калмык, и Алла схватилась за волосы. — Ты ёбу дал, Лучик? — зашипела она, как только вся съемочная группа собралась в холле отеля. — У тебя же целый эпизод. Я тебя как снимать должна? У меня на сегодня даже гример не вызван! — Не надо гримера, я просто плохо спал. Сейчас кофе выпью — все наладится. — Ага, спал плохо, — заржал оператор. Сережа, кажется. — То-то вчера вернулся в ночи. Лучше минералочки с пивом бахни. Быстрее поможет. Отвечать Луч не стал, молча пошел в машину. Но день все равно можно было списывать. Еще и снимали на жаре опять — в месте ДТП. К вечеру Азаров уже не то, что о Ковалевых, о самом себе ничего бы не сказал. При этом пора было что-то решать. Алла выдала билет на самолет — на пятницу. А это значило, что осталось неполных три дня. В другой ситуации Луч ни за что не позвонил бы отцу. Но тут… в общем, иного выхода он просто не видел. Отношений с родными у него теперь, можно сказать, что не было. В больнице, через пару дней после того, как Лучезар пришел в себя, отец устроил просто отвратительную сцену. До сих пор вспоминать ее подробности было обидно и грустно, хотя надо признать, тот был отчасти в своем праве. Наверное, можно списать его поведение на любовь, заботу, испуг — и неумение их выразить. Но все-таки мало кто может так унизить, как собственные родители… С тех пор, конечно, страсти улеглись, потому что доказывать друг другу стало нечего. Как пела иногда бабушка на мотив известной песни, фарш невозможно провернуть назад. Выбор Лучезара родителям пришлось принять. А потому теперь обе стороны поддерживали вежливый нейтралитет, сухо поздравляя друг друга с основными праздниками. Луч даже на «вы» перешел — чтоб уж максимально абстрагироваться. Короче, у некоторых людей с продавцами на районе отношения теплей. Тем не менее, поговорить все равно было нужно. Википедию для магов все еще не придумали, да и банальной библиотеки под рукой не было (свою Луч так и не завел). Вернувшись в номер, он долго стоял под прохладным душем, собираясь с мыслями и репетируя свои фразы. Потом спустился в кафешку на первом этаже, перекусил. Обновил пару раз соцсети, хотя у него там было еще пустыннее, чем в кошельке до проекта. Когда прокрастинация стала приносить уже физический дискомфорт, Луч все-таки вернулся к себе, еще пару раз прошелся из угла в угол и набрал нужный номер. Ощущение было, будто прыгает с крыши. — Здравствуйте, папа, — сказал, как мог ровно, когда услышал до боли знакомое «слушаю». — А, это ты, Лучезар. Приветствую. Что случилось? — никаких иллюзий на тему того, что с сыном можно поговорить и просто так, не по нужде. — Мне нужен ваш совет. Профессиональный. — Ясное дело, что не личный. С этим ты и сам замечательно справляешься. Луч кинул взгляд на настенные часы. Кажется, отец поставил свой персональный рекорд, перейдя к пассивной агрессии и привычным обвинениям всего на второй фразе. Меньше пятнадцати секунд. Олимпийское золото. Азаров сел в кресло, из которого открывался очень красивый вид на набережную, быструю реку и заходящее солнце — картина, которая хоть как-то отвлекала от желания сорваться в детскую истерику и взаимные обвинения. Надо представить, что это не отец — сказал себе Луч. Просто человек, с которым приходится иметь дело. Ничего смертельного. «Получишь свое — и пойдешь себе дальше», — подбодрил он себя и начал рассказ: — Я столкнулся с очень сильным и необычным проклятьем, которое затронуло три поколения одной семьи. Старшие умерли в 80-е. Их дети — в 90-е. А вот с внуками что-то непонятное. Девочка… — Луч сглотнул, — покончила с собой в 96-ом, но до сих пор больше в мире живых, чем мертвых. А мальчик… что произошло с мальчиком я, честно говоря, вообще не понял. — Давай-ка по порядку, — попросил отец и зашелестел бумагой. Он всегда записывал исходные данные, как «дано» из задачек по алгебре. Как ни странно, о деле действительно говорить получилось без лишних эмоций. Поначалу Лучезар еще спотыкался на моментах, которые и для их семьи были болезненными, но отец, слава богу, внимания на них больше не заострял, так что стало легче. Когда основной рассказ закончился, Азаров-старший принялся задавать уточняющие вопросы. Ответов на большинство из них у Луча не было, да и вряд ли остались на этом свете живые, которые смогли бы пролить на них свет. Тем не менее, отец в свое привычное поучительное пренебрежение почему-то больше не скатывался и дураком своего сына за семнадцать минут общения (Лучезар сверялся с часами на стене) ни разу не назвал. Россия мистическая, как она есть. — Вы знаете, как можно помочь мальчику? — Луч прервал долгое молчание, когда отец перешел в своей тетради к «решению». — Есть идея, как его вытащить. Но я бы не назвал это помощью. — Почему? — Ну, смотри, сейчас проклятие условно исполнено. Род Ковалевых прервался. У них нет «друзей, дочки, зятя и внуков». Думаю, мальчик так долго и продержался, потому что Григорий на эмоциях просто не предусмотрел вероятность, что в семье родится второй ребенок. Видишь, в этом тексте не упоминается сын. Так что зацепило его по касательной: потому что, если бы мальчик прожил обычную жизнь, то, скорее всего, не исполнилось бы условие про друзей и внуков — он бы их завел. А пока их не было — худо-бедно жил. — То есть если я его вытащу, проклятие опять наберет силу? — Зависит от того, насколько силен был этот Григорий, жив ли он, а если нет, то как давно умер. Но, учитывая исходные данные, сделаю предположение, что с вероятностью 90-95 процентов проклятие проснется опять. Если, конечно, не сторговаться. — Что вы имеете в виду, папа? — похолодел Лучезар. — То, что проклятие не будет распространяться на того, кто не может завести друзей, зятя и зачать потомство. Это условие исполнится, к примеру, если ты сделаешь из мальчика своего фамильяра*. Тем более, что он, очевидно, очень силен магически. У Луча сбилось дыхание. Подобной… ереси он от своего светлого отца не слышал даже в тот памятный день в больничной палате. Ведь, по сути, он сейчас предлагал сделать из человеческой души побрякушку, пожизненного раба, да еще и… сама процедура подобного обращения, скажем так, не оставляла простора для маневра. Это было не только аморально. Это было оскорбительно — для него, для Луча. — Папа… — он с трудом подбирал нужные слова, пытаясь не кричать. — Я понимаю, ваше мнение обо мне невысоко. Но такое… решение, кажется, просто выходит за возможности светлых магов. — Светлых — безусловно, — ничуть не смутился отец. — Я бы такое сделать не смог, даже если бы, предположим, захотел. Но ты ведь не вполне к нам теперь относишься, не так ли? Да и близость с мальчиком тебя, в отличие от меня, не смущает. — И то, что этот мальчик утащил за собой на ту сторону несколько человек как раз потому, что его насиловали, по-вашему, не смущает тоже?! — рявкнул Луч. Его затрясло от ярости, от самой мысли, что собственный отец ставит его в один ряд с теми ублюдками. И почему? Потому что однажды Лучезар имел несчастье полюбить человека своего пола! И глупость — чтобы не скрывать это от родителей! — Именно. Поэтому, — начал чеканить слова Азаров-старший, тоже заводясь. — Я и сказал. Что это. Не помощь. На обоих концах воображаемого провода повисло чугунное молчание. Какой-то частью своего сознания Луч понимал, что отец действительно просто ответил на заданный вопрос. В своей непередаваемой фирменной манере, конечно, ответил, но не более. Однако многолетняя обида вкупе с постоянным чувством унижения, которое у Лучезара буквально ассоциировалось со словом «семья», туманили мозги. — Когда ты успокоишься, — вдруг снова прорезался в динамике голос, — я хочу, чтобы ты подумал еще об одной очень важной вещи. О будущем, которое ты так любишь игнорировать. — Кто дал вам… — Не перебивай! Я тебя неплохо знаю. Ты сейчас побесишься, потом обдумаешь, а потом пойдешь предлагать этот вариант мальчику, чтобы тот сам решил. Но подумай и о том, нужно ли это тебе. Потому что это не котенка подобрать, Лучезар. Он тоже в своем роде самоубийца, а, значит, он тоже не пойдет по пути дальше. По эту ли сторону или по ту — вы, скорее всего, останетесь связаны навсегда. — Помнится, вы, отец, с каким-то плохо скрываемым удовольствием сулили мне одинокую неприкаянную вечность. Теперь решили пугать обратным раскладом? — Господи, Луч, какой же ты еще глупый ребенок! — а вот и упоминания умственных способностей подоспели. Давно о них не вспоминали. — Еще какая-то профессиональная помощь тебе от меня нужна? — Нет, благодарю за выделенное время. Передавайте привет маме. — Непременно, — выплюнул отец и отключился. Час спустя заметно опьяневший от местного пива Луч, немного с непривычки шатающийся, шел по бесконечной набережной. Если вдуматься, ему нравился этот город. Правда, только вот эта его часть: с рекой, красивыми домами и пешеходными улицами. От воспоминаний же про 66-й квартал на сердце сразу ложился камень. Наверное, поэтому казалось, что это не только разные города, но и разные планеты. Параллельные вселенные, где в одной — Луч восходящая знаменитость, и живет он в мире, где, кто знает, может встретиться близкий по духу человек, мужчина или женщина — неважно. Ведь он все еще, как в детстве, мерил любовь душевным теплом и трепетом, а не полом или принадлежностью к той или иной силе… Но отец снова оказывался отвратительно прав, потому что не думать про его «предложение» не получалось. Луча все сильнее и сильнее затягивал в непрезентабельное облезлое нутро тот, другой мир. Мир с отвалившейся штукатуркой, где насиловали детей, предавали близких и проклинали друзей. Фамильяры… вспомнил же батенька. Сам Луч, к слову, фамильяра ни разу в жизни не видел. Процедура их создания была такова, что светлые маги подобным не занимались, а с темными Лучезар теперь особо не общался. Но отец и тут был прав: теоретически сейчас и он бы мог такое сделать. После самого страшного греха самоубийства эту, скажем так, «выходку» на страшном суде и не заметят. Тем более, что Игорь в таком случае фамильяром станет чисто условно… Дело в том, что подобных слуг маги делали из части собственных душевных сил. Пожалуй, лучше всего это можно было сравнить с заморозкой стволовых клеток. Вот наступит какой-то непредвиденный случай, а у тебя уже готов идеальный донор — ты сам, никого искать не надо. По аналогии, выведенные за пределы собственного тела силы становились чем-то вроде самого преданного помощника. А в их случае выходило, что Луч как бы присвоит силы Игоря. Они ему, честно говоря, и даром не сдались — своих хватало. Пользоваться чужими он при любом раскладе не собирался. Но, получалось, что только один плен, пусть и условный, освобождал от другого — настоящего. Во всяком случае, иного способа, как помочь мальчику и гарантировать ему хоть какое-то подобие счастливой жизни, Луч придумать не мог, как ни старался. А часики тикали: уже вечер среды. Он дошел до огромной, как в азиатских монастырях, лестницы, которая вела от набережной — вверх, по крутому склону. Показалось, что, во-первых, это очень символично и сулит большое просветление в конце пути, а, во-вторых, с вершины должен открываться неплохой вид. Красоту в пьяном состоянии Луч ценил даже больше просветления, а потому начал восхождение. Пока он переставлял ноги, отсчитывая ступеньки, в голове зачем-то складывался план, следовать которому он вроде не собирался. Ну, невозможно было представить, как это — снова прийти в тот дом, сесть рядом с маленьким мальчиком или сломанным подростком и начать вещать ему о плюсах возвращения с той стороны на эту — таким вот способом. Даже думать не хотелось, чтобы поставить перед этим выбором человека, подобного Игорю (хотя, разумеется, только и делало, что думалось). И да, дело было не только в альтруистических, но и в эгоистических мотивах. Ведь что Луч знал про этого еще ребенка, который был на пару лет его старше? Ничего. Он даже не говорил с ним ни разу. А вдруг мальчик (да простит Аня за такие мысли) вырос из-за этих травм с отставанием в развитии? Или, что еще хуже, таким же зависимым, как Колька? Живодером? Социопатом? Нахлебником? Луч не обманывался по поводу своих воспитательских талантов. Он был слишком похож на своего отца, чтобы с терпением и пониманием доносить, что такое хорошо, а что такое плохо. Поэтому вот так сразу предлагать вечность вместе? Это даже не рука и сердце. Это кошмар. Как-то незаметно осталась позади середина лестницы, а ответы все не приходили. Луч говорил себе: это все не выход, это отвратительно. А какой-то невидимый оппонент в голове возражал: не более отвратительно, чем то, как сейчас существует Игорь. Мальчик согласится, нужно всего-то найти правильные слова. Рассказать ему о жизни — об этой вот жизни, далеко за пределами 66-го квартала. Про закаты над рекой, стрекот сверчков в летних сумерках, теплый ветер, который будет трепать его волосы так же, как сейчас треплет их Лучу. Тот, кто хоть минуту был мёртв, ни за что не упустит возможность снова вздохнуть — это он, как бывший самоубийца, и сам прекрасно знал. Но… господи, сколько же было этих «но». Лучезар остановился, ступенек десять не дойдя до верха, и развернулся. Как и ожидалось, вид был отличный. От упавшего в реку солнца все еще исходило сияние цвета Барби. Вода, отражая небо, казалась то червонным золотом, то розово-чернильным кварцем. А вдоль набережной, насколько хватало глаз, гирляндой зажигались круглые белые фонари. Можно было подумать, что оказался в детской раскраске, которую какая-то юная поклонница фей и единорогов разукрасила по своему вкусу. Лучезар присел на ступеньку, любуясь тем, как красиво умирает этот день. Тяжелый и, может быть, судьбоносный — для него. Прекрасный и совершенно ничем не примечательный - для всего остального мира. Приятное опьянение не выдержало испытание такой физической нагрузкой, как поход по лестнице, и сделало Лучу ручкой. Он облокотился о колени и то с ужасом, то с каким-то даосским безразличием осознавал, что решение-то уже принял. И непонятно было, кого в этом винить: долбанное китайское восхождение, которое таки сунуло под нос просветление (получите — распишитесь); отца, который, увы, часто оказывался прав, даже в те моменты, когда очень сильно раздражал и вызывал инфернальное желание сделать все наперекор; или все-таки самого себя — вот такого вот глупого, мягкотелого и безотказного, не способного поехать в следующий город на съемки и просто оставить в той страшной квартире мальчишку, который за не очень долгую жизнь не видел ровным счетом ничего хорошего? Лучше бы все-таки котенка подобрал, ей-богу.