Поэт и пошлость

Зигфрид не вышел навстречу, когда услышал, что открылась входная дверь, и остался сидеть за рабочим столом. Перед ним лежала папка с письмами Мередита, которые собирались издать, а Зигфрид по просьбе Томаса Харди* должен был их отредактировать. — Надеюсь, сегодня твое настроение хоть немного улучшилось, — сказал Айвор, проскользнув в кабинет. — Я сейчас занят. — Понятно, — Айвор мелодично вздохнул. — Напрасная надежда. — Ты можешь просто помолчать немного? Иди пока в спальню и раздевайся. Я закончу и приду. Айвор подошел ближе, прислонился бедром к столу. — Знаешь, — изрек он с ледяным достоинством, глядя на Зигфрида сверху вниз, — ты вообще-то не проститутку домой привел. Зигфрид иронически приподнял брови, давая понять, что у него лично нет такой уверенности. На скулах Айвора проступил румянец, но это был не стыд, не гнев. Это было возбуждение. Невероятно, этот человек был как сорняк. Сорняки ведь выживают на любой почве — на песчаной, на глинистой, на каменистой, на сухой, на заболоченной. Везде им хорошо, везде они вырастают здоровые и полные соков, все идет им на пользу. Так и Айвор из всего мог извлечь удовольствие. Ему нравились их гедонистические утехи в Стокгольме. Но то темное и мрачное, что происходило между ними сейчас, нравилось тоже, возможно, даже больше, потому что это было для него что-то новенькое. Едва ли кто-то, кроме Зигфрида, осмеливался обращаться с ним подобным образом. — Не знаю, почему я терплю все это, — бросил Айвор и отошел от стола. Зигфрид прислушивался к его негромким шагам, щелканью каблуков под деревянном полу. Айвор направился не к входной двери, а в спальню. Стиснув ладонями виски, Зигфрид смотрел в пожелтевший от времени лист, исписанный старательным викторианским почерком, но видел перед глазами лишь слепое пятно. Он прислушивался к звукам из спальни — тем же тихим шагам, шороху ткани. Потом заскрипели пружины кровати, и Зигфрид с силой откинулся в кресле, не зная, за что схватиться и держаться, чтобы не пойти немедленно туда. Он, конечно, не мог заниматься письмами даже для вида и просто сидел и следил за секундной стрелкой часов, стоявших на столе. Часы были самые простые, деревянные, только страшно побитые, поцарапанные, с треснувшим циферблатом, потому что Зигфрид имел обыкновение в поэтическом раже, когда вдохновение подгоняет, а нужное слово никак не находится, или в раздражении от полученного письма смахивать их со стола. Может, поэтому они сломались и шли так медленно? Десять минут. Пожалуй, он выдержал достаточно. Хотя нет — слишком ровный промежуток времени, Айвор может догадаться, что он специально засекал. Или не догадается? Едва ли он точно так же следит за секундной стрелкой. Чем он, к слову сказать, занят сейчас? Из спальни не слышно ни звука. На всякий случай Зигфрид решил подождать еще. И еще. И еще. Семнадцать минут и одиннадцать секунд. Идеально. Зигфрид встал из-за стола и направился в спальню. Смятый, испачканный носовой платок выскользнул из пальцев Айвора на пол. Сколько этих обкончанных платков Зигфрид уже нашел у себя под кроватью и выбросил — очередное бессмысленное, какое-то позднеримское расточительство, связанное с Айвором, потому что батистовые носовые платки стоили недешево. Но что еще с ними делать? Стирать, гладить и заботливо возвращать владельцу? Затем Айвор перекатился на спину и потянулся за сигаретами. В поисках спичек он пошарил по крышке комода и нашел заодно и журнал, который сцапал и принялся лениво перелистывать. Зигфрид лежал с закрытыми глазами, собираясь с силами, чтобы застегнуть брюки (он совсем не раздевался), встать и предложить гостю выметаться. Говорят, что каждая тварь после соития печальна, но Зигфрид после соития обычно был полон нежной благодарности к тому, кто отдавал свое тело для его удовольствия. Именно в такие минуты он никак не мог быть бездушным и холодным, и это был момент величайшей опасности, так что нужно было отделаться от Айвора поскорее, пока он не нащупал какую-то лазейку к его сердцу. Но Айвор вдруг нарушил молчание сердитым восклицанием: — Между прочим, это мог быть мой фильм. Зигфрид открыл глаза и увидел, что он изучает журнальный разворот, посвященный новому фильму о леди Каролине Лэм. — А почему не вышло? — поинтересовался он. На его взгляд, Айвор, по крайней мере, внешне больше подходил для роли Байрона (кого еще он должен был играть, не Каролину же?), чем тот тип с квадратным подбородком, чью фотографию напечатали в журнале. — О, ужасно глупо получилось, — Айвор сердито отбросил журнал. — Они почему-то решили напихать в этот фильм как можно больше сцен на лошадях, и ладно бы это были общие планы, в них меня можно заменить дублером, но им требовались непременно крупные планы, где я на лошади. Это никак не влияло на сюжет, если что. Все эти сцены с таким же успехом можно было снять где угодно — в гостиной, в бальной зале, да хоть с лошадью, если им так приспичило, но чтобы лошадь была привязана где-нибудь к изгороди, а я бы просто стоял рядом. Но нет, мне нужно было непременно сидеть в седле. Полная нелепость! Байрон был поэтом, а не жокеем. — Но он также был страстным наездником, и Каролина сопровождала его на верховых прогулках, одевшись в мужской костюм и сидя в седле как мужчина. Это важная часть их истории, и было бы неправильно вычеркнуть ее только ради тебя, — ответил Зигфрид, снова начиная ненавидеть себя. Что они делают? Они же разговаривают в постели. Он беседует с Айвором, как с кем-то… близким. Но он не мог остановится, более того, он пошел дальше и спросил: — А что тебе, собственно, помешало сделать то, что от тебя хотели? — Я же не умею ездить верхом! — воскликнул Айвор. — И боюсь лошадей. — Я могу тебя научить, — предложил Зигфрид. Вернее, это кто-то другой сказал его устами. — Милый, ты просто не представляешь, до какой степени я безнадежен. “Гейнсборо”** пытались меня научить, наняли берейтора… Все было бесполезно. Я до сих пор не умею даже подойти к чертовой лошади. — Уж не знаю, что это был за берейтор, но я могу научить любого, даже тебя, — заявил Зигфрид. Зачем, о господи, зачем ему это понадобилось? Тем более, Айвор не спешил ухватиться за великодушное предложение. — Но ведь фильм уже снят, — напомнил он недовольно. — Будут и другие, и тоже с верховой ездой. Их ты тоже упустишь? — Почему мою лошадь зовут Уипер***? — недовольно осведомился Айвор. — Если хочешь, попрошу привести Скифа. Наверное, его еще не успели расседлать. Он тебя и близко не подпустит, но ведь ради хорошего имени можно и потерпеть, правда? Было раннее утро в Ричмонд-парке. Айвор ужасно зевал, вздыхал и жаловался, что ему пришлось встать в пять часов. Но более гуманного времени для урока верховой езды не нашлось: расписание у Айвора было как у премьер-министра. В тот день ему предстоял еще очень важный деловой ланч, а вечером спектакль, и это не говоря о парикмахере, маникюре, примерке костюма на Сэвил-роу и прочих задачах в том же духе, для которых тоже надо было найти время. Другие дни были еще более загруженными. Зигфрид по-прежнему не считал все эти дела такими уж неотложными и неотменимыми, а кроме того, находил, что Айвор мог бы освободить немало времени, пожертвовав какими-нибудь из своих развлечений, хотя бы посиделками в артистической, продолжавшимися до глубокой ночи, но вообще это его не касалось. Его лично ранний утренний час вполне устраивал. Спал он все равно плохо, а Ричмонд-парк в это время был чудно тих и безлюден. Другие любители верховой езды, державшие тут своих лошадей, еще не подтянулись, и в манеже не было никого, кроме них с Айвором. Зигфриду было хорошо. Он немного прокатился по парку на Скифе, пока Айвор еще не приехал, и прогулка его взбодрила. Воздух с утра был холодный, даже пар вырывался изо рта и из лошадиных ноздрей, и очень свежий. Но солнце встало и уже начало понемногу согревать его. День обещал быть ясным. Деревья до сих пор стояли зеленые, лишь кое-где в кронах проглядывало золото или пурпур. Айвор, когда появился, оказался просто отрадой для глаз. Хотя Зигфрид предупредил его, чтобы он не слишком наряжался, поскольку на первом уроке ему по большей части предстоит валяться в грязи, он все равно надел костюм для верховой езды, достойный принца Уэльского. Высокие сверкающие сапоги подчеркивали стройность ног, белые бриджи зрительно придали слишком худым бедрам и заднице аппетитную округлость. Еще на нем был белоснежный жилет с золотыми пуговками, черный приталенный жакет с золотыми же галунами и круглая шляпа. Зачем он раздобыл этот наряд, если не ездил верхом? Неужто озаботился им только для того, чтобы покрасоваться перед Зигфридом, своим единственным зрителем? Как честно предупредил Айвор, первый урок верховой езды обернулся полной катастрофой, но Зигфриду все равно понравилось. Он получал неподдельное удовольствие, когда учил других тому, что хорошо умел сам, причем сложность задачи его только стимулировала. К тому же, Айвор был страшно мил в своей абсолютной беспомощности. Это не раздражало, но вызывало горячее желание помочь. Очень много времени пришлось потратить на то, чтобы просто посадить Айвора в седло. Зигфрид даже растерялся поначалу, не зная, что делать с таким девственным материалом. Обычно те, кого он учил ездить верхом, все же умели сами какие-то элементарные вещи, и обучение начиналось сразу с рыси. Айвору он сказал: “Садись”, но тот только стоял и хлопал глазами. — Господи, — воскликнул Зигфрид, — ты что, правда лошадь никогда в глаза не видел? — Предпочитаю автомобиль, — жалобно ответил Айвор. Зигфриду пришлось терпеливо, шаг за шагом объяснять и показывать, как держаться за седло, как ставить ногу в стремя. Каким-то чудом Айвор в конце концов все это осилил, но перекинуть вторую ногу через седло оказалось непосильной задачей для него. Он только дрыгал ею беспомощно, нервируя Уипер, и стал заваливаться в бок, так что Зигфриду пришлось подпереть его плечом. У всех работников конюшни вдруг нашлись дела на улице, и они собрались вокруг манежа, подметали, ровняли песок, чистили снаряжение, но на самом деле, конечно же, следили за этим цирком. — Отталкивайся левой ногой и перенеси правую на ту сторону. Ну, как будто лезешь через забор. — Я не дотягиваюсь! — Айвор, я отлично знаю, как широко у тебя раздвигаются ноги. Не ставь, пожалуйста, перед собой искусственных ограничений. Просто сделай это — ногу на ту сторону и в стремя. Можно было сжалиться и принести специальную лесенку, но Зигфрид был убежденным противником всех этих приспособлений, облегчающих жизнь, но затрудняющих обучение. Садиться нужно непременно с земли — так научили его самого, и этот принцип он собирался нести далее. В конце концов Айвор, весь пунцовый и взмокший от усилий, ухитрился опустить вторую ногу в стремя, выпрямился в седле и ошарашенно огляделся, сам не веря, что у него получилось. — Ну вот, — сказал Зигфрид, чувствуя такую гордость, будто его ученик только что взял первое место на барьерном забеге в Аскоте. — Первый шаг сделан. Теперь ты видишь, что ничего невозможного нет. — Высоко, — пожаловался Айвор. — Не представляю, как я буду отсюда падать. “Совсем скоро ты это узнаешь”, — подумал Зигфрид, наблюдая, как беспокойно косится и мотает головой Уипер. Пока она вела себя прилично, потому что Зигфрид ее держал, но с помощью всех запасов лошадиного красноречия обещала отвести душу сразу, как только он отпустит повод. Но через это надо было пройти, и он показал Айвору, как править лошадью, после чего вручил поводья и дал задание объехать по кругу манеж шагом. Уипер сразу же проявила себя — вместо того, чтобы пойти вперед, куда ее неуверенно, но все же послали, она попятилась и вдруг сделала легкое движение крупом, и Айвор вылетел из седла как куль с тряпьем и шмякнулся оземь, подняв тучу пыли. Поскольку он все лежал и лежал, не делая никаких попыток не то что подняться, но даже пошевелиться, Зигфрид сжалился и подошел, чтобы помочь. — Хорошо, что это случилось, — бодро сказал он, поддерживая Айвора под мышками как ребенка и ставя на ноги. — Хорошо?.. — Конечно, хорошо. Все худшее позади, ты убедился, что упасть — это не страшно и не больно… — Не больно?.. — ...А кроме того, ты имеешь возможность еще раз отработать посадку, — Зигфрид подтолкнул Айвора к настороженной Уипер. — Давай теперь сам, без моей помощи. Айвор уперся и с несчастным видом отряхивал свой щегольский костюм. — Мне надо покурить, — заявил он. — Объедь чертов манеж по кругу — и получишь сигарету, — пообещал Зигфрид. — Вперед. Последовали новые комичные попытки Айвора забраться в седло, в конце концов увенчавшиеся успехом. Уипер даже послушалась его поначалу и пошла туда, куда он ее послал, но просто идти шагом ей быстро наскучило, и она решила побегать, чем сразу привела Айвора в панику. — Корпус назад! — напомнил Зигфрид. — Повод на себя! Нет, не так круто! Что ты де... Уипер приподнялась на дыбы, и всадник снова оказался на земле. Так все и продолжалось, пока не пришла пора возвращаться в Лондон. К рыси они не перешли, но Зигфрид все равно был доволен и горд каждым маленьким успехом. Учить Айвора было трудно, потому что он был феноменально ленив, безалаберен и склонен избегать любых усилий, особенно физических, но в то же время приятно из-за его податливости. Было сплошным удовольствием наблюдать, как он шаг за шагом меняется под воздействием воли Зигфрида. Наверное, те киношники, которые пытались подготовить его для роли Байрона, слишком с ним цацкались, поэтому у них ничего не вышло. Вообще было заметно, что у него в окружении нет никого, кто мог бы взять его за шкирку и встряхнуть. Ребенком он был страшно залюбленным, во взрослой жизни таким и остался, потому что красота, обаяние, а затем богатство и слава, которые пришли к нему довольно рано, вынуждали всех вокруг с ним носиться. При этом сам Айвор, похоже, чувствовал, что это не полезно для него. Не поэтому ли он так стремился сблизиться с Зигфридом? Его готовность работать над собой не могла не вызывать уважения. Он упустил роль в кино, сделал выводы и вот — встал в несусветную рань и пошел учиться. Падает, встает, страдает и все-таки продолжает. — Слезай, — сказал Зигфрид, когда они закончили. Айвор в который раз оказался в тупике. За все утро ему еще не приходилось спешиваться самостоятельно, это всегда происходило при активном содействии Уипер и не совсем по его желанию. Зигфриду пришлось подсказывать: вынь ноги из стремян, наклонись чуть вперед, держись за луку седла... Перебросить правую ногу Айвор кое-как смог, но спрыгнуть боялся, стал неуклюже сползать, чуть не повалил бедную Уипер, и Зигфрид не выдержал этого зрелища и пришел на помощь. — Держись за меня. — Вот сейчас мне, пожалуй, понравилось, — сообщил Айвор, обвив рукой шею Зигфрида и томно глядя в глаза, пока тот ставил его на землю. Зигфрид, конечно, не преминул заявить строгим тоном, что ссаживает его в первый и в последний раз, дальше будет слезать только сам, как умеет, но правда была в том, что ему тоже понравился этот очень краткий момент, когда он держал Айвора на руках, а тот обнимал его за шею. Он больше не чувствовал себя ни слабым, ни беспомощным, ни загнанным в ловушку. Свет утреннего солнца разогнал все тени. Хорошо, что Айвор не боялся его и не обижался за то обращение, которому подвергался в последние дни. Все-таки легковесность его характера имела и симпатичные стороны. Так, он, похоже, был не злопамятен, не умел ссориться и принимал жизнь такой, какая она есть. Зигфрид был в плохом настроении — его это не смущало и не отпугивало. Зигфрид пребывал в хорошем настроении — он был доволен. Когда-нибудь, когда их связь будет совсем тесной, а близость — полной, Зигфрид объяснит ему: “Я был так жесток с тобой, потому что любил тебя слишком сильно и сам испугался своей любви”. Обратно в город они поехали в автомобиле Айвора (у него был роллс-ройс серебристого цвета). Погода все еще была прекрасная, на горизонте не виднелось ни облачка, поэтому “гармошку” сложили назад, а чтобы не щуриться от солнечного света и ветра в лицо, Айвор надел огромные темные очки, сделавшие его похожим на стрекозу. Зигфрида эти очки раздражали, они портили красоту Айвора, и в конце концов он не выдержал, протянул руку и снял их. — Что ты делаешь?! — возмутился Айвор. — Хочешь, чтобы я свалил машину в реку?! Они как раз ехали по мосту Патни. — Хочу видеть твое лицо, — Зигфрид бросил очки назад. — О боже. Я подарю тебе карточку. — Хорошая мысль. У меня до сих пор нет ни одной твоей карточки. Айвор недоверчиво взглянул на него. — Что это с тобой сегодня? “Просто я не могу больше бороться со своими чувствами к тебе”, — подумал Зигфрид. Вслух он сказал: — Сегодня многое изменилось между нами. — Какой ты загадочный, — Айвор напряженно всматривался вперед, выворачивая руль на перекрестке. — И что же именно изменилось? Может, ты наконец-то станешь нежнее? — Может быть, — не стал спорить Зигфрид. — Давай проверим? Айвор плотоядно улыбнулся. — Завтра, милый. У меня в пять репетиция в театре Гаррика, это как раз недалеко от твоей ужасной берлоги. Как только освобожусь — сразу к тебе. Ждать до завтра Зигфрид не мог. Он должен был дать волю своей любви, раз уж наконец-то примирился с ней. Столько всего ему нужно было сказать, но не в автомобиле, не посреди дорожного шума, а в тихих комнатах. — Давай сегодня, — он крепко обнял Айвора за талию. — Сейчас. — У меня через два часа встреча с Гриффитом****, а мне нужно еще домой и переодеться. — И что, — недовольно осведомился Зигфрид, — это очередное важнейшее дело, которое не отменить и не перенести? — Ты шутишь? Гриффит приехал из Америки и хочет меня увидеть. Наверное, собирается что-то мне предложить. Зигфрид утомленно прикрыл глаза. — Он предложит, ты согласишься, получишь кучу денег — и? Что ты будешь делать с ними? Купишь себе новый роллс? Регулировщик на очередном перекрестке поднял жезл, и Айвор затормозил. — Я не понимаю тебя, — он повернулся к Зигфриду всем корпусом. — Я просто пытаюсь намекнуть, что на свете есть более важные вещи, чем эти твои встречи, и съемки, и все прочее. — Это какие, например? Трахаться с тобой? “Боже мой, — подумал Зигфрид, — ну зачем тебе надо быть таким вульгарным и безмозглым именно сейчас, когда между нами наконец-то происходит что-то возвышенное?” Но он знал, что может достучаться до Айвора, просто необходимы твердость и терпение. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он. — О чем? — О наших чувствах друг к другу. Мне кажется, они претерпели важные изменения. Ты сам этого не ощутил сегодня? Айвор закатил глаза. — Ну почему все эти разговоры о чувствах вечно начинаются так некстати? Не лучше ли поговорить в другой день, когда у нас будет полно времени и никакой спешки? Ты будешь сидеть в своем кресле, я — у тебя на коленях, и ты обнимешь меня сильно-сильно и скажешь все, что хотел, а я покраснею и засмущаюсь как пансионерка, потому что никто никогда не говорил мне таких прекрасных слов, как ты… Разве ради этого не стоит подождать? — Иногда слова обжигают рот и хотят быть произнесенными немедленно, — ответил Зигфрид, поморщившись. От нарисованной Айвором картины веяло, как обычно, отборной пошлятиной. Меньше всего Зигфрид хотел бы, чтобы их объяснение происходило именно так. — Любовь не может ждать. Регулировщик повернулся к ним боком и поднял жезл параллельно земле, и Айвор нажал на газ. Они уже почти приехали — Рочестер-роу перешла в Грейт-Питер-стрит, и, пропустив несколько перекрестков, серебристый роллс-ройс свернул на Тафтон-стрит. Айвор затормозил прямо у дверей нужного дома. — Спасибо тебе за огромное терпение, милый, — он на мгновение накрыл рукой в перчатке руку Зигфрида. — Представляю, как ты со мной намучился. — Айвор, — с нажимом произнес Зигфрид, надеясь, что наконец-то будет услышан, — я хочу, чтобы ты зашел сейчас ко мне. — Я не могу, я же объяснил тебе! — Неужели тебе в самом деле наплевать на то, что происходит между нами? — Я опаздываю. Пожалуйста, выходи. — Айвор, я признался тебе в любви. Полагаю, что при всей своей занятости ты все же мог бы дать мне какой-нибудь ответ. Айвор взглянул на него с высокомерным недоумением. — Правда? Я не услышал. Попробуй еще раз в более подходящей обстановке и более понятными словами. — Ты сейчас добиваешься, чтобы я вышел из себя... — Зигфрид, ты идешь домой или нет? Мне пора ехать. — ...Или набиваешь себе цену таким незамысловатым образом? Айвор застонал от отчаяния и снова завел мотор. — Ладно, будем считать, что ты хочешь покататься со мной еще, — он выжал педаль газа, и роллс-ройс рывком сорвался с места. — Если нет, то можешь выпрыгнуть на ходу, потому что останавливаться ради тебя я больше не собираюсь. Зигфрид заставил себя сохранить спокойствие. Да, сейчас это случилось в судьбоносный момент, но вообще-то, по всем признакам, это был всего-навсего один из свойственных Айвору приступов детского упрямства и капризности. Зигфрид обычно попросту игнорировал их, и Айвор, видя, что его не проймешь, прекращал вредничать. В настоящую минуту ему тем более ничего не оставалось, кроме как сохранять спокойствие и видимое безразличие к любым выкрутасам Айвора. Не выпрыгивать же, в самом деле, из автомобиля на ходу. Зигфрид поудобнее откинулся на обитую кожей спинку пассажирского сидения и вздохнул: — Ладно. Надеюсь, ты не где-нибудь в Гринвиче живешь. Айвор ничего не ответил, только чертыхался сквозь зубы, потому что очередной регулировщик остановил дорожный поток при въезде на Парламент-сквер. Кстати, было интересно, где в самом деле живет Айвор. Зигфрид до сих пор не имел ни малейшего представления и следил за дорогой, пытаясь угадать направление. Они миновали Трафальгарскую площадь и попали на Стрэнд. Айвор ехал вперед, пока не свернул к зданию театра “Стрэнд”. Там он припарковал роллс-ройс. Зигфрид сперва решил, что он оставил надежду успеть домой, чтобы переодеться, и теперь направляется на свою встречу прямо в грязном жокейском костюме, но путь Айвора лежал не в театр. Не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли Зигфрид за ним, он обошел здание. Зигфрид же всерьез задумался, стоит ли пойти за ним. Это уже было слишком, выглядело так, будто он… ну да, бегает за Айвором. Правильнее всего было бы просто отправиться сейчас на Стрэнд и поймать такси до дома, а в дальнейшем не предпринимать никаких попыток разыскать Айвора, пусть тот сам шевелится. Но он не мог оставить все как есть, ему нужно было добиться ответа прямо сейчас. По понятным причинам он не стал проявлять необходимую настойчивость на улице, но дома у Айвора все будет иначе, там Зигфрид быстро объяснит ему, что так вести себя не следует. Может, Айвор этого и добивается? Он догнал Айвора, когда тот уже входил в подъезд. Оказалось, что верхние этажи того здания, где располагался театр, — жилые. — Ты здесь живешь? — уточнил Зигфрид. — Я здесь живу, — подтвердил Айвор неприятным отрывистым тоном и вызвал лифт. — Боюсь, — сказал Зигфрид, — я не всегда в состоянии уследить за сменами твоего настроения. Поэтому скажи мне сейчас, будь добр, прямым текстом, что, черт побери, на тебя нашло и что тебе нужно? Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? — Ты и так идешь со мной. Лифт приехал, и Айвор потянул на себя дверь. Зигфрид хотел поймать его за локоть, но не успел, Айвор шагнул вперед, и они вдвоем оказались в тесной кабине. — Ты ведешь себя как ребенок, — только и мог сказать Зигфрид. Ритуальная фраза, которая непременно должна прозвучать во время ссоры любовников и выражает, на самом деле, полную беспомощность и растерянность того, кто ее произносит. — Это ты ведешь себя как ребенок, — огрызнулся Айвор. — Я вечно должен бросать все и делать то, что тебе захотелось прямо сейчас. Мне надоело, и этого больше не будет. — Почему ты воспринимаешь мои желания как капризы или как игру, в которую ты был не прочь поиграть, пока у тебя не появились действительно важные дела? Если я прошу тебя о чем-то, я вполне серьезен, и ты... Лифт дополз до последнего, седьмого этажа, и Айвор, не дослушав, вышел. Рука Зигфрида потянулась к решетке, но он так и не опустил ее, так и не вызвал первый этаж. Что-то случилось, Айвор ускользал, и нужно было вернуть его любой ценой. Айвор меж тем открыл ключом дверь своей квартиры, и оттуда гурьбой высыпали болонки. Когда их мельтешение немного улеглось, Зигфрид смог сосчитать собачек, и их оказалось всего пять, но в первую секунду он решил, что их чертова прорва, столько от них было шума и суеты. Они скакали вокруг Айвора, отталкивая друг друга, лизали его руки, виляли пушистыми хвостами. Некоторые начинали облаивать Зигфрида пронзительными визгливыми голосками, но тут же забывали о нем и снова кидались к хозяину. А ужасно занятой и опаздывающий на важную встречу Айвор уселся на пол прямо посреди прихожей и принялся тискать собачек и сюсюкать с ними. — Привет, привет, мальчики, привет, мои сладкие... Шери, прекрати, мне щекотно!.. А ты чего чихаешь, Чимми? Не нравится, что от меня пахнет лошадкой? Следом за болонками откуда-то из комнат вышел симпатичный светловолосый молодой человек в мягких брюках и домашнем блейзере. — Ты разве не должен встречаться сейчас с Гриффитом, Морни Кэннон*****? — спросил он Айвора и только потом заметил в дверях Зигфрида и остановился в недоумении или, может, смущении. — Ну конечно, должен, — Айвор поднялся на ноги. — Мне надо срочно переодеться. Зигфрид, это Бобби, Бобби, это Зигфрид. Познакомьтесь, пожалуйста, сами, потому что мне некогда. И он удалился вглубь квартиры, сопровождаемый по пятам стаей болонок. Зигфрид и Бобби уставились друг на друга в растерянности. Бобби опомнился первым. — Мистер Зигфрид Сассун, я полагаю? — он приветливо улыбнулся. — Боюсь, что это прозвучит немного дико, но я действительно рад нашей встрече. Еще когда Айвор впервые рассказал о вас, я подумал: “О боже мой! Он же великий человек. Вот бы познакомиться с ним”. Но я не стал просить об этом Айвора, потому что это выглядело бы… ну, странно. Хорошо, что Айвор сам додумался привести вас сюда. Зигфрид не ответил на эту любезную речь, поскольку мало что понял из нее, да и не особенно вдавался. Он не мог придумать, что ему следует делать сейчас. Очевидно, что объяснение с Айвором не состоится, коль скоро в квартире присутствует этот самый Бобби, кем бы он ни являлся. Но просто развернуться с порога и уйти было слишком унизительно, как признать свое поражение, а Бобби, пожалуй, решит, что он не в себе. — Айвору, мне кажется, нужна помощь, — сказал Бобби. — Если хотите, идемте со мной к нему. Или можете просто осмотреться. В этом доме нет никаких правил, поэтому просто делайте, что вам в голову взбредет, заходите, куда хотите, берите, что хотите, — добавил он, уже уходя. Зигфрид пошел следом, но немного отстал, оглядываясь по сторонам. Смотреть, впрочем, было особенно не на что. Квартира оказалась как раз такой, как Зигфрид и ожидал увидеть жилище Айвора. Центральной точкой являлась просторная гостиная, заставленная пальмами в кадках, вазами с цветущей сиренью и огромными охапками павлиньих перьев. Многочисленные диваны и кресла даже на вид были такими мягкими, что в них было страшно сесть — проглотят, как зыбучие пески. На крышке пианино громоздились бастионы нот, и такие же беспорядочные груды пластинок возвышались вокруг патефона. По стенам висели слащавые натюрморты с цветочными букетами и портрет кисти, возможно, самого Сарджента или кого-то из его талантливых подражателей, изображающий Айвора в полный рост и в этом самом интерьере, стоящим между пианино и окном и рассеянно трогающим гардину. На мраморном камине стояли золотые часы в стиле рококо. Портьеры, ковры, обивка мебели, полосочки на шелковых обоях были синими или фиолетовыми (любимые цвета Айвора). На полу были разбросаны вышитые подушки, служившие, судя по всему, лежанками для собачек. Из гостиной сразу несколько дверей вели в другие комнаты. Помещения расходились как лучи, что было, на взгляд Зигфрида, самой идиотской и нерациональной планировкой жилого помещения, какую только можно вообразить. Он не стал обходить все, просто отправился по следам Бобби и, миновав нечто вроде будуара с кушеткой, креслицами и большими зеркалами, оказался в спальне Айвора. Там тоже все было предсказуемо — ковры и звериные шкуры на полу, массивная хрустальная люстра, как в оперном театре, на тумбах и комодах — букеты сирени и свечи в золоченых канделябрах, над большой кроватью — настоящий балдахин темно-синего бархата. Под этим балдахином, утопая среди бесчисленных подушек самого разного размера, восседал Айвор и жаловался Бобби, который помогал ему снять сапоги, что упал с лошади, наверное, раз десять и теперь на нем живого места нет. — Бедняжка, — сказал на это Бобби. На вошедшего Зигфрида ни один, ни второй не обращали внимания, но это было не враждебное игнорирование, а, скорее, просто полное спокойствие, как в присутствии члена семьи. Где еще находиться Зигфриду, если не тут, с ними? Самым невероятным было то, что и сам Зигфрид тоже не знал, где ему быть, если не здесь. При помощи Бобби Айвор разоблачился до белья, накинул халат и удалился в ванную, откуда вскоре раздался шум и плеск воды. — Выпьете чего-нибудь? — спросил Бобби Зигфрида все тем же приветливым тоном, собирая с пола части жокейского костюма. — Сельтерской воды, если можно, — ответил Зигфрид. Час был слишком ранним, чтобы начинать пьянствовать. — М-м-м. Не уверен, что у нас есть. Нечасто к нам заходят такие аскеты. Но я посмотрю, — пообещал Бобби, забрал грязный костюм и удалился. Зигфрид, оставшись на время в одиночестве, обошел спальню. В воздухе назойливо витал аромат Candide Effluve, должно быть, въевшийся в эти стены. Плотные темно-синие гардины создавали приятный полумрак. Но таинственную, интимную атмосферу нарушал неумолчный шум Стрэнда за окном. Зигфрид выглянул из-за гардины и убедился, что любовное гнездышко Айвора в самом деле расположено прямо над самой оживленной частью города. Вернулся Бобби с подносом, на котором стояли шейкер, сифон и бокалы. — Сельтерской не нашлось, — сообщил он, поставил поднос на крышку комода и встал у окна рядом с Зигфридом, — но я сделал вам просто содовой. Впечатляет вид? — Не могу представить, как Айвору пришло в голову поселиться в этом месте, — признался Зигфрид. — Еще и этот театр прямо под вами. — Да, тут шумновато, — засмеялся Бобби. — Но ведь и мы сами еще какие шумные. У нас пять собак. Почти каждый день вечеринки. Иногда у нас тут бывают даже читки и репетиции. Но самое страшное, — Бобби прижал к груди трепещущую руку, — это музыка, которую сочиняет Айвор. В смысле, готовая музыка всегда прекрасна, но вы бы знали, из какой дикой какофонии рождаются эти милые мелодии. Слушать это абсолютно невыносимо. Первое время эти звуки доводили меня до того, что я готов был разбежаться и размозжить себе голову о стену. Любой сосед за полдня сойдет с ума и явится убивать нас топором. Нет, право, мы можем жить только здесь. Или в какой-нибудь пустыне, или на необитаемом острове, или здесь. Из ванной вышел Айвор, посвежевший после купания. Бобби налил ему и себе бренди слинг******, и они с головой ушли в процесс одевания. — Какой галстук? — требовательно спрашивал Айвор, притащив из гардеробной целую связку. — Вот этот, — Бобби без колебаний остановил выбор на однотонном темном галстуке. — Ты издеваешься?! Я купил его, чтобы пойти на похороны Мэгги Альбанези*******! — Это же Гриффит! Ты должен выглядеть серьезным. — Но не скорбящим, — отрезал Айвор. — Надену этот. — Он накинул на шею серый галстук с бирюзовым узором, и они с Бобби принялись в четыре руки завязывать узел. Одевшись, Айвор подвел глаза и напудрил лицо, хотя Бобби пытался его отговаривать: “Дорогой, не нужно этого сейчас”, и даже открыл банку пунцовой помады и взял было кисточку, но все-таки решил обойтись без этого последнего штриха. Итак, все было готово. — Ну, как я выгляжу? — спросил Айвор у Бобби, натягивая светло-серые перчатки и застегивая тугие пуговки на запястьях. — Спроси у Зигфрида, — улыбнулся Бобби, оглядев его с искренним восхищением. — Он поэт и сможет сказать лучше, чем я. — Увы, я не вызываю у Зигфрида вдохновения... — Не может быть! — ...Но я работаю над этим. — И Айвор подошел к Зигфриду. — Увидимся завтра, милый? Только давай здесь, раз ты нашел сюда дорогу. У тебя дома очень уж неуютно… И кровать такая узкая, — прибавил он шепотом, затем рукой в мягкой лайковой перчатке коснулся его лица и слегка привлек к себе, чтобы поцеловать в губы быстро и словно походя, как целуют на прощание супруга, уходя из дома по делам. — Приходи завтра часам к девяти, я наверняка вернусь к этому времени. — Тебе еще нужен автомобиль? — спросил Бобби. — Пожалуй, нет, — ответил Айвор, уже стоя на пороге спальни. — Можешь отогнать его в гараж, пожалуйста?