Особая магия

Зима, 1999 год.       — Мисс Гермиона Грейнджер! Проследуйте на первый уровень! — едва вступив в атриум сквозь обычные утренние звуки: переговоры встретившихся коллег, шуршание служебных записок и то и дело вспыхивающие камины, Гермиона услышала высокий женский голос, оповещающий, наподобие рупора, прямо на входе тех волшебников, чье присутствие было необходимо срочно и — желательно — как можно быстрее. Уж точно быстрее, чем до сотрудника долетела бы служебная записка. Работа системы оповещения атриума была сходна с работой следящих чар: стоило нужному волшебнику переступить камин министерского холла, как активировалось сообщение, оставленное для него достаточно высоким чином Министерства.       Гермиона вздохнула и, перехватив рабочую сумку поудобнее, застучала каблуками удобных рабочих туфель к лифтам.       Гермиона не любила выходные. Они выбивали из привычной колеи, нарушали установившийся за пять дней уклад жизни, и это мешало начать понедельник так, как положено: размеренно, четко и организованно. Особенно понедельник не задавался так, как сейчас: срочное сообщение едва ли обещало что-то хорошее. В срочности не было уверенности — и это заставляло ладони потеть, руки дрожать, хотя, Гермиона была уверена, ничего предосудительного в своей работе она не сделала. Переговоры с кентаврами прошли удачно, в этом — несомненно — была и ее заслуга: написать контракт, максимально устраивающий обе стороны и не ущемляющий права ни волшебников, ни этих свободолюбивых и иногда опасных существ, сглаживая все острые углы, было сложно, но у нее получилось. И за что ее вызывали на ковер к начальству ранним утром понедельника она даже предположить не могла. Не могла предположить — и, значит, не могла морально подготовиться.       Это раздражало.       — Первый уровень, — сухо объявил лифт и распахнул свои двери.       Гермиона нервно одернула юбку и, гордо расправив плечи, пошла по коридору. Стук каблуков гулко отдавался эхом. И то ли это, то ли тот факт, что ее ждали, призывно распахнув третью дверь справа — приемная Министра Магии — помогали волноваться меньше и двигаться быстрее.       — Марта? — приветственно-вопросительно произнесла Гермиона, заглянув в приемную. Марта — секретарша Кингсли — была миниатюрной девушкой, с темно-русыми прямыми волосами, озорным блеском в глазах и неуемной энергией. Она заполняла отчеты, пила кофе, по очереди приглашала посетителей к Министру и все успевала. Марта, пожалуй, нравилась Гермионе, ровно до того момента, пока ее бешеная энергия не начинала бить в Гермиону — она болтала слишком быстро, занималась всеми делами одновременно и подчас было непонятно — то ли Марта спешит, то ли Гермиона тормозит, и поэтому общение с Мартой было затруднительным. Но отношения они поддерживали достаточно хорошие.       — Привет, Гермиона! — Марта улыбнулась ей во все тридцать два зуба, оторвавшись от распаковки утренней почты и, призывно махнув рукой, указала на дверь Министра. — Тебя ждут.       Гермиона медленно прошла в приемную и, подойдя вплотную к Марте, глазами спросила: «Что там?». Марта поняла невербальную речь Гермионы и беззвучно, одними губами, произнесла: «Все отлично».       Гермиона недоверчиво подняла бровь. Это ее «отлично» не вписывалось в утренний вызов сразу в кабинет Министра от слова «совсем». Особенно эта улыбка, все еще не покинувшая миловидное лицо секретарши. Если б так улыбался кто-то, кто ненавидит Гермиону, например, Пэнси Паркинсон, то Гермиона могла бы поклясться, что ее собираются приговорить к поцелую Дементора — не меньше. Хорошо, что улыбалась всего лишь Марта, вреда от которой ждать не приходилось, и Гермиона, взяв себя в руки, три раза стукнула в дверь и заглянула внутрь.       Перед глазами Гермионы предстал огромный стол во главе с Кингсли Брутсвером в своей парадной мантии сочного фиолетового цвета и под стать ей головном уборе, выгодно сочетающиеся с цветом его кожи. По периметру стола сидели все главы отделов, их заместители и одна женщина, ведущая протокол заседания.        Первое, о чем подумала Гермиона, — утренняя летучка. Видимо, за выходные случилось что-то экстраординарное, и Министру пришлось собрать экстренное собрание всех более или менее значимых фигур Министерства, чтобы принять общее, несомненно важное решение. Это было достаточным объяснением, чтобы Гермиона, услышав: «Проходите», направилась ровно к месту начальника отдела регулирования магических популяций и контроля над ними, рядом со своим собственным заместителем.       — Мисс Грейнджер, — повелительный бас Кингсли совсем не сочетался с его улыбкой. — Вам не туда.       Смотря на указывающую руку Брутствера, Гермиона не знала, что и подумать.       Ее будут отчитывать перед всем честным народом. Да что же случилось-то?       Пока Гермиона нетвердой походкой двигалась к указанному месту, голос Министра вновь начал ударяться о стены:       — Господа, хочу представить вам нового старшего заместителя Министра — мисс Гермиону Грейнджер.       Гермиона остановилась, не завершив очередной шаг.       Что? Заместитель Министра?       — Наш уважаемый, ныне здравствующий заместитель, — Кингсли кивком указал на маленького старичка, занимавшего эту должность с самой Победы и не раз помогавший Кингсли и в делах политики, и в делах мира, привстал и поклонился, — решил отправиться на пенсию, дабы проводить больше времени с внуками.       — У меня родилась внучка! — гордо оповестил всех седовласый волшебник. — Третья девочка!       Будто рождение третьей девочки было лучшим, что с ним произошло, старик смахнул скупую слезу радости и, словно извиняясь за несдержанность, кивнул Кингсли. Тот продолжил:       — Итак, я, как Министр Магии, считаю лучшей кандидатурой на эту должность именно мисс Грейнджер и надеюсь на вашу поддержку, — Кингсли сделал явный акцент на слове «лучшей».       Гермиона стояла, не двигаясь, точно в нее попал кем-то брошенный «Петрификус Тоталус», и даже руки, поднявшиеся в знак согласия с выбором Министра, не сняли оцепенение.       Старший заместитель Министра Магии?       Когда-то эта должность точно ассоциировалась с тошнотворно-мерзкой Амбридж, ее елейным голоском и отвратительным розовым цветом. После Победы все должности представлялись Гермионе лестницей, ведущей вверх. От должности заместителя Министра, а тем более, старшего, по собственным подсчетам, ее отделяли еще добрых ступеней двести и лет десять труда на благо родного Министерства точно. А тут — резкий взлет. Такой неожиданный и такой невозможный.       — Но мне же, — охрипшим от молчания голосом начала Гермиона и, откашлявшись, продолжила. — Мне всего двадцать.       Как будто возраст — это единственное, что ее волновало во всем этом безумии.       Справится ли она? Не слишком ли много ей оказано доверия?       Но количество рук, поднятых «за», было явно больше половины. И, видимо, вопрос возраста волновал только одну Гермиону.       Конечно, были и недовольные. Начальник Отдела тайн даже скривил губы, когда посмотрел на «лучшую кандидатуру». Конечно, были и те, кто не одну неделю будут шептаться по углам о том, что Министр продвигает своих протеже куда ему заблагорассудится.       Будет недоверие и будут сомнения.       Но Гермиона, уже придя в себя от шока, была уверена: она сделает все, что в ее силах, чтобы оправдать доверие Кингсли. На самом деле, оправдать. Она станет работать в разы сильнее, ведь ничто так не мотивирует, как вовремя оказанная похвала.

***

      Между ней и Роном бывало всякое. Дружба с одиннадцати лет, приключения и взаимопонимание. Но чаще были ссоры. Последняя из них Гермионе казалась на самом деле последней. Ровно до того момента, пока Рон не заявился с цветами на работу и не умолял его простить при множестве сотрудников. Конечно, он был прощен. Неожиданность его появления, и, что скрывать, грусть от его потери, которую уже ощущала Гермиона — сделали свое дело — Гермиона намеренно проигнорировала первый звоночек.       И сейчас, вылетев с собрания по поводу ее назначения, она первым делом отправила Патронус именно Рональду. Серебристая выдра, выслушав необходимые слова, растворилась в воздухе, а Гермиона, расплывшись в широкой улыбке, полетела по коридорам в своей кабинет.       Ее должность в Отделе регулирования она решила оставить за собой. Иначе кому еще она могла бы ее доверить? Быть может, только Хагриду с его искренней любовью ко всему живому. Но, во-первых, он слишком часто гостил у мадам Максим во Франции, а, во-вторых, несмотря на его полную реабилитацию в истории с Тайной комнатой, Министерство Магии после инцидента на уроке с Клювокрылом все еще было начеку. А совмещать работу никто не запрещал, и Гермиона знала, что, пока не все эльфы будут обеспечены достойной жизнью, она не сможет шагать дальше по своей карьерной лестнице. Это было бы нечестно и по отношению к Добби, отдавшему свою жизнь за их спасение, и к Винки, натерпевшейся от Краучей больше, чем могла вынести, и к сотням других маленьких существ, чьи жизни были подвластны несправедливым, а порой и жестоким хозяевам.       Перспектива объема работ Гермиону не пугала. Никогда не пугала. Она была не из тех, кто трусит перед сложностями. Гермиона была готова.       Она летела по коридору, улыбаясь каждому встречному, а туфли отбивали четкий и звонкий ритм: «Та-дам, та-дам, как-я-рада-как-я-рада».

***

      Ужин в Норе сегодня не был запланирован, но Гермиона решила провести сегодняшний вечер, разделив свою радость с самыми близкими людьми. Рон почему-то не ответил на ее Патронус. Это было странно, учитывая тот факт, что, делясь с ним, она рассчитывала получить хоть весточку в ответ. Сухого «поздравляю» хватило бы, но она не получила даже его.       Нора зимой была похожа на разноцветную елку. Такая же большая, высокая и усыпанная снегом. Морозный воздух приятно пощипывал щеки, окрашивая их румянцем, и это было приятно после стабильных двадцати двух градусов на работе.       Толкнув незапертую дверь, Гермиона вошла внутрь, на ходу стягивая зимнее пальто и вешая его на уже предельно заполненную вешалку.       — Гермиона! — взвизгнула появившаяся словно из ниоткуда Джинни, заключая девушку в теплые объятия. — Поздравляю! Я никогда в тебе не сомневалась.       Джинни была яркой и солнечной. С ней лето никогда не заканчивалось. И Гермиона даже немного завидовала Гарри — иметь свой собственный оазис тепла, несмотря на мороз за окном — это дорогого стоило.       Пришедшие на шум близнецы поддержали, подхватив свои фирменные хлопушки, взорвали их, окрасив ковер в прихожей яркими конфетти.       А потом запели, почти в один голос, явно заранее отрепетировав: — Гермиона Грейнджер — замминистра лучший, В ночи Министерства самый яркий лучик. Хоть и все министры нам уже в печенках, Гермиона Грейнджер - лучшая девчонка!       Гермиона захохотала.       За целый день она перестала удивляться тому, что о ее назначении знали уже все. Как будто им сообщили даже раньше, чем ей. Эти люди весь день останавливались в коридорах, выражая свое почтение и наперебой поздравляя. А близнецы, мало того, что узнали, находясь в своих «Ужастиках Умников Уизли», приехали в Нору в понедельник, будто зная, что она придет сюда отмечать, так еще и сочинили целый куплет специально для нее.       Да и Гарри с Джинни сейчас должны были быть на Гриммо — их медовый месяц растянулся на медовую осень и обещал продолжаться, как минимум, еще всю зиму.       Гермиона толком не успела растрогаться, как миссис Уизли, вышедшая, несомненно, с кухни и поспешно вытершая руки о видавшие виды фартук, по-матерински уже обнимала ее, приговаривая, какая у них Гермиона умница.       Гермионе не хватало поддержки ее родителей. Она в такой важный день хотела бы услышать именно их одобрение и именно их гордость. Но родители Рона делали все возможное, чтобы у Гермионы и Гарри была родительская любовь хоть в каком-то ее виде. Гермиона крепко обняла в ответ миссис Уизли, вкладывая в это объятие всю свою благодарность ей за бесконечную заботу и ласку.       — Ждем Артура и садимся за стол! — объявила миссис Уизли до того, как Гермиону начала обнимать Флер, щебетавшая на французском вперемешку с ломанным английским свои поздравления.

***

      Мистер Уизли задерживался. Его стрелка на часах показывала точное «работа», явно далекая от смертельной опасности, потому все семейство спокойно ждало отца, удобно устроившись в теплой гостиной за обсуждением новостей.       Не было только Рона. И его отсутствие Гермиона больше не могла игнорировать. Сначала она объясняла себе его занятостью, потом — его сном в своей комнате, затем — его незнанием того, что она придет в Нору сегодня. Но вскоре Гермиона прекратила себе лгать и, поднимаясь по лестнице, ведущую в комнату Рональда, Гермиона знала точно — он обиделся.

***

      Это было так по-Рональдовски. Если бы Гермиона была колдомедиком, то она бы точно ввела термин «синдром Рональда», включающий в себя обиды без повода и чувство собственной неполноценности. К сожалению или к счастью, колдомедиком Гермиона не была, избрав другой путь, и ей предстояло выяснить, что же случилось на этот раз.       — Рон? — не удосужившись даже постучать, вошла Гермиона. Они были давно не на той стадии отношений, когда требовалось соблюдать условности и правила приличия. Если бы Рон хотел уединения — он бы наложил «Колопортус», а если дверь была приоткрыта, значит, можно было зайти.       Рон сидел на своей плохо заправленной кровати и с неохотой поднял на нее взгляд.       — Что? — отозвался он.       — Я пришла, — глупо озвучив очевидную вещь, присела на краешек кровати Гермиона.       — Я рад.       Что-что, а радости на его лице не было совсем. Голубые глаза светились скорее недовольством, а поджатая губа подтверждала эту догадку.       — Что случилось? — решила сразу спросить в лоб Гермиона, не оттягивая неизбежный скандал вводными фразами.       — У меня? — с притворным удивлением переспросил Рон. — У меня все отлично.       — Я вижу, — холодно отозвалась Гермиона и, подумав о том, что неплохо было взять с собой Гарри — вместе они бы его быстро разговорили. А тянуть клещами ответы одной было утомительно.       — Кроме, пожалуй, одной ма-а-ленькой детали, — продолжил Рон. Видимо, обиды накопилось столько, что она начала выплескиваться за края. — У меня отобрали девушку.       — Кто отобрал? — не понимая сути претензии, отозвалась Гермиона. Слышать о себе как о его девушке все еще было необычно, и она даже сразу не поняла, что он говорит о ней.       — А ты угадай, — буркнул Рон, вложив в голос максимум презрения, но, не дождавшись ответа Гермионы, сразу ответил: — Ее работа.       Ах, вот оно что. День заиграл новыми яркими красками. Предчувствие ссоры было так ощутимо, что оно почти летало в воздухе, и Гермиона даже могла бы его поймать, если бы постаралась.       Столько раз, сколько они ссорились из-за ее работы, они не ссорились больше не из-за чего. Работа Гермионы — а точнее, отсутствие свободного времени, было неиссякаемым кладезем претензий Рональда. Но сегодня был особенный повод. Гермиона была так счастлива, но ровно до того момента, пока не услышала из его уст упрек ее работой. Такое разочарование, словно тебя скидывают с облака прямо на твердую землю, начало грызть душу, и спектр эмоций из ярких цветов моментально окрасился в черно-серые оттенки.       — Рон, — начала Гермиона, уже подобрав слова, но ее речь была прервана требовательным и раздраженным голосом.       — Я что, многого прошу? Мне нужна лишь ты — ты, Гермиона! И мне плевать, будешь ты безработной, или Министром, или самим Мерлином! Мне нужна ты. Рядом. Твоя работа не оставляла для нас времени, а теперь его не будет вовсе!       Гермиона сначала хотела ответить, что «рядом» — это команда для собаки, а она таковой не являлась. Потом она хотела сказать, что не так уж мало времени они проводят вместе — ужин в Норе по-прежнему каждое воскресенье, взаимные выходы в свет — на Рождество, например, они точно посещали Бал, редкие свидания в Дырявом котле, по инициативе Гермионы (к слову, Рона не так-то просто вытянуть с удобного дивана). Лично ее их отношения устраивали: в меру частые встречи, так, чтобы не надоедать друг другу, и так, чтобы успевать соскучиться. Иногда Гермиона даже была не уверена, как именно она по нему скучает: как по другу или это, все же, нечто большее. Но работа не оставляла времени обдумать подобные мысли, а Гермиона и не возражала. Просто плыла по течению.       А Рон, видимо, не плыл — он безнадежно тонул в пучине своих претензий и обид.       — Я хочу жену и детей, Гермиона, — обреченно тихим голосом закончил свою речь Рон.       Что хотела сама Гермиона он так и не услышал, потому что она молча встала и притворила дверь.

***

      — Добрый вечер, семейство! — бодрым голосом крикнул мистер Уизли, снимая рабочую мантию и, чудом не опрокинув завешенную вешалку, двинулся сразу на кухню, растирая замерзшие ладони.       Настроение Гермионы было безнадежно смыто в унитаз, почти так же, как смывают себя простые служащие Министерства каждое утро по пути на работу. Может, лучше и было бы Гермионе остаться на месте простого рабочего, которое ей даже не предложили в самом начале карьеры. Орден Мерлина и статус героини войны сделали свое дело — карьера началась сразу с поста помощника отдела по регулированию и контролю за магическими существами. К слову, даже отдел она выбрала самостоятельно. Ее бы с удовольствием взяли в любой из существующих. Возможно, надо было оставить свои амбиции еще в начале карьеры, и тогда бы из нее вышла достойная партия Рональду.       Большой стол был накрыт на кухне. Кухонька едва ли вмещала всех, но в тесноте, да не в обиде — девиз семьи Уизли, и никто даже не мог подумать, что четырнадцать квадратных метров — это мало для находящейся там мебели и двенадцати взрослых волшебников. Было тепло и по-семейному уютно.       — За нашу Гермиону! — первый тост тыквенным соком поднял мистер Уизли и остальные, последовав его примеру, вновь начали наперебой поздравлять Гермиону прежде, чем попробовать запеченную утку, приготовленную миссис Уизли.       Гермиона уже вяло отвечала на поздравления, даже немного жалея, что решила прийти. Конечно, рыжее семейство было не виновато в том, что ее взгляды и взгляды Рона не совпадают на множество очень важных в жизни вещей, но все равно было достаточно неприятно натягивать вымученную улыбку, когда хотелось закрыться в своем доме и вдоволь порыдать.       Рон тоже был здесь. Насупившись, он сидел по левую руку от Гермионы, намеренно ее игнорируя и не удостаивая даже взглядом. Остальные, слишком увлеченные едой и компанией друг друга, даже не замечали разлад среди виновницы торжества и младшим сыном. Оно и к лучшему: попытки их помирить были бы вовсе невыносимы.       — Любимые родители и многочисленные братья и сестры! — после съеденного горячего поднялся со своего места Билл и, видимо, причислив и Гарри, и Гермиону к родне, привлек внимание всех сидящих за столом. — У нас с Флер есть для вас новость. Хорошая.       Многозначительная пауза позволила обратить максимум внимания на Билла и славно опустившую ресницы вейлу.       — Мы с Флер ждем ребенка.       Улюлюканье и крики восторга раздались прежде, чем Билл закончил предложение и сел на место. Десятки голосов начали наперебой твердить о своей радости, Фред и Джордж не потрудились подойти к брату и пожать руку в знак поздравления, Перси, сверкнув золотистыми дужками очков, приобнял брата и чмокнул в щеку невестку. Даже Рон забыл о своем хмуром настроении, подхватив гомон голосов и внося свою лепту в общий хор. Миссис Уизли, не стесняясь, смахивала слезы на плече у мистера Уизли, который сверкал как свеженачищенный маггловский самовар.       К десерту приступили еще в более приподнятом настроении, чем вначале. Целых два повода на одну семью — не повод ли стать счастливее?       Гермиона это и сделала. Тем более, Рональд уже, казалось, совсем остыл, начав разговор о том, как именно назовут его первого племянника или племянницу. Догадки Рона то и дело прерывались едой, так что Гермионе можно было отвечать через раз. Настроение улучшалось, ровно до момента, пока не раздался голос растроганной миссис Уизли:       — Осталось дождаться лишь свадьбы Рона и Гермионы — и я буду спокойна.       Конечно, она явно не хотела никого обидеть своими словами. Да и как могут обидеть невинные фразы? Ведь они с Роном встречались уже больше года, в глазах других их отношения были почти идеальными, такими же, как у Гарри с Джинни, которые после свадьбы целовались при всех, не стесняясь своих чувств.       — Тем более Гарри с Джинни уже женаты, — поддержал идею мистер Уизли и мечтательно добавил: — А там и внуки пойдут…       Кусок пирога встал поперек горла Гермионы. Внуки. Дети. — А мы что, уже и не члены семьи? — услышав родителей резонно заявил Фред. Или Джордж. Другой близнец его мгновенно поддержал: — Соседи?       Миссис Уизли лишь махнула рукой, не скрывая улыбки. После тайной свадьбы Перси и Пенелопы прямо перед Хэллоуином, миссис Уизли точно знала, кто именно надоумил брата оставить мать без очередного торжества, и все еще немного злилась из-за этого. А на самих близнецов надежды в плане внуков было маловато — они сами были детьми.       Близнецы разрядили обстановку, но плохое настроение Гермионы вновь потянуло к ней свои цепкие пальцы. И у Гермионы не было сил ему больше противостоять. Она поспешно со всеми простилась и аппарировала к себе, чтобы, наконец, целиком предаться унынию.

***

      Еще пара фраз о скорой свадьбе и о детях — и Гермиона уверена: ее вывернет прямо за столом.       Нет, против детей она ничего не имела. Даже против рыжих детей, похожих на нее и Рона. Но дети сейчас не входили в планы совершенно. Потому что Гермиона была занята.       Она всегда была занята. А дети требовали времени, сил и участия. Целой жизни. Гермиона была не готова этим жертвовать. А стоило на мгновение представить, какие скандалы будет выдавать Рональд, если Гермиона откажется нянчить не только его, а еще и детей, то свадьбы не хотелось вовсе. И Гермиона надеялась, что ей не хотелось ее «пока», иначе зачем это все?       Рон был милым. Большую часть времени он был знакомым, добрым и заботливым. Иногда — как сегодня — он умел портить настроение так, как не умел никто.       Ну, быть может, только Малфой мог составить ему конкуренцию. Но Малфой проигрывал — к нему Гермиона ничего не чувствовала, а, значит, власти над ее эмоциями у него всегда было меньше.       Если бы не одиночество в своем маленьком домике, скрывающем ее не только от всего мира, но и порой от самой себя, Гермиона могла бы простить себе этот обман. Но не то атмосфера вечера, не то события дня так на нее повлияли, но Гермиона не стала спускать себе даже крохотную ложь.       Ей нравился Малфой.       Всего мгновение, по меркам остальной жизни, но он ей нравился.       Кажется, это был второй курс. И, кажется, это была библиотека.       Гермиона помнила, как он смотрел на нее. Своими платиново-серыми глазами, в обрамлении изумительно темных ресниц, безотрывно смотрел, почти не моргая. Это было уже после того, как он бросил ей в лицо казавшееся тогда самым обидным из всех возможных прозвищ. «Грязнокровка». А она, идиотка, все равно заметила, как он смотрит на нее и даже ответила ему тем же. Гермионе было интересно, почему он на нее так смотрит. И, как же стыдно признаться, было приятно думать, что она ему нравится. Иначе почему он смотрел больше прилично положенного времени?       Гермиона была девочкой, никогда не питавшей иллюзии по поводу своей внешности. Она четко видела свои недостатки и никогда не думала, что может понравиться. Но взгляд Малфоя — черт подери, внешне идеального Малфоя, говорил за себя. Он ее разглядывал. И если б ему не нравилось то, что он видит, он бы отвернулся.       Много ли надо влюбленности в одиннадцать лет? Лишь немного внимания, щепотка привлекательности и тонна мечтаний. Это все Гермиона нашла в течение рекордного времени: на то, чтобы нарисовать картину раскаявшегося за обидные слова и разглядевшего в ней свою судьбу Малфоя, хватило пары часов до закрытия библиотеки. А после закрытия хватило ума еще и постыдно врезаться в него, но, не получив ожидаемого от настоящего, а не выдуманного в мечтах, Малфоя, ни грамма сквернословия, Гермионе ничего не оставалось, как убежать, пока она окончательно не растеклась лужицей под его ногами в осознании — он ей нравится, и в ожидании — пожалеть об этом.       Почему-то хорошие моменты забываются за плохими. Вот и еле успевшая возникнуть симпатия потерялась за дальнейшими событиями. Вот и глаза Змея, сверкнувшие из-за угла, стали достаточным поводом забыть о том, благодаря кому она догадалась попросить у мадам Пинс зеркало и воспользоваться им при подозрительном шипении. Так вовремя догадалась.       Тот вырванный лист принес такое осознание, которое бывает после долгого поиска верного ответа. Оно накрывает с головой, наполняя каждую клетку чистой квинтэссенцией эйфории. Мысли о том, что делать с этой информацией дальше — приходят позднее. А сейчас вот он — этот лист, ответ, ответ на все, что происходило, происходит и будет происходить.       То, что ты так давно искала, просиживая в библиотеке все возможное время и таская дополнительную литературу в спальню. Вот ответ — лежит у тебя на ладони, принесенный человеком, от которого меньше всего ожидаешь. А еще, ну совсем не ожидаешь, что мимолетное прикосновение кожа-к-коже ощущалось так остро, как никогда и ничто не ощущалось ни до, ни после.       И, полночи просидев на полу в полном одиночестве и думая-думая-думая об отношениях с Роном, о своей работе и, в общем, — о правильных ответах в своей жизни, Гермиона жалела, что тот маленький эпизод с Малфоем забылся в пучине следующих событий, и она так и не выяснила ни его мотивов, ни его целей. А еще она очень жалела, что Малфой сейчас не окажется поблизости, чтобы вложить ей в ладонь листок (пусть даже вырванный из книг) о том, какие ответы в ее жизни — правильные.