Особая магия

      Драко Малфой огляделся по сторонам.       Ну, конечно, где он еще мог оказаться, едва переступив порог библиотеки?       В Запретном лесу. Как же еще туда попадают?       — В чем дело, малыш? — елейно протянула Пэнси. Драко обернулся. Неожиданно было встретить Пэнси вновь. Тем более в данном контексте происходящего. Она была почти такой же, какой он ее помнил. Короткие аспидно-черные волосы выгодно подчеркивали яркие черты лица, короткая юбка гордо демонстрировала успевшие округлиться бедра и симпатичные острые колени, а школьная блузка была не застегнута на пуговицы три меньше положенного — ее большой груди требовалась свобода.       Будучи на первых курсах, Драко с Пэнс мало общались: оно и не удивительно — противостояние девочек и мальчиков вплоть до пубертата не дает возможности общению, и чистокровные семьи не были исключением. Особенно тогда, когда пары для будущей семейной жизни были сформированы еще в младенчестве и, оказавшись рядом с предназначенной тебе судьбой — вернее, выбранной родителями дамой, — был риск не только отхватить добрую порцию подначивания «жених и невеста» от Блейза, а вообще схлопотать месяцы позора от всего мальчишеского коллектива, упорно игнорировавшего представительниц прекрасного пола.       Начало общения с Пэнси стало для Драко первым этапом начала взросления, и оно произошло явно не на втором курсе. А позже — на третьем.       — Драко? — в жесте искреннего волнения повторила Пэнс, видимо, заметив отсутствующий и ничего не выражающий взгляд блондина. Это потом, позже, окружение привыкло к его пустым глазам и ничего-не-выражающему взгляду, но пока он не начал носить свои маски, видимо, его мимика была так же богата как и у других, нормальных людей. Тех людей, в чьих домах жила любовь, а не Темный Лорд собственной персоной.       Драко после взгляда на Пэнси сфокусировался на стоящих недалеко от нее Гойле, Крэббе, Теодоре и завершающим колонну Блейзе. Где-то позади на тонкой тропинке догоняла Милисента. Видимо, они куда-то шли, а он, Драко, возглавлявший эту процессию, резко остановился.       — Я понимаю, что лохматый великан — так себе учитель, но это все-таки урок, - притворно вздохнув, выдал Тео.       Что?       И тут, как по злому року, Драко почувствовал тяжесть в правой руке, которой он сжимал старый кожаный переплет книги внушительных размеров.       Вопросы отпали почти сразу же, а ноги самостоятельно понесли по тропинке, ведущей с опушки Запретного леса глубже, на ту поляну, которую не перепутать с другой.       Увидев Хагрида, призывно машущего своими ручищами, Драко даже не удивился. За эти дни (дни?) на ужин был тролль в туалете, на завтрак василиск во времена его расцвета, а на обед что? Верно — охуительно интересный урок у Хагрида.       Лучшее времяпрепровождение — застрять непонятно где и в самые очаровательные моменты в своей жизни. Драко усмехнулся сам над собой.       — Подойдите поближе! — громыхал Хагрид, и его любимцы гриффиндорцы, как цыплята, слепо прибились к матери-курице, наступая друг другу на пятки. — Еще ближе! Откройте страницу сорок девять!       Если бы Драко Малфою кто-нибудь сказал, что он в твердом уме и здравой памяти когда-либо еще по собственной воле коснется «Чудовищной книги о чудовищах» — он бы от души посмеялся над глупой наивностью этого человека. В Мэноре было достаточно мерзких книг: одни оставляли ожоги на руках, другие показывали написанное только после пропитывания страниц кровью, но книг с кусачими зубами там не было. Такую книгу мог выбрать только Хагрид, питающий болезненную привязанность ко всему кусачему, мерзотному и опасному. Понятно, почему Грейнджер с Поттером и Уизли числились в его друзьях.       Вон, кстати, и они, стоят впереди — Грейнджер рядом с Уизелом — только и видно копну ее лохматых волос, тело же скрывают однокурсники, сгрудившиеся около них. Рядом слепит огненная башка Уизела. Еще один лохматый рядом, конечно, Поттер.       Погладив книгу по корешку до того, как об этой необходимости напомнил недоучитель, Драко заметил на своей руке фамильный перстень. Все верно: ему уже тринадцать. А, значит, отец уже устраивал церемонию посвящения наследника во взрослую жизнь. Если бы они были евреями, для этой традиции существовало бы название — бар-мицва, но будучи всего лишь блюстителями чистой крови и обладателями внушительных вкладов в Гринготтсе — название никто не придумывал. Люциус просто созвал всех знакомых, чье одобрение было хоть каплю ему важно, и прилюдно наградил своего единственного сына кольцом, занимающим треть пальца, приправив все это помпезными речами о чистоте крови навек и что-то о непобедимой силе, которую, к слову, Драко так и не увидел ни тогда, ни сейчас. Или силой было то, что Люциус каждую неделю целовал ноги Лорда, не мог защитить ни свою жену, ни сына, ни даже себя самого.       Если это и было силой, то только силой унижения.       От этих мыслей начало подташнивать, и пришлось оторвать взгляд от кольца.       Тем временем урок набирал обороты.       Мерзкий зверь уже ел тушку белки за то, что поклонился Поттеру.       Поттер сиял как новый галеон. То-то Драко так злился в прошлый раз, когда был здесь. Сейчас злости не было. Было просто лень переживать все это снова, и он, немного отойдя от толпы, присел на одинокий валун, находившийся поодаль от всей компании, во все глаза наблюдавшей за приземлением Поттера на спину гиппогрифа.       Пэнси, заметив его отсутствие, последовала за ним и, примостившись на выступ чуть ниже, оперлась спиной о его колени.       Что происходит — не думать об этом было сложнее всего. Его мозг, психика, сознание или провидение просто издевались над ним — другого оправдания и объяснения не было. Когда Драко казалось, что разгадка была близка — ничего не происходило. Он искал ответы и не находил их. И чаще, чем искать ответы, приходилось разбираться именно с тем, что происходит вокруг. Как будто то, что происходит — было реально. И Драко был реален, иначе почему тепло от спины Пэнси чувствуется как нечто обычное, привычное и даже немного приевшееся. Чем это было? Мультивселенная? Параллельная реальность? Минки бы хватил удар, если б она узнала, что хозяин потерян не то в водовороте времени, не то в самом себе. Интересно, чтобы сделала его эльфийка? Побежала бы к Грейнджер за помощью? Помнится, она о ней отзывалась с благоговением и придыханием. Представив комичную картину метаний бедной домовой, Драко с трудом подавил улыбку.       Но улыбаться перехотелось сразу же. Толпа впереди расступилась — Поттер готовился ко взлету, и все боялись, что ненароком их зацепит. В поле зрения Драко попала рука Грейнджер, находившаяся в непозволительной близости от руки рыжего. И, спустя секунду, она до того дотронулась, сжав его слишком большую ладонь на фоне ее маленькой и тонкой.       Не бойся, Грейнджер, твой шрамированный будет в порядке. Но Драко, конечно, этого не сказал, только по-свойски закинул руку на плечо Пэнс и она, почти мурлыкая, прижалась теснее. Так было привычнее и почти правильно. Уж точно правильнее, чем смотреть на спину Грейнджер и ее руку, нервно сжимающую ладонь Уизли, и думать о том, чувствует ли тот от ее прикосновения хоть что-то отдаленно похожее на то, что чувствовал он сам, когда случайно едва ли задел ее кожу? Кажется, это было всего минут десять назад — до того ощущение было ярким, но по каким-то абсурдным законам времени этой нереальной реальности успело минуть полгода.       И, возможно, поэтому перемены в ней были разительны: она стала выше, стройнее и, кажется, начала расчесываться. Это был явный прогресс. Но она все равно оставалась Грейнджер: трындела что-то чешущему затылок Уизелу, точно их драгоценный Поттер не полетает да вернется на этой курице-переростке, а умчался в одиночку надрать задницу Лорду.       О том, что Лорд еще не воскрес и еще был далек от настоящей смерти думать не хотелось. Даже моргать было боязно — мало ли, когда ветер перемен его подхватит и забросит куда заблагорассудится? Куда в следующий раз? В пасть Венгерской Хвостороги? А может сразу Нагайны?       Драко лениво блуждал глазами по окрестностям: трава была слишком зеленой, деревья слишком светлыми, а все вокруг были как будто… чистыми. И Драко был чистым. Его руки не были запятнаны кровью: ни своей, ни кровью тех, кого он был вынужден пытать или молча смотреть, как их убивают. Его палочка еще не знала Круциатуса, глаза не видели Авады Кедавры, а душа… Душа не знала боли, которая вскоре станет самой верной и надежной спутницей. Можно было сколько угодно утверждать, что у Малфоя нет души вообще, и что она атрофировалась, как ненужный рудимент еще несколько поколений назад. Эволюция — как твердит маггловская наука. Но что тогда немело от страха за мать каждый день? Каждый день, начиная с пятого, мать его, курса? Что разрывалось от боли и от осознания того, что, когда страх отпустил, его матери, в самом деле, не стало? Драко не знал. Но он очень хотел бы вырвать это что-то собственноручно, чтобы и правда не чувствовать.       А сейчас можно было забыть о том, что будет дальше. И, сидя на куске камня, непонятно откуда взявшемся в лесной чаще, можно было легко представить, что в любой момент можно отправить матери сову — и она ответит, что в любой момент можно рассказать отцу то, что его не устраивает — и он, как бывало, заступится. Это было легко представлять, и становилось спокойнее. И если ради этого ощущения чистоты нужно было затеряться неизвестно где и терпеть не самые захватывающие моменты — что ж, эту жертву можно было принять.       — Молодец, Гарри! — звучный бас Хагрида резко выдернул из задумчивости.       Поттер, спикировав на птице, улыбался от уха до уха и был готов плясать победную чечетку.       Наверное, именно это наидебильнейшее выражение лица, (неужели выражение счастья?), и сподвигло того, прошлого Малфоя, вскочить и показать всем, что с этой птицей справился бы любой? Любой. Не обязательно шрамированный любимчик учителя. А он, Драко Малфой, справился бы не хуже.       Только этому, нынешнему Драко Малфою, прекрасно сиделось на своем месте, что он, собственно, с удовольствием продолжал делать. Пэнси уже встала и, защебетав о чем-то с Мил, медленно начала тесниться к выходу. Урок был окончен, а это значило, что вереница слизеринцев и гриффиндорцев медленно начнет толкаться на тонкой тропинке, и переждать этот абсолютно бесполезный и никому, в общем-то, ненужный цирк, можно и тут.       Хагрида окружила великолепная тройка, видимо, хвалила за обалденно проведенный урок.       Малфой не спеша встал, лениво закинул на плечо сумку и зажал подмышкой книгу, которую, к слову, больше хотелось выбросить, что он и пообещал себе сделать, как только уберется отсюда. И, глядя точно себе под ноги, направился к выходу. Пока не уперся в два желтых глаза и клюв между ними. Эти глаза были ему не рады — глупая птица, испустив истошный крик, встала на задние лапы и приготовилась к нападению. Реакция у Драко была отменной — мышцы еще не забыли утомительных тренировок в рядах молодого Пожирателя и сражений, в которых не раз доводилось участвовать. Драко сгруппировался, вовремя прикрыв голову, и почти увернулся от последующего за этим удара передним копытом — гиппогриф всерьез зацепил лишь руку.       Опять правую многострадальную руку. Что за идиотские шутки судьбы? Если бы птица попала по голове — странность происходящего можно было объяснить помутнением рассудка, но такие совпадения объяснялись только судьбой, даже если в нее не верилось.       — Малфой… — ошарашенно протянул обернувшийся Хагрид и спешно зашагал к Малфою.       Малфой скривился — внимание великана было последним, что ему было нужно. Ему же не оторвали руку, в самом деле. Максимум — ушиб. С такими травмами не умирают. Но у Хагрида выражение лица было такое, будто Малфой одной ногой на смертном одре.       За ним семенила Грейнджер. Поттер и Уизли стояли на том же месте, видимо, туго соображая.       — Я в порядке, — просипел Малфой еще до того, как Хагрид и Грейнджер дошли до него.       — Глупая птица, — с укором произнес лесничий, глядя на своего питомца, и навис над Малфоем, точно собрался подхватить его на руки.       — Я сам, — быстро бросил Малфой, как раз до того, как огромные лапищи не сомкнулись вокруг тела. Еще чего не хватало — чтобы его таскали, как тряпичную куклу?!       — Со мной все нормально, — уже раздражительнее произнес он. Видимо, до них тоже туговато доходило, ведь Грейнджер стояла, прикусывая губу и оглядывая его с ног до головы уже третий раз подряд, точно накладывая диагностическое заклинание. А их, с позволения сказать, учитель глядел так, точно Малфой не ровен-час свалится в обморок, и Хагрид был готов его поймать.       С Драко действительно все было в порядке. Рука ныла, но не так сильно, чтобы просить помощи. Любую боль можно стерпеть, даже боль Круциатуса, если обладать достаточной подготовкой. У Драко она была. И, Драко был уверен, даже если птица могла бы сломать ему кость — боли было все равно столько же. Голова немного кружилась. То ли от резкого рывка вестибулярный аппарат немного вышел из строя, то ли от долгого сидения в глазах периодически мутнело, то ли от чрезмерного внимания подташнивало.       — Я пойду, — перехватив больную руку здоровой, он повернулся в сторону замка, но тут же был остановлен.       — Стой, куда? Тебе нужно…э-э-э… — казалось, Хагрид вспоминает недавно полученные инструкции. — В больничное крыло!       Вот куда Драко и было в самом деле нужно, он решил не уточнять.       Подальше от вас.       — Хорошо, — недовольно процедил Малфой, решив, что спорить выйдет дольше и энергетически куда затратнее, а факт его посещения больничного крыла никто проверять не станет. — Я зайду туда.       — Я могу его проводить, Хагрид! — до этого молчавшая Грейнджер подала голос, и Драко пожалел, что она не была гиппогрифом, который уже спокойно лакомился очередной брошенной ему тушкой белки и был абсолютно равнодушен к Драко, к его посещению медсестры и всему остальному. То ли дело Грейнджер — везде сунет свой нос.       — Да, Гермиона… — на пару секунд Хагрид замялся. — То есть, мисс Грейнджер проводит тебя, — по-учительски строго заключил Хагрид.       Малфой недовольно покосился на Грейнджер, словно его взгляд мог заставить ее передумать, но она задрала подбородок повыше, поправила сумку на плече и деловито сказала:       — Тебе дать руку?       Чего-чего?       — Справлюсь, — буркнул Малфой, мечтая уйти как можно быстрее.       — Гермиона? — кто-то из недоразвитых очнулся и, едва приметив, что их драгоценная подружка начищает лыжи с врагом, решил вмешаться.       — Я справлюсь, Рональд, — еще более строгим, чем у Хагрида, голосом ответила она, за секунду осадив своих подкаблучников.       Было слышно, как Поттер что-то начал говорить Хагриду, но Драко уже не слушал — он просто шел вперед, точно зная, что Грейнджер движется след в след.

***

      Идти с Грейнджер было … сносно.       Она не надоедала приставучими вопросами о его самочувствии, не липла к рукам, как делала Пэнс, если они шли куда-то вместе. Грейнджер просто шла сзади, немного пыхтела от слишком быстрой ходьбы, но ни капли не отставала.       Драко знал — она смотрит ему в спину. Он каким-то образом ощущал ее взгляд на себе — не нужно было даже поворачиваться. К тому же, поворачиваться было рискованно: голова все еще болела, а в глазах то и дело мелькали мушки, нарушая четкость изображения. Но это вполне себе можно было игнорировать. Пока было можно. Так же как и этот взгляд Грейнджер, то и дело скользящий по нему. Если бы взгляды оставляли следы — спина Малфоя была бы давно в разводах.       Замок гордо возвышался впереди и почему-то не спешил приближаться. Малфою казалось, что они топчутся на одном месте — до того медленно они двигались. И он уже было собрался сказать это Грейнджер — пусть пошевеливается, раз уж вызвалась, только ждать ее еще не хватало, как тошнота резко подкатила к горлу, заставив остановиться и согнуться.       — Малфой! — заметив его состояние, подбежала гриффиндорка. Странно, ему казалось, она была ближе — до того явно он ощущал спиной ее присутствие, но, видимо, она отставала, или Драко действительно начал спешить.       Теперь тошнота не давала и шанса ускориться, а рука начала ныть сильнее.       — Плохо, да? — запричитала Грейнджер, подойдя так непозволительно близко, что, не сгибаясь в рвотных позывах, Драко мог бы рассмотреть каждую родинку на ее лице, — Обопрись на меня, вот так.       И быстрее, чем Драко успел воспрепятствовать этому, Грейнджер пролезла под здоровой рукой, обхватила его где-то в районе лопаток — все-таки она была ниже ростом, но не так значительно, как будет в дальнейшем, и, пытаясь идти нога в ногу, аккуратными шажочками повела в сторону Замка.       — Колин! — от резко громкого голоса Драко почти вздрогнул — с ним она говорила не повышая голоса, но шустрый мальчишка, так и норовивший проскочить мимо около подвесного моста, заставил ее прикрикнуть. Светловолосый гриффиндорец затормозил и вперил в Грейнджер свои ожидающие глаза,       — Зови мадам Помфри, быстро! У Малфоя сотрясение!       — Нет у меня никакого сотрясения, — недовольно буркнул Малфой, но пытаться вырваться из почти-объятий не решался: головокружение усиливалось, а слабость наваливалась на плечи непосильным грузом.       Грейнджер лишь укоряюще покачала головой.       — Зачем ты вообще полез к Клювокрылу? — спустя пару шагов не сдержала свое приставучее любопытство.       — Я к нему не лез, — подавив очередной приступ тошноты, ответил Малфой. — Он сам на меня напал.       Малфой не видел, но мог поклясться, что Грейнджер закатила глаза. Так, будто выслушивание глупых оправданий ей порядком поднадоели, и она только и занимается тем, что разгребает последствия человеческой глупости.       Ну, конечно, как он мог забыть — именно этим она и занималась вот уже третий год жизни. Даже не догадываясь, что дальше будет только хуже.       — Грейнджер, — в этот раз первый начал разговор Малфой, не выдерживая гнетущей тишины и медленно передвигающей ноги девушки. — Что ж тебе не сидится без приключений на свой зад?       Возможно, прожитые годы сподвигли его на это высказывание, а может, именно его хотелось выдать давно.       С Поттером все всегда было ясно — Золотой мальчик, Герой, Избранный, о миссии которого стало известно еще тогда, когда он сам пускал слюни и не пользовался горшком. С Уизелом тоже было понятно — будучи другом Героя, его самого потянет на геройства, даже если из данных у тебя только рост под два метра, обноски братьев и весьма скудные магические способности. Пожалуй, только Блейз смог быстро и вовремя отойти от друга тогда, когда их амбиции начали различаться. Но Блейз был слизеринцем, а сам Драко не был героем, скорее, наоборот: антигероем во всей красе. У Уизли не было шанса отказаться и жить себе преспокойно.       А Грейнджер... Грейнджер была другой. По способностям она могла заткнуть за пояс больше девяноста процентов знакомых Драко, так же как и по уму. И чтобы понять это, не нужно было переживать войну и несколько раз подряд переоценивать свои ценности: достаточно было просто посмотреть правде в глаза. Без Грейнджер эти олухи не протянули бы и половины пути. И что та с ними оставалась все время, почти таща на себе их тушки, как сейчас тащила самого Драко — всегда было загадкой.       Грейнджер хмыкнула, видимо, приняв его вопрос за шутку.       Тепло, которое дарили ее объятия, приятно убаюкивало и помогало взять свой организм под контроль: рука, хоть и ныла, но так же сносно, как и в начале, а тошнота больше не повторялась. Лишь никуда не исчезающее головокружение напоминало о необходимости посещения колдомедсестры.       Которая, к слову, уже маячила впереди: рывком оттолкнув двери замка, фигура в белом переднике и в белом чепчике спешила к ним, вместе с путающимся под ногами Колином.       — Мистер Малфой! — охнула медсестра, заметив его состояние, как только подошла ближе. Цвет лица явно оставлял желать лучшего: его мутило, а, значит, кожа из обычно бледного цвета стала зеленоватой, а больная рука, безвольно висевшая вдоль туловища решила кровоточить — видимо, перелом все же был. И, вероятнее, открытый.       — Давайте его мне, — уже Гермионе сказала мадам Помфри, пару раз проведя палочкой для быстрой диагностики повреждений. — У него сотрясение мозга и открытый перелом руки.       Лишившись тепла рук и поддержки Грейнджер, глаза решили закрыться самостоятельно, и последнее, что он увидел: маховик времени, призывно поблескивающий на груди Грейнджер поверх форменного галстука, видимо, выбившийся из-под рубашки во время ходьбы.

***

      — Мерзкая грязнокровка, убери от него свои клешни! — голос Пэнси, как камни, отскакивал от стен почти пустого больничного крыла и заставил открыть глаза.       Грейнджер, по-свойски сидящая на его кровати, загораживала весь обзор, но Малфой и так знал, что он увидит: пышущую яростью Пэсни, посылающую своими черными накрашенными глазами ядовитые стрелы-убийцы в сторону гриффиндорки, гордо выпрямившей спину и готовой отразить любую атаку.       Даже атаку ревнующей Пэнси Паркинсон.       Яркий луч, бьющий из-за незадернутых штор, противно резал глаза и способствовал повернуть голову в сторону, громко зашуршав накрахмаленным чистым постельным бельем.       — Дракончик! — это милое прозвище из уст Пэнс вновь напомнило о тошноте, заставляя скривиться. — Что тут делает грязнокровка?       Пэнси стояла, уперев руки в бока и гневно взирая то на него, то на Грейнджер так, словно она поймала их, не меньше, чем за сексом в Большом зале.       — А я откуда знаю? — выдавив из себя наиболее приличный ответ, который подходил к ситуации, качающей свои несуществующие права Пэнс, попытался сесть Малфой. Но тут же снова свалился, ощущая себя ванькой-встанькой. Голова отказывалась выдавать четкое изображение хоть в какой-то мало-мальски вертикальной позиции, а рука, плотно запакованная в гипс, почти перевешивала.       — Мадам Помфри запретила тебе вставать, — подскочившая гриффиндорка поправила его подушку, и Малфой на самом деле посчитал, что сходит с ума.       — Что. Она. Тут. Делает? — Пэнси снова привлекла внимание к себе, теряя терпение, которым никогда не обладала вовсе.       Пэнси не раз оттаскивала от него девиц в укромных школьных уголках, часто — не совсем одетых, реже — совсем не одетых, но никогда еще Малфой не был согласен с ее вопросом так, как сейчас.       Что тут делает Грейнджер, почти с лаской поправляя его подушку и смотря так, будто он сейчас преставится на ее глазах: с подрагивающей губой и широко раскрытыми глазами?       Казалось, Пэнси ее мало заботит, все ее внимание привлекает лишь Малфой, чье состояние, возможно, выглядело и хуже, чем было на самом деле. Но, зная точку кипения Пэнс, следовало бы что-то ей объяснить до того, как она посчитает нужным схватиться за волосы Грейнджер и оттащить ее подальше.       — У него ушиб головного мозга, Пэнси, — точно прочитав ее мысли, с укором произнесла гриффиндорка, наконец-таки удостоив распинающуюся Паркинсон хотя бы взглядом. — Легкой степени, — добавила она, будто сомневаясь, стоит ли это уточнить. — Ты могла бы не орать?       Как будто ушиб головного мозга все объяснял. Как будто это могло объяснить то, почему рядом с ним, видимо, не первый час, сидела Грейнджер. Как будто это могло объяснить, что где-то, на самой периферии сознания, ему это даже понравилось. Что она сидела рядом, вот так вот, точно волновалась. Хоть он не был Поттером или Уизли, а был Малфоем, таким же как и всегда — Малфоем. А она все равно сидела.       «Ну, уж нет, Драко, давай будем честными. Тот бы Драко давно ее оскорбил и отправил бы восвояси, — заверещал мерзкий внутренний голосок, — а сейчас сколько раз ты нагрубил ей? Верно, ни разу».       Да, если подумать, то за весь сегодняшний день общения, если можно назвать общением их шествие от Хагрида до объятий Помфри, он не сказал ей ничего того, что говорил обычно. Да и она не торопилась его оскорблять. И причины этого следовало бы выяснить без орущей Пэнси, которая, в очередной раз, начала мешать.       — Свали, Пэнс, — отчеканил Малфой, глядя на то, как темные глаза слизеринки наполнялись слезами. Сколько раз Паркинсон получала от него только грубость и пренебрежение — было не счесть. И Драко даже не удивился тому, как быстро она вышла замуж за другого, наплевав на их помолвку еще в колыбели. И он даже не мог ее винить — любое терпение было не бесконечным. Даже терпение Пэнси. Наверное, и у нее были чувства, которые так равнодушно пинал и продолжает пинать Драко. Но об этой проблеме он подумает позже — сейчас важнее было другое. Грейнджер.       — Я ненавижу тебя, грязнокровка, — в ярости крикнула Паркинсон до того, как крутануться на каблуках и фурией вылететь в коридор, наполняя тот звуками рыданий.       — Что тебе тут надо, Грейнджер? — спросил он, как только страдания Пэнси стали неслышны.       Гермиона устало опустилась на стул, так близко придвинутый к кровати, что казалось, что разницы в том, где именно она сидит — там или на краю постели — не существовало, опустила глаза и принялась накручивать на палец кудрявый локон.       — У тебя ушиб мозга. Мадам Помфри сначала думала, что у тебя всего лишь сотрясение, но ты так долго был без сознания, что…       — Это я уже слышал, Грейнджер, — отмахнулся Малфой. Только разбираться в медицинских терминах еще не хватало. — Что тут делаешь ты?       Грейнджер опять потупила взор и объяснила так, будто объясняла самой себе.       — Я несу ответственность за тебя.       Лучше б в любви призналась — честное слово. Это было бы даже забавно — послушать признание того, как милая гриффиндорская мордашка поливала слезами его тело в беспочвенном страхе его смерти. Но «ответственность» — это что, новое кредо?       Каким образом он, двадцатилетний Драко Малфой, запертый в своем собственном тринадцатилетнем теле, попал в один ряд к Поттеру, Уизли, Хагриду, первокурсникам, домовым эльфам и ко всем, кого без устали пестает эта неугомонная девчонка.       «Ответственность». Что за слово-то такое?       В ком еще Малфой видел «ответственность»? Уж точно не в своей семье. Малфои были жесткими, черствыми, дотошные до соблюдения традиций, самоуверенными, сильными. Да, они были сильными. Но «ответственными» — никогда. «Ответственность» — это то, что чувствует мать, не давая своему ребенку свернуть себе шею. «Ответственность» — это то, что чувствует отец, когда направляет сына на правильный путь в жизни.       «Ответственность» — это то, что заставляет Грейнджер сидеть с ним, почти со своим врагом, ну, или с тем, кто им, несомненно, станет, и то и дело вытаскивать из передряг всех, кто туда попадает.       Вот кем была Грейнджер — она была ответственной.       — Гермиона? — голос из коридора заставил Грейнджер повернуть голову, а вид маячивших у входа макушек, конечно, рыжей и черной, заставили покраснеть еще ярче, чем она уже краснела, разговаривая с Малфоем.       — Э-э-э… Можно тебя?       Казалось, ни Поттер, ни Уизли не находили достаточной смелости, чтобы ступить на территорию врага, или как они там считали, и решили пойти по пути наименьшего сопротивления — позвать ее к себе.       — Да… — выдохнула она, спешно поднимаясь и собирая свои вещи — книгу, лежащую на столике у кровати и сумку, грузно сложенную на полу рядом. Видимо, она провела здесь времени явно больше, чем думал Малфой. И от этого снова стало так тепло, точно ее рука вновь начала обнимать его спину.       Поттер и Уизли явно испытывали неудобство, застав свою подругу с ним. Их лица были красноречивее всех слов. От этого Малфою захотелось наградить их самой действенной усмешкой, так, чтобы они поперхнулись Малфоевским превосходством. Да, сегодня он их уделал.       В этом удовольствии он себе не стал отказывать, медленно растягивая губы и многозначительно сверкая глазами из-за спины уходящей от него гриффиндорки. Уизли аж побагровел, перехватывая его взгляд, а Поттер что-то пробурчал в ответ.       И впервые за долгое время, душу (или что там было в случае с Малфоем) отпустило препротивное скребущее чувство собственных ошибок. Он вдохнул полной грудью: голова, к счастью, перестала кружиться, а рука перестала быть такой тяжелой. И до ушей четко долетали голоса из коридора.       — Это же Малфой, Гермиона! — сокрушающий Поттера.       — Он, в первую очередь, человек, Гарри! — объясняющий Грейнджер.       — Но Малфой! — разъяренный Уизела.       А потом, смягчившийся:       — Мы тебя потеряли, Гермиона, — снова Поттер.       — Я должна была убедиться, что он в порядке, — удаляющийся Грейнджер.       И от ее голоса потянуло чем-то, что он сегодня уже ощущал: зелень, свет и чистота. Ее голос был чистым… Как и сама Грейнджер, с этой ее ответственностью, гиперболизированным синдромом отличницы и занудством. Она была чистой. Именно поэтому ей было не все равно: и на Малфоя, и на своих друзей и на весь остальной мир. Она была чистой, и это позволило уснуть, не заботясь о том, где он проснется в следующий раз.