Особая магия

      К Грейнджер были вопросы. То есть, они были не только сейчас, но в эту минуту их концентрация достигла своего апогея.       Какого черта, Грейнджер, я потерялся во времени, а возможное объяснение этому висит конкретно у тебя на груди?       Пожалуй, так начал бы Драко разговор. После тревожного сна в Больничном крыле он понял две вещи: одна — то, что с ним происходит, было реально. Виной тому не отцовское пойло и не затянувшийся сон. Вторая — каким-то боком с этим была связана Грейнджер, только он пока не мог найти ответа, каким. Но ничего — он обязательно его найдет.       Если бы Драко Малфой не был волшебником, тем более – чистокровным, впитывающим волшебство с молоком матери — он бы, мягко говоря, испугался такого развития событий. Но магия была привычной составляющей жизни, и было довольно глупо впадать в панику в таком привычном для волшебника путешествии — путешествии во времени. Оставалось только найти того, кто это приключение ему подкинул и — самое важное — зачем.       Грейнджер была главной подозреваемой. Память после удара глупой птицы сыграла странную шутку — амнезия Драко Малфоя была не ретроградной, как ей полагалось быть по всем законам колдомедицины. Она, словно поиздевавшись, стерла моменты не «до», а «после». И с этой орущей и разбудившей его Паркинсон очертания Маховика времени, поблескивавшего на груди гриффиндорской всезнайки, стерлись из воспоминаний. Но вернулись теперь — приснившись после внушительной порции Костероста и Снотворного зелья.       Это было еще одной подсказкой — во сне не снятся сны. В нормальном сне, разумеется. А происходящее явно не тянуло на что-то «нормальное».       И в этом следовало разобраться как можно скорее. Что, собственно, Драко и решил сделать тотчас. К счастью, рука уже не болела, голова была на удивление ясной, и даже ночная темнота, мешающая обзору, не остановила спустить ноги с кровати и протянуть руку к тумбочке в поисках палочки. Конечно, мадам Помфри не обрадуется несанкционированному ночному побегу подопечного, и следовало принять необходимые меры заранее. Оглушающее заклятие будет кстати. Осталось найти палочку, Салазар бы ее побрал, которая отказывалась попадать в раскрытую и ищущую ее ладонь.       — Мерлин тебя задери, — пробурчал Драко и, точно вспомнив свои имеющиеся умения, добавил: — Акцио, палочка!       Где-то в районе подушки послышался шорох, и родное древко с теплом приземлилось в руку.       — Люмос! — произнес Драко и разрушил непроглядную тьму.       Еще до того, как глаза адаптировались к яркому свету, на другом конце комнаты послышался скрип открываемой двери и знакомый голос, окрашенный хмельными нотками, произнес:       — Ну, конечно, кто еще может не спать — только ты, Малфой.       Чересчур счастливого Забини можно было увидеть и без люмоса, но яркий огонь, горящий на конце палочки, показывал его во всей красе: расстегнутая мантия, выбившаяся из брюк рубашка и небрежно завязанный галстук. Забини мог даже ничего и не объяснять: Драко помнил, что именно значил такой вид Блейза: мулат имел замечательную ночь и имел Дафну — что было почти одно и то же.       — Знаешь, Драко, я ее оприходовал, — с нескрываемой гордостью заявил Блейз и, усмехнувшись сам себе, плюхнулся на свою кровать.       Блейз хвастался своими успехами на любовном фронте — и это было не в первый раз, когда Драко слышал от него подобные заявления, но, видимо, это был первый раз для самого Забини.       Драко уже устал удивляться тому, как быстро он сам меняет локации. Стоило проснуться в Больничном крыле — и вот он уже проминает собой школьную кровать. А рядом сидит Блейз, который, скорее всего, и не помнит о том, что лучший друг был ранен чокнутой птицей.       — Дафна… Ох, Дафна, — мечтательный голос Забини обещал перебудить всех спящих однокурсников, но едва ли Блейза это могло остановить до тех пор, пока ему было что сказать. — Что она вытворяла…       Видимо, не дождавшись встречного вопроса, который точно прозвучал бы из уст в самом-деле-четырнадцатилетного Драко Малфоя (а начало отношений с Дафной — Драко помнил — было точно на четвертом курсе), Блейз еще раз вздохнул и откинулся на подушки. Видеть лицо слизеринца было необязательно — было и так ясно, что на нем — самодовольная улыбка и прикрытые в воспоминаниях глаза.       Драко даже знал, что бы он спросил в такой беседе: «И что делала эта сучка?».       И Блейз бы с удовольствием и в красках описал сие действие. Подобные разговоры не были редкостью и в компании друга, и в компании слизеринских парней в общем. Секс — это то, чем следовало гордиться. Секс — это то, чем можно было похвастаться.       Драко с трудом помнит свой первый раз — гормоны били в голову, руки трусились, а Пэнси точно знала, что нужно делать. И Драко знал — на каком-то примитивном и инстинктивном уровне. И этого было достаточно, чтобы путь плотских утех был положен и изучен им в будущем на все двести процентов. Только хвастаться Драко не любил — это было и не нужно. Девчонки, посетившие его постель, трепались языками еще лучше парней, и слава тянулась за Малфоем даже без его подтверждений. Он был Драко Малфоем — и этим было все сказано.       Остальным это тоже быстро наскучило — ведь ничего нового особенно не происходило. Или к подростковым тисканьям примешивалось еще что-то, более глубокое и важное. Кажется, это называлось «любовь». Так, по крайней мере, называл это Тео, отказываясь описывать в подробностях сиськи голубоглазой когтевранки. Но это было позже, а сейчас, во время первых побед, держать язык за зубами было невозможно, и Драко даже не мог винить в этом Блейза.       — Блейз, какой сегодня день? — вынырнув из воспоминаний в реальность, спросил Драко.       Кажется, такой вопрос принято задавать раньше, только попав в подобную ситуацию, но Драко вспомнил об этом почему-то только сейчас.       С соседней кровати послышалось ржание. Забини, пребывающий в эйфории, был не самым понятливым собеседником, но об этом Драко вспомнил уже после того, как послышалось гневное и сонное бурчание Теодора:       — Заткнись, Забини, и дай поспать.       Вдалеке заскрипела кровать: видимо, Крэбб или Гойл тоже проснулись, но говорить отказались, посчитав, что и без них нарушители спокойствия замолкнут.       — Малфой, ты, наверное, не понял: я переспал с Дафной Гринграсс. Я в самом деле с ней переспал, — почти пропел Блейз.       — И что, у вас типа это… — все еще сонно проговорил Тео, — отношения?       — Малыш, Тео, — почти по-отечески начал Блейз, — никаких отношений. У нас с ней просто секс.       — А она-то об этом знает? — в ответ осведомился Теодор и, не получив ответа на свой вопрос, сильнее натянул одеяло. Видимо, надеясь, что оно защитит его уши от трескотни героя-любовника.       Малфой встал. Разговоры были, конечно, очень увлекательны — особенно о том, кого посетил член Забини этой ночью, но были дела и поважнее: гребанная Грейнджер с ее гребанным Маховиком.       Драко Малфой был знаком с Маховиками времени. Пользоваться ими, к счастью, не доводилось, но в теории он был достаточно осведомлен. Но то, как его бросало из времени во время, из события в событие — не поддавалось законам Маховика. Тем более, его собственная прошлая проекция отсутствовала, а она должна была быть, ведь все, что происходило, Драко помнил и видел раньше. Но все шло не так. Не так, как должно было идти. Словно для того, чтобы что-то исправить, Драко не надо было прятаться от себя самого, норовя сломать прошлое, а точно… Точно он и был этим прошлым, только с рассудком и памятью двадцатилетнего себя самого.       Умом Драко понимал, что вмешательство Маховика маловероятно, но это была единственная нить, за которую можно было уцепиться. А то, что Маховик был в руках Грейнджер, могло бы объяснить все остальные странности.       Это же Грейнджер.       Дело было за малым — поговорить с ней, если нужно — заставить ее сказать правду и, может быть, тогда ответов станет больше, чем вопросов.

***

      Едва моргнув, Малфой увидел перед собой преобразившуюся спальню. Он сам был точно на том месте, на котором и находился до того, как ему вздумалось моргнуть, но все вокруг изменилось. Спокойный лившийся свет наполнял комнату, освещая каждый уголок, что еще секунду назад был непроглядным, пологи кроватей были откинуты и демонстрировали настоящий бардак: сверху изумрудных покрывал лежали парадные мантии — уже отглаженные заклинаниями, а из-под кроватей заметно выглядывали тщательно начищенные туфли. Посреди комнаты стояло зеркало — и Драко даже знал точно, кто его наколдовал. Тот, кто крутился перед ним, то и дело зачесывая волосы назад и поправляя едва заметный воротничок.       — Малфой, Пэнс уже ждет тебя внизу, — отрапортовал заглянувший Гойл и тотчас скрылся, видимо, боясь нарушить царящую в комнате мальчиков идиллию сборов.       Из-за спины Забини Драко смог увидеть себя: молочно-белая рубашка и такого же цвета жилет уже украшали их обладателя, а полагающаяся к ним накидка висела на спинке ближайшего стула. Малфой знал, что ему шел этот костюм — иначе он бы его просто не выбрал. А теперь убедился в этом еще раз.       Сегодня Святочный бал? Отлично. Так еще проще будет найти Грейнджер.       Да, ему точно стоило бы удивиться тому, что теперь для того, чтобы миновать время, ему не нужно было даже спать — достаточно просто на секунду закрыть глаза, но мысль о том, что поговорить с гриффиндоркой теперь будет явно проще — не нужно будет ее искать в спящем замке, достаточно лишь посетить — снова — сомнительное общественное мероприятие, заняла все внимание.       Помнится, в прошлый раз ему понравилось — Блейз смог протащить ягодный пунш, а Пэнси смогла засунуть свои правила приличия куда подальше — и они самозабвенно целовались под градусом, сидя на отдаленном от беснующейся толпы диванчике. И даже всевидящий Снейп их не поймал — и окончание ночи они с Пэнси провели еще более жарко — уединившись в коридоре седьмого этажа.       Теперь Драко не любил эти никому не нужные праздники. Какой в них был смысл, если в жизни едва ли оставалось что-то радостное? Но сейчас, конкретно в этом Святочном Бале, смысл был. И имя ему было — Гермиона Грейнджер.

***

      — Малыш! — на горизонте замаячила Пэнси. На Пэнси было выигрышно сидящее короткое платье пыльно-розового цвета и босоножки в тон. Волосы она уложила в высокую прическу, оставив лишь две небрежно струящиеся по бокам пряди. Ее локоны отличались от кудряшек на голове Грейнджер. Локоны Пэнси были идеальными — ни один волос не смел выбиться из общего вида. И это придавало Пэнси вид куклы. Очень красивой, но неживой куклы. Драко видел таких — в маггловских детских, в которых он часто бывал во время атак Пожирателей смерти на ничего не знающих об их существовании магглов. Наверное, именно поэтому Драко раньше этого не замечал, искренне считая красоту Пэнси правильной.       Пэнси, тем временем, уже во всю захватила его руку — прижала к себе, будто обнимая, и с усилием потащила к выходу.       Ее прикосновения были тяжелыми. Отмыться от них не хотелось, но руку убрать — точно.       — Малыш? — вопросительно надула губы Пэнси. — Ты не в настроении?       Малфой лишь покачал головой. Сначала он хотел просто убрать свою руку и проследовать по намеченному маршруту. Но потом, на какую-ту долю секунды, он вспомнил обещание, которое он дал сам себе. Разобраться с Пэнси и перестать причинять ей боль.       И это следовало бы сделать. Даже если это не будет иметь никакого значения — Драко уже обещал себе.       — Драко?       Видимо, Пэнси всерьез забеспокоилась. Она сама отпустила его и, с волнением вглядываясь в лицо слизеринца, ждала ответа. Ее щеки были бледными, несмотря на тонны косметических чар, а сочно накрашенные губы подрагивали, точно она собиралась расплакаться.       — У меня нет настроения, Пэнс, — отрезал Драко, — поэтому не надоедай мне сегодня.       Пэнси еле заметно кивнула. Ее настроение было испорчено, но не настолько, чтобы она расплакалась или потребовала объяснений. Она слишком долго готовилась и предвкушала этот Бал. И так просто она не откажется от своего праздника. Поэтому она, моргнув длинными ресницами, закатила непрошеные слезы обратно и, больше не беря за руку своего партнера, пошла рядом, гордо выпрямив спину.       Слова, произнесенные Драко, были его обычной отмазкой. Он использовал их тогда, когда решал разнообразить свой досуг другими ведьмами, или когда Лорд выпивал из него все эмоции, или когда просто что-то не ладилось. Драко знал, что через каких-то пару лет эти слова для Пэнси станут привычнее, чем «Доброе утро» или «Спокойной ночи», и она совсем перестанет обращать на них внимание, воспринимая как должное. Но сейчас это время еще не пришло — Драко и это тоже знал.       Но сказать ей что-то, что имело смысл окончательному и бесповоротному концу их еще толком не начавшимся отношениям и испортить ей этот вечер окончательно — Драко не мог. Драко помнил, как они с Мил три раза посещали Хогсмид, чтобы найти это платье. Как Пэнси заказывала у тетки во Франции босоножки того же оттенка. Как Пэнси репетировала свою прическу, уходя с ужина пораньше. И Драко на это было бы все равно, если бы не странное, ранее не знакомое ощущение. Вернее, если бы не Грейнджер с этой ее «ответственностью». Едва ли это было то, что заставило его смолчать, отложив этот болезненный для Пэнс разговор на потом, но другого, более чуждого объяснения, описывающего такое же чуждое ощущение, он не мог придумать.

***

      Народ плавно стекался в Большой зал. Старуха МакГонагалл встречала всех на входе и велела встать на положенные места, образуя живую изгородь для шествия чемпионов. Все было в точности, как и раньше: то же помпезное украшение Большого зала, то же столпотворение из разномастных подростков и волшебников постарше, те же «Ведуньи», устанавливающие свою аппаратуру там, где обычно сидят преподаватели. Все было естественно, Драко уже знал наперед, что будет дальше.       Мисс Делакур с когтевранцем зашли первыми. С трудом верилось, что эта молодая, наделенная кровью вейлы и смазливой мордашкой, француженка выберет в своей жизни быть Уизли, безостановочно рожать детей и с трудом сводить концы с концами. Но жизнь, видимо, не интересуется тем, насколько это выглядело странно. Все идет своим чередом — и выбор определяет все. Драко мало знал о ее дальнейшей судьбе, но ему казалось, что она явно стала несчастнее, чем была сейчас, идущей под руку с Роджером Дэвисом, сверкающая: не то от серебристого платья, не то от самой себя.       Драко знал, кто идет дальше. Более того, он был к этому даже готов. В голове раздавался гул наполнявших зал аплодисментов, а в глазах была она. Волосы были убраны в узел на затылке, лишь пару кудряшек забавно подпрыгивали в такт шагам по молочной коже спины, небесно-голубое платье подчеркивало тонкую талию и заметно округлившиеся бедра, вырез на груди демонстрировал острые ключицы и полуокружности груди. Малфой смотрел одновременно на все, но, казалось, не видел ничего конкретного.       Он не видел Крама, который маячил рядом с ней, он был до того неважным, что на него можно было не обращать внимания, ведь единственным его достоинством, кроме успехов в квиддиче, было одно: он разглядел Грейнджер раньше всех.       Он не видел Уизли, который тоже еще не прозрел: он стоял почти напротив, насупившись, и смотрел на Грейнджер таким взглядом, точно увидел ожившего мертвеца.       Он не видел стоящих рядом Пэнси и Асторию, уже активно перемывающих кости чемпионам и их партнерам.       Он не видел Блейза, который сжимал руку Дафны, но ошарашенно смотрел туда же, куда и большая половина парней — на Грейнджер.       Драко не видел ничего вокруг. Она проходила мимо вечность, и этой вечности хватило, чтобы воздух вышибло в легких. А когда она, заметив устремленные на чемпионов взгляды, улыбалась всем вокруг, улыбнулась и ему, глядя впритык этими своими огромными и теплыми глазами, вмещающими в себя все: и острый ум, и пылкое сердце, и умение прощать, и заботу о других и, Драко уверен, его очарованный взгляд, Драко так отчетливо и непоколебимо понял: если бы у него был двойник из прошлого, он был бы занят абсолютно тем же, чем он сам: он бы смотрел на ослепительно-прекрасную Грейнджер, потому что четверокурсник Драко Малфой тогда занимался тем же. Он смотрел. Он смотрел точно так же.

***

      — Мал-ы-ы-ыш, — противно протянула Пэнси. Ее запала обижаться на Драко Малфоя хватило ненадолго. Впрочем, как и всегда. — Пойдем танцевать.       — Я не танцую, — быстро отрезал Малфой, пытаясь избежать дальнейших уговоров. Пэнси, окинув его взглядом и не найдя причин сомневаться в его словах, отвернулась к Милисенте, с которой танцевать никто попросту не хотел, и сидеть ей предстояло целый вечер.       Отдаленный диван, который был создан слизеринцами специально для себя, находился в укромном месте, которое было недоступно зрению с центра зала — разница в освещении давала о себе знать, но в то же время это было идеальное расположение для обзора: было видно весь зал, каждую танцующую пару и каждый стакан с напитками, стоящими на специально выделенных для этого столиках. Напитки слизеринцев не интересовали: позаботиться о собственном веселье они могли самостоятельно. Но вот одного, конкретного слизеринца, явно интересовала одна особа, которая, не щадя ног, отплясывала с болгарином уже третью мелодию подряд. Ее не останавливал ни высокий каблук, который значительно увеличивал рост и стройнил и без того стройные ноги, ни испепеляющий взгляд младшего Уизли, который, казалось, следил за каждым ее движением.       Поговорить с ней здесь было затруднительно.       Разумеется, едва ли Драко мог остановить Крам, так и норовивший лишний раз приобнять ее тонкую талию или, почти незаметно, коснуться обнаженной кожи спины. Нет, Драко Малфой был не Уизли, чувство неполноценности которого норовило затопить весь Большой зал. Он бы вполне мог подойти (предварительно убрав Пэнси со своих колен) к наслаждающейся вечером и друг другом парочке и оттащить Грейнджер за руку, а потом, зажав ее там, где никто не помешает, устроить допрос о подозрительном артефакте, который точно был у нее. Но слизеринец этого не делал, полностью осознавая, что, почувствовав угрозу, Грейнджер не станет с ним разговаривать нормально. В лучшем случае, разговор пройдет на уровне взаимных оскорблений, в худшем — на уровне самых страшных проклятий. И Грейнджер даст отпор — он не сомневался. Уж чему и научила Малфоя прожитая жизнь, так это тому, что не все решается силой. Деликатность могла помочь не хуже. Тем более, если быть совсем честным, ему не хотелось видеть на себе ее укоряющий взгляд, раздувающиеся в ярости ноздри и наставленную палочку. Нет, эта ведьма была прекрасна в гневе, но разговаривать с ней почти нормально, видеть ее смущенно алеющие щеки и едва заметную улыбку, адресованную ему — было еще прекраснее. За такие мысли хотелось откусить себе руку — все равно на ней скоро появится мерзкая Темная метка, которую будет больше не свести, но болтающие рядом слизеринцы помешали это сделать.       — Что, Драко, оценил гриффиндорскую цыпочку?       Видимо, Блейз отвлекся от Дафны, спина которой уже удалялась в шумной толпе.       — Ты о ком? — нарочито равнодушным голосом спросил Драко. Делать вид, что ему все равно, он всегда умел. Это был тот талант, которого не отнять. Драко надеялся, что и сейчас вышло неплохо.       — О Грейнджер, конечно. Ну, помнишь, Поттеровская заучка, злая, как тысяча чертей. Но фигурка у нее что надо, — присвистнул Забини.       Пэнси, до этого сидящая вполоборота, повернулась на разговор парней, отвлекшись от общества Милисенты.       — Куда ушла Дафна, Блейзи? — поинтересовалась Пэнси, делая вид, что смотрит в спину удалившейся подруге. Но на самом деле, прищуренным взглядом она смотрела не на Дафну. А на суку Грейнджер, которая дико отплясывала со своим ряженым болгарином. Пэнси не слышала прерванный ею разговор — музыка играла слишком громко, а Блейз повернулся к Малфою слишком близко, говоря почти на ухо. Пэнси нутром чуяла. Колючая ревность внутри заставила ее повернуть голову, и каким-то шестым чувством, очень развитым у влюбленных женщин, она поняла — они говорят о Грейнджер. Воспоминания о больничном крыле были еще слишком свежи. Но после того злополучного дня странностей больше не было: Драко был обычным. Ведущим себя так, будто грязнокровку в его палате видела исключительно Пэнси. И то ли это, то ли нежелание выводить Драко из себя разговорами о невозможных… отношениях с грязнокровкой, останавливало Пэнси вернуться к тому дню мысленно или вербально. И, до тех пор, пока Драко был рядом: осязаемым, живым и обычным, целующим ее, обнимающим и — иногда — позволяющим себе чуть больше, чем невинные поцелуи, подозрений больше не было. Но сейчас, ощущая вместо кожаного покрывала дивана тепло ног Драко Малфоя, Пэнси видела, что он был где угодно, но только не с ней. Только не здесь, не на этом Балу, к которому она так тщательно готовилась. Его взгляд был отсутствующим, лицо безучастным до того момента, как повернувшийся к нему Блейз что-то ему не сказал, от чего Драко едва заметно вздрогнул.       — Даф ушла попудрить носик, скоро вернется, — ответил Блейз, расслабленно откидываясь на спинку дивана.       — Ты не хотела бы ей составить компанию, милая? — как можно более участливо, предложил Драко. Пэнси просияла — для неизбалованной его лаской даже такое простое выражение заставило ее сердце отбивать восторженный марш.       Пэнси соскочила с его колен, одернув почти неприлично короткую длину платья, которое, впрочем, хоть и выглядело вульгарно, но выполняло свое прямое предназначение: прелести Пэнси были выставлены напоказ. Слово «милая» никак не подходило Пэнси, но оно так ее радовало, точно это было не иначе как признание в любви. Признать ее милой было нужно. Это притупляло бдительность.       — Не скучайте, мальчики, — бросила Пэнси и растворилась в толпе, подобно сокурснице пару минут назад. Она отбросила глупые подозрения, которые еще несколько секунд назад были в ее сердце. Если Драко назвал ее «милой», то, значит, ей все показалось. Не было никаких поводов его подозревать в чем-то, а тем более, в заинтересованности грязнокровкой. Розовые очки влюбленной дамы очень подходили к цвету платья Пэнси. И снимать она их не собиралась.

***

      Без тяжести на коленях сидеть стало гораздо удобнее. Тем более, в зале было довольно жарко. Даже снятая пару минут назад парадная мантия не помогла. Драко остался в молочной рубашке и жилете, с такого же цвета бабочкой, и в одиночестве на диване. В действительности, рядом снова сидел Блейз, обнимающий Дафну. Но эти двое были так увлечены друг другом, что Малфою казалось, что он, в самом деле, сидит один, не считая то и дело доносящихся до него:       — Вот когда я стану Министром Магии…       Блейз умел очаровывать девушек. Обаяния, а уж тем более самомнения, ему было не занимать. И амбиции у него всегда были на уровне, достойном истинного слизеринца. Но, чтобы не вспомнить о том, как именно на Блейзе отразятся эти его чрезмерные амбиции, Драко вовремя перестал слушать воркующих голубков.       Дафна в очередной раз захихикала, и Драко поднялся с уже насиженного места в твердом решении найти холодного сока. Было жарко, пот струился под свободно заправленной рубашкой, а нелегальный пунш не был холодным от слова «совсем». Да и алкоголя Малфою не хотелось. Ему нужна была ясная и светлая голова, если он еще планировал поговорить с Грейнджер. Которая, к слову, скрылась от его цепкого взгляда, стоило только на секунду отвлечься на Блейза и Пэнс.       Столик с охлажденными напитками стоял поодаль — до него нужно было пройти через танцпол, минуя места для сидящих, и оказаться ровно на противоположной стороне от входа. Преодолевая столь неблизкий путь, пришлось толкнуть пару тупоголовых пуффендуйцев, планирующих, видимо, сбивать всех вокруг своими движениями, и заметить впереди сидящих Поттера и Уизли. Их партнерши, сестры Патил, одетые одинаково, уже были разобраны другими кавалерами — конечно, дурмстранговцами, которые оказались явно проворнее хогвартских парней. Хотя, имея в партнерах Потти и Уизела, Малфой был удивлен, что они сбежали не в объятия гигантского кальмара, а всего-то выбрали болгар.       Лицо Уизли не выражало ничего хорошего: он был похож на насупленного совеныша, сложив руки на груди и сдвинув брови. Поттер тоже был не радостен, но его лицо выражало всего лишь скуку, так хорошо знакомую самому Малфою.       Грейнджер он заметил не сразу. Вот кто был явно доволен событиями. Она не шла — она почти летела прямо по прямой, видимо, в направлении своих друзей, окрыленная, улыбающаяся и донельзя счастливая. Хотелось или стереть эту ее улыбку, которая и не думала угасать, когда она заметила Малфоя напротив себя, или сделать так, чтобы она никогда не прекращала, не смела прекращать, улыбаться.       Возле своих друзей она оказалась раньше, чем Драко оказался рядом. Он, еще не подойдя близко, слышал ее радостное:       — Виктор за напитками пошел! Идите к нам танцевать!       Ее громкий голос так и отскакивал от стен, рассыпаясь по залу миллионом хрустальных колокольчиков.       — Нет, к вам с Виктором мы не пойдем, — отрезал Уизел, гневно на нее взирая и принимая вид рассерженного петуха. Он явно ждал момента, чтобы наброситься на нее: это было видно по его недовольной физиономии прямо с начала бала, по его почти шипящему голосу и по произнесенному имени «Виктор», будто это было самое нелицеприятное выражение, которое он произносил.       Что ж, Уизли, как всегда, оплошал. Что, кишка тонка, пригласить ее первым? А теперь не можешь смириться с тем, что она слишком красивая, чтобы быть тут не с тобой?..       Злорадствовать не хотелось. Нет, на самом деле, конечно, хотелось —  вид перекошенного лица Уизела явно стоил того. А еще хотелось поговорить с Грейнджер и сделать так, чтобы этот идиот не смел ей портить настроение. У него и так впереди была вся жизнь, чтобы испортить все, если, конечно, она выйдет замуж за рыжее недоразумение. И, наверное, поэтому слова вырвались из его уст сразу, как только он оказался так близко, чтобы их произнести:       — Потанцуем, Грейнджер?       Малфой слышал хлопок упавшей челюсти Уизела, округлившиеся глаза Грейнджер и чуть не треснувшие очки Поттера. Это явно было правильным решением.

***

      На них все пялились. Это было не преувеличение — это было фактом. Фактом, который Гермиона Грейнджер не могла игнорировать.       Она и сама не понимала, зачем согласилась на предложение Малфоя. На неожиданное предложение почти-врага Малфоя (врагом она его не считала). Зачем она вложила свою ладонь в призывно открытую руку Малфоя, который явно потакал изысканным манерам и знал, как надо приглашать девушек не хуже, чем Виктор. И явно лучше, чем умел Рон, который кипел недовольством — это чувствовалось и это распаляло Гермиону еще больше. Как он смел что-то ей предъявлять, когда сам, сам заметил в ней девчонку не более, чем неделю назад? Это ли не было подлым? Она отказывала Виктору три раза в надежде, что Рон соизволит ее позвать. Но Виктор был настойчив — Рон нет, а Малфой так вовремя появился рядом, что рот Рона, явно несправедливо обвиняющий ее, моментально закрылся и от шока не скоро откроется вновь.       Малфой был красив — это было бесспорно. Его костюм шел ему почти идеально, хотя такую внешность, как у Малфоя, было трудно испортить: все его украшало. Только иногда ехидная усмешка и язвительность портила губы, лицо и общее впечатление. Но воспоминания о том, что Малфой может быть нормальным, приправленные интуитивной уверенностью в этом, позволяли его касаниям быть приятными.       Мерлин, его руки были такими крепкими и сильными, когда обнимали ее талию. А когда они, будто случайно, касались оголенной кожи, которой благодаря платью, было достаточно много, в нервных окончаниях коротило. Гермиона знала, что нервная система работает сходно с электричеством, но чтобы их действие было настолько схожим, она не догадывалась. Малфой был высоким, таким, что она едва ли доставала ему до подбородка своим носом, а рука, которую она положила ему на плечо, устремлялась вверх и, наверное, затекла, если бы они танцевали больше, чем одну песню.       «Например, если бы с ним пошла на Бал», — подумала про себя Гермиона и тут же одернула себя за эту мысль, ведь это было невозможно. Это было невозможно так же, как и то, что сейчас ее обнимает Драко Малфой, а она тает под его руками как мороженое из кафе Флориана Фортескью и медленно растекается под его ногами лужицей. Это было невозможно, как и то, что, когда она только оказалась в его объятиях, заиграла новая, другая песня, даже не дав закончиться предыдущей.       И, когда послышались из уст «Ведуний», перепевающих знаменитую маггловкую песню, не менее узнаваемые слова:«Walkin' down this rocky road, Wondering where my life is leadin'», руки Драко оказались прямо на ее талии. Не ниже и не выше, точно на талии, точно там было выделено место специально для его рук, и он просто воспользовался подготовленным.       На строчке: «Rollin' on to the bitter end, Finding out along the way» он придвинул Гермиону ближе в себе, уводя от ошалелых друзей, в танцующую толпу.       Вел Драко прекрасно, и за ним хотелось идти, и даже не потому, что вокруг звучало «What it takes to keep love living, You should know how it feels, my friend», а потому что руки, покоящиеся на плечах слизеринца, чувствовали их силу, а объятия давали защищенность от нападок Рона, от колких взглядов, что устремлялись в их сторону со всех сторон, и от чего-то еще неуловимого, едва заметного.       «Ooh, I want you to stay, Ooh, I want you today» — раздавалось вокруг, но Гермиона слышала лишь свое сердце, громко бухающее в груди. Оно опускалось вниз, точно в пятки, а потом взлетало наверх, куда-то в гортань, мешая вымолвить хоть слово.       Малфой смотрел на нее вниз, из полуопущенных ресниц, так близко, что она могла пересчитать каждый блик в его серых глазах, каждый волосок ниспадающий челки.       Малфой был прекрасен, и на одно мгновение, лишь на одно мгновение, можно было забыть о том, что он называет ее «грязнокровка», что он ненавидит Гарри и Рона, а так же, иногда кажется, что всех окружающих. Но сейчас, именно сейчас, он был парнем, который позвал ее танцевать, парнем, что смотрит на нее таким взглядом, точно она и правда ему нравится, и парнем, который вместе с ней слышит: «I'm ready for love Oh baby, I'm ready for love Ready for love Oh baby, I'm ready for love yea, oooh for your love» и прижимает ее теснее. Она чувствует его запах и жар, исходящий от его тела, хотя сама пылает не меньше и верит, действительно верит во что-то.

***

      Малфой не пил, специально не пил чертов пунш, чтобы не капли не опьянеть. И, видит Мерлин, он был абсолютно трезв в плане алкоголя. Но мозг отказывался соображать, точно он был самым отъявленным пьяницей на свете, выпившим весь алкоголь мира. Но причиной его опьянения была ведьма. Ведьма с кудрявыми волосами, тонкой талией и приятными, теплыми глазами. И она была в его руках и в его объятиях, а вокруг доносилось: «Now I'm on my feet again, Better things are bound to happen All my dues surely must be paid Many miles and many tears Times were hard but now they're changing You should know that I'm not afraid»       И Малфой забыл, о чем он вообще собирался с ней разговаривать. Забыл о том, что на них уставилась половина школы. Забыл о том, что он вообще находится не в своем времени и не в своем месте. Забыл о том, что рядом с ним та, с которой они всегда были по разные стороны баррикад. Забыл о том, что вокруг находятся ее дружки, а там, дальше, на диване, сидят и его друзья, а шокированная Пэнси только и может вымолвить: «Он говорил, что не танцует», лишь брошенный Крам еще не понимает всей сенсации происходящего, но до него тоже нет дела.       Есть только ведьма в его руках и чарующая, пусть и маггловская, музыка.

***

      — Что тебе нужно, Малфой?       Магия, так точно созданная музыкой, оборвалась вместе с песней, которая затихла так же внезапно, как и началась. И Грейнджер, все еще находящаяся в его руках, тоже будто бы очнулась.       — Убери от нее свои руки, ты, вонючий хорек! — подоспевший Уизел выглядел потрепанным. Так, точно все три минуты песни он не стоял в стороне, смотря на них ошалелыми глазами, а вырывался из рук Поттера в точном намерении набить ему, Драко, аристократичное лицо. Но Поттер его уже не держал, он тоже был рядом и выглядел не менее разъяренно.       — Что тебе от нее нужно? — снова повторил вопрос очкастый.       Малфой неохотно расцепил руки, выпуская уже желающую сбежать от него Грейнджер. Ее рациональный мозг был слишком рационален, и он уже думал. Шестеренки вертелись в поисках ответа, что только что произошло. Что сподвигло Малфоя, который обычно кривился при виде нее, станцевать с ней медленный танец при всем Большом зале и ей это, черт возьми, понравилось? Это было не как с Виктором, который, бесспорно был красив, галантен и приковывал к их паре тоже достаточно заинтересованных взглядов. Но Малфой, казалось, заставил пялиться на них всех, всех, о, черт, даже Дамблдор, до этого занятый танцем с МакГонагалл, остановился и сверкнул в их сторону из-под своих очков-половинок, наклонившись к профессору трансфигурации, что-то шепча ей. Столько взглядов: неверящих, удивленных, опешивших и даже обвиняющих — смотрели на них, смотрели впритык, заставляя щеки Гермионы алеть, а ее саму хотеть сбежать, испариться от них, словно ее тут не было. Лучше бы ее и вправду не было, чем видеть свирепеющего Рона и готового к атаке Гарри. Нет, реакцию Рона она хотела. Мерлин, она мечтала, чтобы он видел ее с Виктором, видел и ревновал. А еще, разумеется, удивился бы тому, что кто-то, а уж тем более его кумир, заметил в Гермионе «девчонку». Но сейчас реакция Рона была чересчур. Она явно переборщила. Ведь это был не Виктор — это был Малфой.       Малфой, который появился из ниоткуда и перевернул все вверх дном: Святочный бал, терпение Рона и ее душевное спокойствие.       Талия все еще чувствовала его прикосновения, и кожа горела. Щеки все еще чувствовали его дыхание, такое близкое, такое теплое. Руки все еще помнили каждый миллиметр его плеч. А она… она все еще точно знала, что ей понравилось танцевать с ним.       — Гер-ми-во-на, — подошедший Виктор окинул взглядом собравшуюся компанию, видимо, не понимая, из-за чего сборище. Ведь это его пару пригласили на танец, но он-то терпеливо ждал. Потому что Гермиона не была его собственностью и даже не была его девушкой, чтобы он имел на нее хоть какие-то права. И именно поэтому он и мысли не мог допустить, чтобы закатить ей скандал или потребовать объяснений — он просто стоял поодаль с принесенным холодным бокалом безалкогольного коктейля и подошел лишь тогда, когда музыка закончилась, — вот твой напиток.       Видимо, был повод, чтобы ее друзья выглядели так враждебно, а блондин, стоящий ближе всех к Гермионе, так насмешливо-расслабленно.       Гермиона заметила подошедшего Виктора, но этот его протянутый стакан, наполненный наполовину льдом, а на половину какой-то светящейся синей жидкостью — был просто смешон и до того нелеп в этой ситуации, что Гермиона смогла лишь выдавить слабое:       — Спасибо, — даже не потрудившись забрать его.       Малфой же, заметив предложение Виктора, не стал отказываться, перехватив его руку и, забрав напиток, осушил стакан в один глоток.       Он, казалось, просто испытывает терпение Гарри и Рона, которые уже, казалось, были на грани. От того, чтобы выплеснуть гнев, их отделяла лишь одна капля, одна капля. И Гермиона, которая, заметив надвигающуюся бурю, встала между друзьями и человеком, в чьих объятиях пару минут назад она чувствовала себя уверенно и защищенно. И тепло.       — Ну-ну, смелые гриффиндорцы поспешили защищать свою подружку, — лениво протянул он, точно он ни капли не жалеет о своих действиях и уж точно не собирался за них оправдываться. — Как мило.       — Не приближайся к ней, — суровый голос Уизела не терпел возражений, но Малфой возражал. Он еще как возражал. Какого черта они тут устраивают вообще?       — Рон, хватит! — одернула его Гермиона. — Он ничего не сделал.       В смысле, не сделал ничего плохого. Он всего-то заставил почувствовать.       И от этого было до того непонятно, что последнее, что сейчас было нужно — это выяснение отношений этих двоих, тем более, повода не было. Ни одного существенного повода, кроме того, о чем она, разумеется, никогда не скажет. Не признается даже самой себе.       — О, ты его защищаешь, — быстро подхватил Уизел, сменив тактику. — Так может ты и хотела с ним потанцевать? А?       На них снова смотрели. Да, гриффиндорка собрала возле себя лучших представителей прекрасного пола: знаменитого Гарри Поттера, его друга, красавца Малфоя и известного Крама. Рите Скитер предстоит много работы, ведь статья и вправду обещает выйти великолепной. Весь гнев, который, казалось, заслужил Малфой, Уизли начал щедро направлять в сторону Грейнджер.       — Не твое дело, Рональд, — ответила Грейнджер и, больше не выдержав устремленных на нее взглядов и этой ситуации в целом, развернулась, взметнув уложенными волосами, и до того, как убежать достаточно далеко, успела услышать за собой шаги: Малфой шел следом, оставив Гарри, Рона и Виктора стоять на том же месте, где волшебный танец закончился: ошарашенных, злых и разочарованных настолько, чтобы пойти за ними.

***

      — Есть разговор, Грейнджер, — догнав ее настолько, насколько было возможно до начала разговора, начал он.       Он не бежал за ней, да это было и не нужно — на высоких каблуках девушки были не слишком подвижны. А уж Грейнджер, которая, видимо, надела такие каблуки впервые, и вовсе не бежала, а шла почти прогулочным шагом. Но догонять ее слишком быстро было невыгодно: нужно было позволить ей отойти на достаточное расстояние от Большого зала, чтобы сделать из разговор как можно более приватным.        — Что тебе от меня нужно, Малфой? — остановившись, ответила Гермиона, неосознанно повторяя тот же вопрос, которым начали забрасывать его компания Уизли-Поттер.       Но ей он планировал ответить.       — Есть пара вопросов, Грейнджер, — ответил он так спокойно, как только мог.       Если у Грейнджер был ключ ко всему происходящему — он должен держать себя в руках. Он должен узнать правду, чего бы того не стоило.       — И с чего это я должна с тобой разговаривать, Малфой? — достаточно надменно отозвалась гриффиндорка, уже значительно устав преодолевать нескончаемые коридоры, она присела на третью ступень начинающейся лестницы, ведущей на третий этаж. Туфли натерли, и были невыносимы. И стоящий Малфой был невыносим — он был непредсказуем. Но она его не боялась. Никогда не боялась. Поэтому она могла позволить себе скинуть при нем эти дурацкие, просто убивающие ее ноги туфли и, наконец-то, присесть. Если уж он хочет говорить — то лучше это сделать максимально удобно.       Малфой хмыкнул, глядя на нее. Его воспитание явно не поощряло сидение в парадном наряде на грязных ступенях, но он был достаточно грязным, чтобы проигнорировать свое воспитание. Столько грязи было вокруг, в нем самом, в его жизни, что едва ли эти ступеньки могли что-то еще испачкать.       И он сел рядом, на ту же ступень, но оставив между ними приличное расстояние. Такое, чтобы обоим было удобно. Такое, чтобы можно было игнорировать собственное выбивающее чечетку сердце и здраво мыслить.       Грейнджер выглядела измотанной. Она устала — это было видно. Или она была уверена, что устанет. Потому что истерик Рональда не избежать. Его обида, наверное, достигла уже гигантских размеров, и если вечер с Крамом грозил ей лишь обвинениями в измене Гарри, то танец с Малфоем был ничем иным как предательством всего факультета.       Видимо, его вопросы были слишком важны, раз он решился аж станцевать с ней, чтобы иметь возможность их задать. Такое объяснение вполне устраивало рациональный мозг Гермионы, но не устраивало сердце, которое хотело думать, что у Малфоя не было никаких коварных планов. Что он пригласил ее просто потому, что она ему понравилась. Пусть чисто внешне, пусть на одно мгновение, но — понравилась. Но это было, видимо, не так, виной его поспешного решения позвать ее на танец были именно эти вопросы, из-за которых он не дал ей спокойно уйти. Это же Малфой — на что она рассчитывала?       И надо было покончить с этим, дать ему заслуженные ответы, потому что танец ей действительно понравился. Нужно быстрее разобраться, чтобы можно было спокойно уединиться и забыть эти ничего не значащие три минуты.       — Какие вопросы, Малфой? — прерывая недолгое молчание, спросила Гермиона.       Малфой вздохнул — казалось, он собирался с мыслями.       Малфой, собирающийся с мыслями, выглядел очень человечно. Не таким, как был почти всегда. Гермиона могла поклясться, что еще утром, перед завтраком, она видела те же пустые и насмешливые глаза в коридоре первого этажа и тот же мерзкий рот, кривившийся в усмешке. Тот Малфой не собирался с мыслями, когда отпускал едкие комментарии в сторону упавшего первокурсника, который не заметил вовремя заклятие подножки, примененное кем-то из их зелено-серой компании. Тот Малфой не собирался с мыслями, в нем не было этой тяжести во взгляде, которая была у этого, сидевшего почти рядом и еще не разу не прокомментировавшего ее происхождение. Малфой иногда был странным — это Гермиона уже знала, она уже встречалась с этой стороной его личности. Но она удивилась — снова — потому что этот Малфой был не похож на обычного себя.       — Что ты знаешь о Маховике времени? — из огня да в полымя отрезал Малфой. Он не видел смысла обходиться намеками, потому что знал — нечего тянуть время. Грейнджер слишком понятлива и, если она замешана хоть в чем-то, имеющим к нему отношение, — он спросит прямо. И она так же прямо ответит. Если захочет, конечно. Потому что если она не захочет — то никакими намеками и окольными путями ее не обмануть.       — Маховик времени — волшебный предмет, способный отправить волшебника… — затараторила гриффиндорка. Так, будто они были на уроке МакГонагалл или еще кого-то, кто души не чаял в заучке Грейнджер. Но Малфоя это явно не устраивало.       — Нет, Грейнджер, так не пойдет, — отрезал он. — Я не просил процитировать мне учебник. Я интересуюсь тем, что Маховик времени делал на твоей шее.       Грейнджер запнулась, точно хотела что-то сказать, но прозвучавшая фраза ее оппонента выбила весь воздух из легких. В тщетной попытке взять эмоции под контроль и — как минимум — сделать вид, что никакого Маховика у нее и в помине не было, она перешла в наступление.       — Откуда ты это знаешь, Малфой?       Ну, точно, истинная гриффиндорка — провалила сама себя, признавшись встречным вопросом, своими зардевшимися щеками и подозрительным взглядом.       Но сегодня была очередь Малфоя подозревать.       — Я видел, — ответил он, — когда ты помогала мне дойти до замка.       Грейнджер на секунду задумалась. Когда она думала — на ее ровном лбу появлялась морщинка, а брови хмурились — Малфой откуда-то это уже знал. Но нет, разве он обращал внимание на гриффиндорку? Драко не считал нужным ответить себе на этот вопрос, а тем более — ответить честно. Он лишь ждал, когда эта морщинка разгладится, а Грейнджер, видимо, вспомнит.       Не прошло и десяти секунд, как до Грейнджер дошло — не зря она самая умная ведьма своего поколения. Она вспомнила и, кажется, сопоставив что-то в своей голове, разозлилась, бросив поспешное:       — Тебя это не касается, Малфой!       А затем подскочила, как ужаленная, и явно собралась сбежать.       Реакция Малфоя была лучше. Он успел преградить ей путь, встав посередине коридора. Но так, как к лестницы наверх доступ никто не ограничил, Грейнджер метнулась было туда.       — Стоять! — Малфой сказал это даже громче, чем планировал, отчего гриффиндорка вздрогнула. Но, быстро взяв себя в руки и вспомнив, кто перед ней стоит — было глупо рассчитывать, что у них вышел бы цивилизованный разговор.       Малфой мог поклясться — в руках она сжимала палочку, готовая проклясть его в любую минуту.       — Зачем тебе он был нужен? — требовательно продолжил Малфой. Она не уйдет, пока не ответит. Он ее не отпустит.       — Я же сказала, тебя это не касается! — взвилась Грейнджер.       Видимо, заводилась она, как и Уизли, с пол-оборота. Интересно, как они друг друга смогли не поубивать?       Злая Грейнджер, смотрящая на него, как тигр на добычу, заставляла кровь в жилах кипеть. Малфой уже и забыл, каково это — чувствовать себя живым. Его кожа горела огнем, а в голове был жар — Грейнджер творила что-то невообразимое, просто напрашиваясь на очередную, обычную для них перепалку.       — Еще как касается, — отрезал Малфой. Говорить ей то, что с ним происходит — он не собирался. Но сыграть на ее гриффиндорском благородстве — почему бы и нет? — Считай, что мне нужна твоя помощь.       Грейнджер, до этого стоящая и препирающаяся с ним, на слове «помощь» открыла рот, будто ослышалась, и повернулась лицом к лицу. Малфой был ближе, чем она ожидала. До его груди оставалась чуть больше метра — и она даже могла почувствовать тот же запах, какой чувствовала, танцуя с ним.       — Пожалуйста, Грейнджер, — уже шепотом выдохнул Малфой, опустив глаза и смотря куда-то вниз.       Личины Малфоя менялись быстрее, чем Гермиона могла представить. Меньше, чем полчаса назад, перед ней был Малфой, держащий ее в своих объятиях — невозможный и почти нереальный. Минуту назад — привычный, чего-то требующий, слизеринец. А сейчас — поникший, как будто постаревший.       — Не знаю, Малфой, что ты задумал, — уже спокойнее ответила Гермиона, потому что говорить было легче, когда он не орал, но палочку, на всякий случай, она все еще сжимала в руке, словно дай повод — она тут же ей воспользуется, — но мой Маховик тебя точно не касался! Тем более, его у меня уже давно нет.       Сказав это, Грейнджер развернулась, сверкнув своей успевшей изрядно растрепаться прической и уже успев сделать пару шагов наверх, остановилась, вновь взглянув на Малфоя.       Он ее больше не держал. Понимая или даже чувствуя треск разорвавшейся нити — надежды. Грейнджер была ни при чем. Он это понял еще раньше — тогда, когда она задумалась. Понять то, что для нее Маховик был в прошлом, было легко. Ее слова были незыблемым подтверждением. Грейнджер была частью всего этого разворачивающегося балагана. За одним отличием — она была в каждом событии, в которое кидало Драко. И не она, видимо, была этому виной.       Остался последний вопрос, на которой Драко даже не ставил:       — И что же ты с ним делала, когда он был у тебя?       — Посещала занятия, Малфой, — бросила ему Гермиона, посчитав, что добавлять «МакГонагалл в курсе» слишком по-детски. Едва ли Малфой спрашивал за тем, чтобы наябедничать на нее. Он, конечно же, мог, как сделал это на первом курсе, но Гермионе хотелось думать, что Малфой вырос. Потому что стоящий перед ней юноша был точно выше, красивее и приятнее.       И можно было сбегать сколько угодно и оправдывать себя тем, что с минуты-на минуту нагрянут ребята, которые, разумеется, успели добежать до спальни мальчиков и посмотреть карту Мародеров, чтобы понять, где их подруга в компании их врага. И они уже точно спешили на помощь. Можно было закрыть глаза, чтобы не видеть и не хотеть остаться с ним, посидеть на ступеньках и поговорить о чем-нибудь, что было бы обоим интересно. Гермиона знала, что Малфой умен. Его интеллект был похож на ее собственный, и Гермионе хотелось бы поговорить с кем-то, кто не слепо соглашался бы с ее точкой зрения, а, наоборот, мог конструктивно поспорить или предложить свое, более точное решение. И пусть Гермиона даже и не поверила бы, что перед ней Малфой — если бы он сидел с ней на холодной и каменной лестнице и говорил-говорил-говорил. Она бы даже, возможно, тихонечко прошептала заклятие, чтобы убедится, что это правда — Малфой, а не кто-то под оборотным зельем.       Но сейчас она убегала наверх.       А Малфой смотрел ей в след. Малфой был живым, ссора распалила его, подействовав как бадьян на раны: Малфой вновь был в своей колее. Он вспомнил, как это — чувствовать.       И пусть чувство это было гневом, но ему нравилось, нравилось препираться с этой несносной бестией, ему нравилось с ней танцевать и нравилось сидеть с ней в пустынном коридоре. А сейчас она убегала, и Малфой смотрел ей вслед, чувствуя себя так, будто он был потерян, а в этот вечер Грейнджер вновь нашла его.