Особая магия

Лето, 2000 год.       Сегодня Гермиона задерживалась. Это случалось далеко не в первый раз. Она нещадно перерабатывала — и знала это даже без вечных напоминаний Рона, который не упускал шанса ей напомнить о том, что ее занятость является самой большой ошибкой. Сама Гермиона так не считала, о чем так же не отказывала себе в удовольствии сообщить Рональду. Так они и жили — в общем компромиссе и со слегка закрытыми глазами на минусы друг друга. Рон все так же работал в Аврорате, но сегодня у него смены не было — и он обещал встретить Гермиону в конце дня, чтобы вместе отправиться в гости к Поттерам, которые давно звали их поужинать, как в старые добрые времена.       Стоит сказать, что встречал Рон Гермиону редко. Все разы можно было сосчитать по пальцам. Конечно, Гермиона убеждала себя, что он это не делает лишь по одной причине — потому что этого не хочет она. В самом деле, какой смысл в том, что Гарри каждый раз встречает Джинни с ее бесконечных игр и тренировок, отпрашиваясь с рейдов, вне зависимости от погоды, настроения и желания самой Джинни. Какой смысл Биллу встречать Флер от родителей — француженка часто навещала мать, — когда та может приобрести портал, доставляющий ее прямо с вокзала до крыльца «Ракушки»? Смысла в этом нет, как и желания Рона это делать, а уж Гермионе и подавно не приходила мысль просить об этом — она замечательно добиралась сама, трансгрессируя, и это занимало едва ли больше десяти секунд.       Тем более, визиты Рона к ней в кабинет — это всегда небольшой стресс. Он приходит тогда, когда она не готова — она то не успевает привести рабочий стол в порядок, и вынуждена водить палочкой уже под пристальным взглядом Рона, так и норовившем ее поторопить, то впопыхах бегает от своего шкафа до места работы своей секретарши, которая уже ушла домой, в тщетной попытке приготовить план работы на завтра. Или же появляется дело, не терпящее отлагательств, а сама Гермиона начинает раздражаться — потому что Рону быстро надоедает ждать, и всем своим видом он показывает, что лучше б вообще не приходил.       Вот и сегодня — часы упорно приближались к запланированному времени, а Гермиона еле-еле успевала закончить отчет. В самом деле, до его сдачи оставалась целая неделя.       Бюрократия требовала предоставить сводку проделанной работы за полугодие, и Гермиона не нарушала правила, хотя знала, что ее отчеты никто не читает. Даже Кингсли. И, честно говоря, она даже догадывалась, что такой ерундой не занимается больше никто, кроме нее — у всех и так бумажной работы навалом. Но Гермиона следует правилам, в которых точно прописан этот пункт. И она отчитывается, не откладывая это дело в долгий ящик, потому что вся следующая неделя уже распланирована — и сегодня именно тот день, когда с отчетом должно быть покончено.       Стук в дверь раздался неожиданно, и Гермионе пришлось оторвать перо от пергамента, исписанного более, чем на половину.       — К вам можно, о, самый прекрасный заместитель Министра? — в двери показалась знакомая рыжая голова, а после и сам Рональд Уизли протиснулся в кабинет.       Судя по его игривому тону и открытой улыбке на лице — у Рона было замечательное настроение. Ему очень шел недавно приобретенный костюм — темно-синего цвета и рубашка на пару оттенков светлее. Это неплохо подчеркивало его голубые глаза и делало Рона представительным. Да, именно представительным. Гермиона привыкла видеть своего парня другим: домашним, простым до безобразия и одетым чаще в повседневную мантию, чем в праздничный маггловский костюм. Едва ли ужин у сестры и ее мужа — своего лучшего друга — можно было считать достаточным поводом для праздника, но Рон в таком виде ей точно нравился чуть больше, чем всегда.       — Привет, Рон! — отозвалась Гермиона, тепло улыбнувшись. — Я почти закончила. Подождешь пару минут?       Рон сдержанно кивнул, внимательно осмотрев вновь принявшуюся писать Гермиону и, вздохнув, присел на один из многочисленных стульев. Сегодня Рон был терпелив — и это внушало надежду.       Громкий хлопок огласил тишину, нарушаемую лишь скрипом пера.       На стол, прямо перед Гермионой, материализовалась она — старая знакомая Минки, в воздушном голубом платье и в красных следках.       — Мисс… — протянула Минки ровно до того, как зайтись в рыдании.       Рон, ойкнув от неожиданности, подпрыгнул на месте и отработанным движением выхватил волшебную палочку из кармана, наставив ее на маленькое, бедное существо:       — Что за черт?! — воскликнул он.       Гермиона же отнеслась к гостье спокойнее — в самом деле, плачущие домовики в ее кабинете стали обыденностью, удивительно было лишь в первый раз.       — Это Минки, — объяснила она Рону, уже опустившему палочку и, признавшего в кукольной одежде домовика, подошел ближе.       — А чего она ревет-то? — спросил он.       Гермиона, даже не спрашивая, уже догадывалась. Видимо, ситуация с Малфоем не улучшалась. А она, хоть и обещала подумать над этим, так и не подумала. Вернее, не придумала ничего стоящего. Даже если бы она пересилила себя и впрямь навестила бы его — как ей и хотелось иногда — в этом не было бы пользы. Малфой точно не обрадовался бы ее компании. Они не были друзьями, хоть и отношения между ними стали терпимее после войны. Но глупо было рассчитывать на то, что она сможет стать чем-то вроде лекарства для Малфоя. Нет уж, он скорее разозлился бы и выгнал ее вон, чем стал бы изливать собственную душу.       Поэтому очередной визит Минки и ее слезы говорили лишь об одном — все стало хуже.       — Хозяин пропал, мисс! — сквозь нескончаемый поток слез и бессвязное бормотание уловила Гермиона. Рон тем временем, пока Гермиона неловко поглаживала подрагивающие плечи домовой в тщетной попытке ее успокоить, вытащил из кармана пиджака абсолютно новый и чистый носовой платок — и протянул его Минки, которая, сжав ткань своими тонкими ручками, смачно в него высморкалась.       — Что значит «пропал», Минки? — решила уточнить Гермиона, пока эльфийка отвлеклась от устраиваемого потопа.       — Он исчез, мисс, — пролепетала домовая, а потом, видимо, в порыве истерики, начала икать, но рассказ не прекратила: — Он велел… Ик! Минки принести ему алкоголь… Ик! Мистера Люциуса, — на слове «Люциус» Рон автоматически скривился, толком еще не понимая, о чем идет речь. — Минки не хотела … Ик! Минки очень не хотела, чтобы хозяин пил. Но… Ик! Минки хороший эльф, и она принесла! И Минки… Минки лишь подумала Ик! — дальше эльфийка затряслась в приступе рыданий и икоты и едва ли могла продолжить речь.       Глаза Гермионы расширялись в ужасе. Потому что мысли бежали быстрее, чем различимые слова в потоке речи эльфа, и Гермиона уже живо представляла одну за другой картинки: вот Малфой лежит мертвый на каменном полу, вот пьяного Малфоя убивают в собственном доме, а вот Малфой убивает сам себя. И за эти пару минут, в течение которых эльфийка искала в себе силы, чтобы продолжить, а Рон в недоумении моргал глазами и периодически похлопывал рукой по спине в знак незримой поддержки, Гермиона могла поклясться: она должна была посетить Мэнор тогда, когда Минки первый раз просила помощи. Это было недопустимо! Гермиона намеренно проигнорировала, что кто-то, кому требовалась помощь, ее не получил вовремя. И Мерлин знает, какие последствия это имеет сейчас. Гермиона поступила безответственно, испугавшись, что он ее выгонит, а она не найдет нужных слов. Она не сделала ровным счетом ничего, ничего, для человека, который, рискуя своей семьей и жизнью, не выдал их Волан-де-Морту, который и так был всю жизнь под гнетом обстоятельств и которого Гермиона собственноручно, почти за шкирку, вытащила из Азкабана, но не проследила за тем, чтобы жизнь на свободе не стала для него хуже тюрьмы.       Гермиона знала, что смерть матери его добила. И она могла бы оправдать себя тем, что она ни разу не психолог и не сестра милосердия. Она отплатила ему сполна за спасение Гарри в Выручай-комнате и за молчание в Малфой Мэноре. Но она была Гермионой Грейнджер, и оправдывать себя не стала — если Малфой попал в беду — ответственность за это лежит на ее плечах.       — Что с Малфоем, Минки? — требовательно спросила Гермиона, уже не заботясь о моральном состоянии эльфийки. В конце концов, слезами делу не поможешь.       А Рон, казалось, только начал понимать, в чем весь разговор. Фамилия Малфой была красной тряпкой с самого первого курса, и она прозвучала сейчас, и Рон молился всем богам, чтобы ему послышалось.       — Он пропал, — подняв на ее глаза блюдца почти прошептала эльфийка. — Минки обыскала весь дом. И — Минки уверена — хозяина-Драко нигде нет.       — Что это все значит, Гермиона? — вмешался Рон, пока речь Минки закончилась, а Гермиона еще не начала говорить.       — Минки, ты уверена, что он пропал? Он мог трансгрессировать… — пыталась найти разумное объяснение Гермиона, но эльфийка качала головой.       — Эльфы чувствуют своих хозяев, — ответила она, — он пил в своей комнате, на полу — Минки видела, а потом –р-раз, — воскликнула она, поджав уши, — и он пропал.       Минки, казалось, хотела было сказать что-то еще, но потом, заревев снова, почти упала на стол, норовя начать биться о него головой, только молниеносная реакция Рона успела это уловить, а сам Рон успел подхватить маленькое сопротивляющееся тело на руки и прижать к себе.       — Тихо, Минки, — прошептала Гермиона и, игнорируя краснеющие уши Рона, спешно достала палочку и произнесла:       — Экспекто Патронум!       Появившаяся выдра мягко опустилась рядом, готовая выслушать сообщение, которое решила передать Гермиона.       — Нужна твоя помощь. Бери с собой Джинни. Встретимся в моем кабинете через пять минут.       Серебристая выдра, облетев вокруг Гермионы, унеслась прочь, на площадь Гриммо, разрушать запланированный ужин и заставлять Поттеров нервничать, пока те будут добираться до подруги.       На Рона, казалось, внимания уже не хватало. Гермиона кинулась к шкафу, схватила свою маленькую сумочку, которая со времен войны продолжала быть упакованной на все случаи жизни и на такие вот внеплановые ситуации, закинула ее на плечо, затем ураганом вылетела в свою приемную, взяла лист со стола секретарши, начеркав там поспешно: «Завтра не буду на месте. Г.Г.».       А когда Гермиона, закончив рекордно короткие сборы, вернулась в свой кабинет, где Минки, уже передумав себя калечить, ограничивалась лишь раскачиванием из стороны в сторону и проговариванием, что это она виновата во всем случившимся, а Рон, краем взгляда приглядывая за живым существом, ждал объяснений.       Гермиона, вздохнув, быстро проговорила ему ту информацию, которую уже приготовила и для Гарри с Джинни.       — Малфой пропал. Это Минки — его домовой эльф. Она уже приходила ко мне, говорила, что Малфой не в себе, — тут Гермиона запнулась, не зная, как объяснить то, что эльф выбрал именно его объектом для разговора о состоянии Малфоя. — И вот она говорит, что он пропал. Мы должны ему помочь.       А как объяснить слово «помочь» она вообще не знала.       Иногда Гермиона даже забывала, о ком она говорит, потому что в ее голове она отделяла задиристого мальчишку от того, другого Малфоя, каким он был во всего паре воспоминаний, которые помнила Гермиона, и они были так значимы, что она могла закрыть глаза на другую сторону медали. Да и тот факт, что последнее время они общалась сносно — говорил о том, что Малфой не был злодеем. Но и героем-то точно не был.       — С какой стати мы должны помогать Малфою? — его фамилию Рон почти выплюнул. Отношение конкретно к хорьку не поменялось — и он не видел смысла это скрывать.       Но если уж Рона Уизли история со Снейпом ничему не научила, то уж ее-то — Гермиону — она научила точно. Ведь она всегда пыталась оправдать Снейпа. Даже когда Гарри с пеной у рта доказывал, что Снейп виноват во всех смертных грехах, что он отвратительнейший преподаватель и ненавидит его, Гермиона всегда знала, чувствуя, что Снейп — не плохой. Он кажется плохим, если смотреть с точки зрения Гарри. Но Гермиона хотела верить, что ее взгляд можно было считать беспристрастным — Снейп преподавал зельеварение так, что на его занятиях Гермиона могла сварить зелье без помощи книг, а уж тем более, без помощи книги Принца-полукровки, как на занятиях у Слизнорта. Пожирателем смерти он правда был, но ровно как и шпионом. Самым верным шпионом в истории. И Гарри он не ненавидел, а, скорее, наоборот: он любил его мать и спасал Гарри.       И это все объясняло.       Так и с Малфоем: Гермиона, несмотря ни на что, верила в его, если не доброту, то хотя бы отсутствие прямого злого умысла. А сейчас она верила, что нужна ему.       Пока Гермиона молчала, раздумывая над ответом, Рон, уже успевший сделать собственные выводы, уже расплылся в улыбке, не предвещающей ничего хорошего:       — Ах, вот оно что! А я-то думаю, все голову ломаю: чего же у тебя времени нет… А ты, за моей спиной! Да еще и с кем — с Малфоем! — Рон, постепенно повышая голос, уже начал кричать, и Гермионе очень захотелось, как маленькой девочке, заткнуть уши, но вместо этого она ответила:       — Не говори ерунды, Рон.       — Нет-нет-нет! — воскликнул он. — А я-то, дурень, не догадался сразу! Ты с ним спишь, да? Ответь Гермиона: ты спишь с ним?       Гермиона опешила от такого неприкрытого хамства. Они с Роном редко говорили об этой стороне отношений. Гермиона была девственницей и собиралась ею быть. К Рону в физическом плане не тянуло от слова «совсем». И Гермиона верно и преданно ждала то время, когда она захочет Рона. Тот, казалось, был не против, и непонятно с чего вообще сейчас больно жалил ее этими словами.       — Как давно он твой любовник, Гермиона? — все еще допытывался Рон, а потом, стукнув себя по лбу, заключил. — Можешь не отвечать: я итак знаю. Ты с ним… — тут Рон, казалось, сам верил в то, что говорил, и это причиняло ему боль, но остановиться он уже не мог. — Ты с ним со Святочного Бала, да, Гермиона? Ну, конечно, вся школа видела, как вы смотрели друг на друга! Я прав, да? Скажи, я прав, Гермиона?       И тут не то запал Рональда подошел к концу, не то его отвлекли появившиеся Гарри с Джинни, взволнованные и готовые отражать любую опасность, которая могла заставить прислать Гермиону то сообщение с Патронусом, но, заметив в кабинете лишь орущего Рона, сжавшуюся от его слов Гермиону и удивленно смотрящую за разворачивающимися событиями эльфийку, гордо восседающую посреди стола и даже забывшую про свою недавнюю истерику — до того занимательная беседа долетала до ее ушей, — молодая чета Поттеров опустила палочки и почти синхронно спросили:       — Что случилось?       Гермиона, оторвав взгляд от выдыхающего после всплеска эмоций Рона, посмотрела на друзей и повторила им то, что пару минут назад сообщила Рону.       Ребята выглядели менее пораженно.       Гарри искренне ходил на слушания по делу Малфоя и прикладывал усилия вместе с Гермионой, чтобы того отпустили. Если он и не забыл все их взаимные обиды, то точно был к этому близок. Явно ближе, чем Рон, который принимал участие в оправдательном приговоре слизеринца лишь номинально, потому что заставляла Гермиона и старался Гарри. Сам же Рон не мог стереть из своей памяти наглую ухмылку Малфоя и немое превосходство. А сейчас и вовсе Малфой перешел все дозволенные границы. Он, сам того не зная, отбирал то, что самому Рону полностью никогда не принадлежало — внимание Гермионы. И Рон, хоть и уже начинал жалеть, что погорячился, всерьез верил в часть своих слов: только слепой мог тогда, на четвертом курсе, не заметить, что между ними что-то есть. Между его Гермионой и ублюдком Малфоем, который за три минуты песни сделал то, что Крам не смог за целый вечер — вызвал искру. Они искрились — как два бенгальских огня на Новый год, и Рон чуть не сошел с ума. Только Гарри, сдержавший его, не позволил набить морду Малфоя сразу же, как тот посмел тронуть ее талию (талию, Мерлин!), когда сам Рон едва ли держал ее хотя бы за руку, а, когда они нашли Гермиону позже, она была одна и отказалась дать им хоть какие-то объяснения. И время затянуло былую рану, а вопросы рассеялись сами собой ровно до этого момента.       — Минки, ты сможешь отправить нас в Мэнор? — спросил Гарри, повернувшись к эльфийке и, дождавшись утвердительного кивка той, взял Джинни за руку одной рукой, а другой сжал ладонь Гермионы и, посмотрев на стоящего поодаль Рона, спросил: — Рон, ты с нами? С ними ли Рон?       Рону кажется, что этот вопрос опоздал лет на десять так точно. Ну правда, стоит ли спрашивать, отправится ли Рон вместе с родной сестрой, которую он знает всю свою сознательную жизнь и по-братски любит? Или отправится ли Рон с Гарри, который был для него лучшим другом, с которым они прошли все годы учебы, все круги ада и магическую войну? С тем, ради которого Рон умер бы, не задумываясь? Или отправится ли Рон с той девушкой, которая стала его настоящей семьей, с той, в которой он видел свою жену и с той, на которую он с благоговением смотрел с самого подросткового возраста? Этот вопрос имел только один ответ. И будь проклят этот Малфой, который портил мир Рона Уизли одним присутствием, потому что пока любимым людям угрожает опасность, в любом ее виде: мифическом ли, реальном или возможном, Рон Уизли будет с ними рядом — столько, сколько это понадобится.

***

      Стоило Минки коснуться руки Гермионы — как вся компания, держащаяся за руки, миновала пространство, оказавшись посреди семейного поместья Малфоев. На самом деле, это замок не вызывал никаких хороших воспоминаний. Лишь, пожалуй, у одной Джинни не было к нему претензий — она оказалась тут в первый раз и с интересом осматривала все вокруг.       Гарри испытывал очень двоякие чувства: с одной стороны, это место, где жил и правил Темный Лорд, страдал Добби и где убивали. С другой стороны, ненависть к семье Малфоев успела сойти на нет. Благодарность к Нарциссе пересиливала, взгляд на мотивацию поступков Драко изменился, а сам Гарри вырос. И, не питая любви и каких-то светлых чувств к этому месту, он мог находиться здесь почти спокойно, помня о том, зачем они здесь.       Гермиона же, вступив сюда впервые после Победы, не могла сдержать дрожь. Даже шрам на руке, оставленный Беллатрисой, начал зудеть, напоминая о себе. Дыхание перехватывало, а ноги не слушались. Но у Гермионы была цель — и ей пришлось пересиливать себя. Потому что она понимала — ее присутствие при обыске поместья было необходимо. И она, держа себя в руках, гордо и смело, как подобало истинной гриффиндорке, взглянула в глаза своему страху. И не поддалась ему, так увлекшись работой. И, сейчас вновь находясь здесь, ассоциации прошлого притупились. Она спокойно смотрела на каменный пол, не вспоминая о том, как ее собственное измученное тело лежало на нем. Она спокойно обводила взглядом вокруг, не пытаясь найти ту самую комнату, где все происходило. Тем более, Малфой как-то обмолвился, что этой комнаты больше нет в замке, как и подвала для пленников. Так что Гермионе было явно спокойнее, чем Рональду.       Он, хоть и уже обдумав свои обвинения, понимал, насколько маловероятными они были, но все же находиться здесь ему было, мягко говоря, неприятно. То есть, он планировал провести этот вечер по-другому, точно не в змеином гнезде, но вынужден был подниматься наверх по главной лестнице, следуя за Минки, которая уже не плакала, но все еще причитала. Среди ее многочисленных обвинений себя, ребята уловили мысль, что сразу доставить их в комнату Малфоя-младшего нельзя. Нарцисса позаботилась о безопасности сына, окружив его спальню защитными заклинаниями, которые были более могущественными, нежели просто антиаппарационные заклятия, и вряд ли пустили бы четверых взрослых волшебников, даже сопровождаемых домовым эльфом. Минки упоминала, что сама она беспрепятственно посещала комнату, но она чувствовала вокруг достаточно сильную магию, чтобы рискнуть и перенести волшебников напрямую — существовала вероятность, что магия их не пустит, причинив вред за несанкционированное вторжение. Поэтому решено было действовать более здраво — появиться в холле, а потом, своими ногами, пройтись до места события. Чем они и решили воспользоваться.       Их шаги гулким эхом отдавались от стен замка. И Гермионе оставалось лишь догадываться, как одиноко было Малфою тут все это время — без матери, в компании лишь своего домового эльфа, в окружении этих огромных, просто невероятно высоких стен, множества дверей, ведущих в совершенно разные комнаты, и лестниц, которые, хоть и не меняли направление, в отличие от Хогвартса, но были не менее внушительными и помпезными.       Гермиона не жалела Малфоя. Ее жалости он точно не хотел бы. И она лишь ускорила шаг, пытаясь минуть очередной лестничный пролет как можно быстрее. Как будто от ее скорости что-то зависело.       Заветная дверь показалась вдалеке. Даже без слов Минки, Гермиона ее сразу же узнала. Потому что была там раньше. Во время обыска именно эта комната доставила наибольшее количество хлопот. Авроры не могли туда войти. Все это едва ли не закончилось совой к начальнику аврората за вызовом ликвидаторов заклятий, но ограничились тем, что эту комнату осматривала сама Гермиона. А авроры, столпившись у двери, следили за каждым движением ее волшебной палочки, не отрывая взгляд. Сам Малфой предпочел остаться в гостиной и, сидя на кожаном диване, терпеливо ждал, когда осмотрят его дом, заглянув в каждый угол. Нарцисса была еще жива, и в тот день она была в замке, успокаивала сына и с плохо скрываемым удивлением наблюдала за тем, как Гермиона беспрепятственно оказалась в комнате ее сына.       — Вот тут был хозяин, — открыв дверь щелчком пальцев, ответила эльфийка и засеменила вглубь комнаты.       Гермиона пошла следом за ней, озираясь по сторонам, но, не видя ничего подозрительного, перевела взгляд туда, куда направилась эльфийка — к большой луже прозрачной желто-охряной жидкости и опрокинутой бутылке, содержащей ту же самую жидкость.       — Э-э-э. Гермиона, — окликнула ее Джинни, все еще стоящая в дверях. — Мы не можем зайти.       Гермиона повернулась и увидела почти забавную картину: мальчики, по очереди подходившие к двери и едва достигавшие дверного проема, точно рикошетом отлетали назад. Но попыток они не оставляли: пока Рон летел, Гарри накладывал различные заклинания: от простой Алохоморы до заклятий, используемых аврорами для открытия дверей. Когда пытался пройти Гарри — палочку доставал Рон и колдовал с не меньшим азартом. Джинни, как самый разумный человек, уже поняла, что это бессмысленно — эта комната не так проста, чтобы ее защиту разрушить какими-то заклинаниями. Там была другая магия. Джинни ее чувствовала. Она была как оболочка, окружавшая комнату со всех сторон и, если Джинни сильно зажмуривала глаза, она даже могла увидеть ее: ярко-красную и словно дышащую. Опасности она не представляла, она, наоборот, лучилась… добром? Джинни точно не понимала и решила это не уточнять.       — Она защищена, — объяснила Джинни, — я чувствую это… Но… Не могу объяснить.       Ребята знали, что Джинни достаточна сильна в волшебстве. Даже Слизнорт это понимал, пригласив ее в клуб Слизней за летучемышиный сглаз. А со временем талант Джинни увеличивался и, Гермиона могла бы поспорить, из нее вышла бы сильнейшая ведьма, если бы она развивала свои магические способности, а не летала на метле. Но это был выбор Джинни — и никто не смел с ним спорить.       Гермиона не удивилась данному факту — она уже догадывалась об этом, хотя сама никакого сопротивления не почувствовала, заходя сюда. Это было странно, потому что слабой ведьмой Гермиона никогда не была.       Гарри, все еще не смирившийся с тем, что им придется стоять в дверях, спросил, глядя на эльфийку своими ярко-изумрудными глазами:       — Чем защищена комната, Минки? Ты же знаешь. Нам нужно сюда попасть, чтобы…эээ… помочь твоему хозяину.       Уши Минки загорелись так, будто Гарри не задал ей вопрос, а кинул в ее «Инсендио».       Эльфийка замялась.       — Ну же, Минки, скажи нам. Мы не причиним ему вреда, обещаю, — поддержал друга Рон. И совсем не врал. Рон умел помогать, даже врагам. И прощать он тоже умел, хоть ему удавалось это сложнее, чем остальным.       — Она защищена, — слова Минки давались с трудом, но она, взглянув на блестящую жидкость на полу, точно убеждаясь в том, что Малфою — хозяину — действительно нужна помощь, и это дало ей сил говорить, не смотря на заливающую лицо краску. — Хозяйка Нарцисса защитила ее… — эльфийка вновь замялась, опустив голову и почти прошептала, — заклятием любви.       Джинни опешила. Гарри с Роном переглянулись, не понимая, почему глаза Джинни так нехорошо расширялись в удивлении и почему Гермиона оглядывается по сторонам, будто ища объяснение, что она вообще тут делает.       — Сюда может войти только тот, кто любит хозяина, — еще тише прошептала эльфийка. Так тихо, что ее услышала только Гермиона.       — Мы знаем. Минки, спасибо, — перебила ее Гермиона.       Она и вправду знала, что это значит. Судя по виду Джинни, та тоже поняла. А мальчики — нет. Именно поэтому они ждали объяснения, но нет. Нет. Сейчас они его не получат. Уж не от Гермионы точно. Потому что она сама себе не может это объяснить. У Джинни хватит такта смолчать — Гермиона была уверена в этом.       Она им все расскажет. Ну, конечно, когда сама в этом разберется.       Потому что в чарах комнаты точно была ошибка.       Она не любила Малфоя.       Она не могла любить Малфоя.       Это было сумасшествием. Гермиона знала свои чувства, она знала себя. И знала его. И она его не любила. Нет, ни капельки. Может, он ей пару раз и нравился. Может, чуть больше, чем просто нравился. Но любовь… Любовь была серьезным словом и серьезным обвинением. И ничего подобного с Гермионой не было. Уж точно не было. Она любила свою семью. Своих родителей. Она любила всех Уизли. Она любила Гарри. Она любила Невилла и Полумну. Она любила своего кота, Живоглота. Она любила свою работу. Видите, никого, похожего на Драко Малфоя, тут нет. И Гермиона это видела. И даже не сомневалась, что комната ошибалась. Никакой любви и близко не было.       Лишь горящие от стыда уши эльфийки выдавали то, что она не врет. Ей было неловко признаваться в том, что она знала то, что волшебникам знать было не всегда положено. Потому что такая магия не имеет срока годности и во времени тоже не ориентируется. Она знает то, что сами люди еще не знают, и показывать такую магию — это все равно что препарировать прошлое, настоящее и будущее. И эльфийка сожалела, что она открыла этот секрет. Если бы не ситуация — она бы никогда этого не сделала. Не посмела бы сделать. Но серьезные события требуют серьезных решений — и ей пришлось. Да простит ее хозяин Драко и будущая хозяйка Гермиона.       «Обсудим это позже» — одними глазами сказала она Джинни. И Джинни ее поняла, кивнув и спрятав это удивленно-шокированное выражение лица, она повернулась к мальчикам и выдала наиболее безопасное объяснение.       — В комнату не может зайти тот, кто мог бы причинить вред Драко, — объяснила Джинни и возблагодарила Мерлина за то, что ее муж воспитывался среди магглов и не знал ничего о таком уровне волшебства. А ее брат, хоть и воспитывался в семье чистокровных волшебников, но такими материями не интересовался. И в этой ситуации оно точно было к лучшему — им только истерики Рональда не хватало.       — Но мы не собираемся причинять ему вред, — отрезал Гарри.       — Да, но комната… Она судит чисто теоретически, — быстро нашла ответ Джинни.       И Гермиона была ей благодарна, потому что Гарри, задумавшись, кивнул. Наверное, вспомнил «Сектумсемпру» и свое дикое желание навредить Малфою. Видимо, чисто теоретически Гарри мог это сделать. Рон, насупившись, в этом не сомневался. К Малфою его кулаки давно чесались и он, смирившись, встал в дверном проеме и смотрел на Гермиону.       Гермиона успела взять себя в руки и пообещала себе подумать об этом завтра. В самом деле — в любых правилах есть исключения и они только подтверждают правила. Так что и в этом могло быть исключение. А сейчас надо было понять, что стряслось с этим невыносимым Малфоем, который, даже будучи неизвестно где, добавлял проблем.       Гермиона присела на корточки и под пристальным взглядом Минки достала из расширенной сумочки маленькую колбу с завинчивающейся крышкой. Потом, проведя палочкой в нескольких сантиметрах от жидкости, собрала пару капель напитка и отправила его в колбу. После чего закрыла пробку и спрятала в недра сумки.       — Следует изучить, — объяснила она не то ребятам, которые не сомневались в ее действиях, не то самой себе.       — Минки, ты уверена, что никто не заходил сюда? Не трансгрессировал? Ты уверена, что не было посторонних? — спросила она.       — Уверена, мисс, — ответила эльфийка. — Домовики всегда чувствуют волшебников, которые появляются в их доме.       Гермиона мысленно сделала себе пометку в голове: об этих способностях домовиков никто не писал, и продолжила осмотр. Она подняла палочку, накладывая заклинание обнаружения использованной вокруг магии. Но было чисто. Не считая бытовых заклинаний, использованных более трех недель назад, когда у Малфоя появились силы почистить захламленный стол. В остальном было чисто.       — Палочка. Где его палочка, Минки? — спросила Гермиона.       Минки пожала плечами:       — Ее не было, мисс.       — Ну, раз Малфой с палочкой, то я вообще не вижу смысла в том, что мы тут находимся, — ответил Рон, возвращаясь к двери после того, как обошел весь коридор в тщетной попытки нахождения улик. Так учили в Аврорате — осматривать место происшествия полностью, и лучше — с захватом прилежащей территории. Гарри тоже так учили, и поэтому он уже орудовал на этаже выше — требовалось осмотреть весь замок.       — Он мог отправится куда угодно. В другую страну, например, — продолжал Рон.       — Я его не слышу. Домовые эльфы всегда слышат своих хозяев и знают, где они. Потому что хозяину в любой момент может понадобится Минки, — ответила эльфийка, смотря на Рональда как на самое неразумное существо, что ей посчастливилось повстречать, — а я не знаю где он.       И тут эльфийка снова заплакала.       И Гермиона не могла ее даже винить — Рона едва ли можно было назвать деликатным человеком, а эльфы были слишком ранимыми существами, чтобы напрямую высказывать им сомнение.       Гермиона верила Минки. Потому что едва ли ложная тревога или несуществующий повод мог заставить домового настолько волноваться.       Да и Гермиона сама видела — дело было нечисто. Потому что люди, даже волшебники, не исчезают просто так. Пусть даже с волшебными палочками. Тем более, из собственного дома. Тем более, становясь недоступными для собственных эльфов. Тем более, люди, которые Драко Малфой, на которого имеется зуб у значительной части магического сообщества. Тут можно было думать всякое, но один вариант отметался полностью — сам себе он вреда не причинил. А, значит, совести Гермионы стало немного легче. Но действовать все равно было надо.       — Вызывай авроров, Рон, — заключила Гермиона, — одним нам не справиться.       Рон, не считая нужным спорить, потому что то, что Гермиона всегда права, он давно научился воспринимать априори и не видел смысла с ней не соглашаться.       Тем более, он сам много раз видел, как исчезали волшебники. Но на месте всегда были следы: темной ли магии, светлой, следы трансгрессии или портала. Да чего угодно, в общем-то. Но тут Малфой словно испарился. Потому что зацепок не было ни у Джинни, которая третий раз накладывала заклятие поиска, ни у Рона, который осмотрел все комнаты этажа, но не нашел ничего хоть каплю подозрительного, ни у Гермионы, которая, хоть и взяла алкоголь на анализ, который, она, несомненно, проведет, итак знала, что там чисто. Огневиски был обычным, и едва ли оно стало причиной того, что Малфой будто рассеялся в воздухе.       Рон прикоснулся палочкой к служебному браслету, который был на руках у каждого аврора, вне зависимости от того, на смене ли он, это было удобно для таких случаев как этот: такие браслеты начинали гореть на руках у дежурной группы, и они могли без ошибок и за секунду очутиться рядом с вызывающим их коллегой.       Что и случилось — группа прибывших авроров была немногочисленна: мирная ситуация в стране позволила сократить количество членов одной бригады, не то что после войны, когда одновременно дежурили более пятидесяти человек в одной Англии, сейчас их число едва ли достигало пятнадцати. Дом они осмотрели быстро, но так же не нашли ничего отдаленно похожего. Гермиона на это и не рассчитывала: не надеяться на Министерство они привыкли с детства, она и сейчас не надеялась, хоть и была его частью.       Авроры нужны были для другого. Официальный розыск могли объявлять лишь они и, осмотрев поместье и поверив не столько показаниям бедной, запуганной таким количеством народа, эльфийке, сколько заявлению героев войны, на следующий день магический Лондон, «Ежедневный пророк», «Придира» и даже «Ведьмин досуг» пестрили объявлениями о пропаже Драко Люциуса Малфоя, бывшего Пожирателя Смерти, а ныне реабилитированного двадцатилетнего волшебника.       Той ночью Гермиона не спала. Она сидела в лаборатории дополнительного уровня министерства и исследовала жидкость вдоль и поперек. Так, точно это пойло было единственной нитью, которая могла бы привести ее к Драко. Но спустя четыре часа работы, тысячи реактивов и даже пары книг Гермиона убедилась: эта ниточка оборвалась. Огневиски был чистым, как слеза ребенка. В нем не было ничего, абсолютно ничего, что могло бы хоть как-то способствовать пропаже человека. За проделанную работу даже Северус Снейп не смог бы найти причин не поставить ей «Превосходно», а сама себе Гермиона ставила исключительно «Отвратительно».       Потому что надо было отозваться на крик Минки раньше. Нужно было сделать хоть что-то. Отправить ему хотя бы сову, в конце концов. Встретиться с его друзьями и попросить их приглядывать за Драко — если уж Минки посчитала верным заявиться именно к ней, а не к ним: ни к Пэнси Паркинсон, ни к Блейзу Забини, ни к Теодору Нотту, а к ней, именно к ней, она должна была… должна была попытаться. И пусть бы ничего не вышло. Пусть бы Пэнси отправила ее куда подальше, Блейз бы всласть посмеялся над глупой Грейнджер, а Тео посмотрел своим взглядом свысока и даже не дослушал бы ее — это все равно надо было сделать.       Потому что тогда она не чувствовала бы себя настолько отвратительно и беспомощно. Точно теперь — вот теперь — от нее ничего не зависит.       Гермиона опустила руки на стол и на секунду прикрыла глаза. В голове стучало от усталости. И беспокойный сон принял ее в свои объятия. Ей снилось, что она бежит за Драко, пытаясь его догнать, а он исчезает в тумане, растворяется там как призрак, а Гермиона все бежит и бежит, пока не начинает чувствовать, что ее догоняют. Что Малфой почему-то оказывается не спереди, а сзади, и это не она не может догнать его, а он ее. И, когда она это понимает, Малфой оказывается рядом, снова так непозволительно рядом. И они танцуют. Танцуют в этом сером тумане. Круг замыкается.       Гермиона Грейнджер открыла глаза.