Особая магия

Лето, 2000 год.       «Так, расслабься» — снова повторила себе Гермиона. Но на ладан дышащая и грозящая перевернуться лодка этому не способствовала. Ее сопровождающий был хмур и неразговорчив, при встрече он пробурчал, что грядет буря, и на этом их общение закончилось.       Буря и правда была недалека: волны становились все больше, казалось, что лодка с двумя пассажирами только и ждет момента, чтобы перевернуться.       Наверное, сделать лодочником сквиба было правильным решением. После того, как дементоры были уволены со службы Министерства, Азкабан охранялся лишь холодными волнами, каменными стенами и аврорами. Конечно, были наложены антиаппарационные чары, у заключенных не было палочек, но беспалочковую магию никто не отменял. И это требовало охраны. Постоянная бдительность — как говорил Грозный глаз. Поэтому охранники-авроры были особым подразделением Министерства, они должны были нести свою службу и днем и ночью, их воспоминания проверялись после каждой смены, а Сыворотка правды использовалась чаще положенного. Кингсли делал все, чтобы побег из Азкабана был невозможен. Без дементоров отсутствовал такой важный механизм излома врагов как сенсорная депривация. Отсутствие радости. Абсолютная чернота. Дементоры питались радостью, и через несколько недель, в лучшем случае месяцев, нахождения там радости не оставалось.       Азкабан стоял отдаленно, и путешествие к нему было не лучшим моментом в жизни. И Гермиона бы туда и не отправилась, если бы не одно большое «но».       Малфой пропал.       Не оставив следов и зацепок, не имея подозреваемых, аврорат сдавался. Едва ли Гермиона Грейнджер рассчитывала, что авроры будут заниматься исключительно этим делом. Являясь сама работником Министерства, Гермиона понимала, что дел там хватает. Но пропажа Малфоя была странной. А уж знание о том, что недавно его мать убили при до сих пор не выясненных обстоятельствах — лишь побуждало к тому, что здесь замешано что-то злое. Злее, чем были Малфои. Опаснее, чем могло показаться на первый взгляд.       Этим Гермиона оправдывала свое намерение взять расследование в свои руки. И в первую очередь полагалось допросить тех, кто так или иначе был прямо или косвенно связан с Малфоем. Быть может, всплывет мотив, причина и следствие.       Первым на очереди Гермионы был его отец — Люциус Малфой.       Гермиона понимала, что эта встреча будет не из приятных.       Дул холодный ветер, и, несмотря на то, что на календаре было лето, Гермиона плотнее запахнула свое пальто и продолжила буравить взглядом волны, умоляя их подождать. Просто дать ей время — разве много она просит?       Следовало собраться. Нужно было взять себя в руки и попытаться откинуть все лишнее из головы. Надо представить, что разговор с Люциусом Малфоем — это лишь часть ее работы. Часть того, что может помочь найти Драко.       После его пропажи прошло пять дней. Пять бессонных ночей, пять суток подозрений Рональда, пять дней вопросительных взглядов Джинни. Гермиона даже соглашалась, что ее поведение было странно. Одно дело, если бы пропал, например, Гарри. Тогда бы было неудивительно, почему это Гермиона Грейнджер почти поселилась в аврорате, оставив работу своего отдела на попечение заместителя, а секретарше наказала отменять все свои встречи и переговоры. Было бы понятно, почему Гермиона перестала обедать и почему она не находила себе места. Было бы понятно, потому что Гарри ее друг, почти брат, и он точно стоил бы всех усилий.       Но Драко Малфой был никем. Почти никем.       Но почему-то она плыла посреди бушующего моря и собиралась встретиться с Люциусом Малфоем, отношения с которым были не теплее ледяных волн. И Гермиона Грейнджер точно понимала, что встретилась бы с кем угодно, если бы это гипотетически могло помочь. Потому что Драко Малфой того стоил.

***

      — У вас пятнадцать минут, — оповестил охранник, удаляясь и прикрывая за собой железную дверь.       — Мисс Грейнджер? Заметив ее за столиком для посетителей, Люциус Малфой вопросительно поднял бровь. Видимо, ему не сообщили, с кем именно предстоит ему встретиться, и он ожидал увидеть своего сына, который никогда его не навещал. Но вероятность того, что это был он, была точно больше, чем увидеть здесь знакомую грязнокровку.       — Здравствуйте, мистер Малфой, — чопорно ответила Гермиона и указала на место напротив себя.       Мысленно Гермиона даже себя похвалила: держится она отлично.       — Чем я обязан вашему визиту? — осведомился мистер Малфой.       Было непривычно видеть его таким: длинные волосы пожухли и стали напоминать солому, вместо привычно баснословно дорогой мантии на нем была форма заключенного: черная в серую полоску рубашка и такие же брюки, цена которых едва превышала кнат.       Но выдавало его не это. Выдавало другое. Его лицо испещрили морщины, щеки впали, и теперь нос казался чересчур острым, губы кривила привычная гримаса отвращения, но она больше ничего не вызывала, кроме жалости. Люциус Малфой был жалок, и не дементоры были тому виной.       Возможно, его собственная чернота справлялась не хуже, и состояние Люциуса было неважным.       — Я к вам с плохими новостями, — ответила Гермиона.       «Просто с ужасными» — добавила она про себя.       — Было бы странно, если бы вы пришли ко мне похвастаться своими успехами, — вымученно ухмыльнулся Малфой. Казалось, что даже претензия на юмор ему причиняет боль.       — Ваш сын, Драко, пропал, — ответила Гермиона, уставившись глазами на свои пальцы, сцепленные в замок.       — Что? — Люциус же смотрел впритык на нее, но пока что видел только ее макушку.       — Драко пропал, — повторила Гермиона и наконец-то вновь посмотрела на него.       Люциус от ее слов осунулся еще больше. Глаза лихорадочно бегали по лицу Гермионы, точно ждали, когда она рассмеется, сказав, что она пошутила. Но шуткой это не являлось.       — Его эльф, Минки, упоминала, что после смерти Нарциссы он от всего закрылся. И немного меньше недели он пропал из Мэнора. Поместье тщательно обыскали, но никаких следов.       — Мисс Грейнджер, — после затянувшейся паузы ответил Люциус, — вы же помните, что Драко — волшебник? Не кажется ли вам, что пропажа в волшебном мире — это нонсенс. Ведь есть же заклятие Поиска, есть аврорат, есть множество способов найти человека…       — Мы искали. Ищем, — тут же исправилась она, — но пока ничего.       — Так зачем вы пришли ко мне? — осведомился Люциус.       После осмысления новости он все же взял себя в руки и успел натянуть одну из надменных масок, багаж которых он прихватил и в Азкабан.       — Вдруг у вас есть информация. Быть может, Драко что-то упоминал? У него были враги? — заранее подготовленные вопросы выпали из головы, и пришлось придумывать новые на ходу.       — Враги? — Люциус вновь усмехнулся. — Если вы не заметили, враги моей семьи — весь победивший мир.       — Вы ошибаетесь, — ответила Гермиона.       — В самом деле? — тут же нашелся с ответом Люциус. — Именно поэтому о моем сыне печетесь именно вы? Что-то я не припомню, чтобы о Нарциссе меня спрашивали хотя бы раз. Хотя бы кто-то.       Гермиона открыла рот, но тут же его закрыла, не найдя разумного ответа.       Люциус понял все, кажется, без слов.       — Вы меня даже не удивили. Я всегда знал, что в Драко есть это непокорство Блэков и излишнее внимание к… скажем так, нечистокровным личностям. Он был слишком мягким, и я пытался его закалить. Но ваше присутствие здесь говорит о том, что я потерпел неудачу.       Люциус облокотился на спинку стула и изучал глазами Гермиону. Точно стоит ей хоть попробовать ему соврать — и он это поймет. Учует.       — Так вы что-то знаете? — самым безопасным было вернуться к тому, зачем она пришла.       Люциус Малфой умел задавать вопросы и ставить в неловкое положение. Зря ей показалось, что его сломил Азкабан. Малфоев ничего не сломит.       — К сожалению, мисс Грейнджер, мой сын не связывался со мной со времен суда, — ответил старший Малфой. — Теперь я знаю лишь то, что моя жена мертва, а мой единственный сын пропал.       И было заметно, как нелегко дались ему эти слова. Он точно признал свое поражение, свою боль. Его жена была убита, а виновные были не наказаны и даже не пойманы. Его сын ничего не хотел о нем знать — это ли не худшее наказание? Это ли не хуже дементоров питалось эмоциями Люциуса? А теперь еще сын пропал, и, если магией волшебников было его не найти, надежды на хороший исход было мало.       После смерти жены Люциус Малфой уже ни на что не надеялся. Казалось, Мерлин его наказывает, и он даже знает, за что. И знает, что заслуживает. И терпит. И это наказание выдало ему не Министерство, не Волан-де-Морт, а он сам. Он написал себе приговор своей рукой и честно его приводит в исполнение.       Только появление Грейнджер на пару мгновений подорвало его самообладание. Сыграла неожиданность, но Люциус Малфой вовремя взял себя в руки.       От Люциуса Малфоя веяло холодом. Он весь пропитался соленым воздухом, оброс льдами и оказался заперт камнем. Люциус Малфой не хотел думать, что его сын вполне себе может быть мертв и никогда не найтись. Люциус Малфой давно не думал, что на свободе ему хоть кто-то будет рад.       И эта девчонка, которая из девчонки когда-то успела стать молодой женщиной, сидящая напротив него, но уже получившая те ответы, которыми он сам располагал, собиралась уйти. Ее кровь, ясное дело, не стала чище. А взгляды Люциуса Малфоя не стали толерантными. Но в тот самый миг он думал лишь о том, что если Драко сумеют найти, то лучше у него, Люциуса Малфоя, чистокровного в пятидесяти поколениях, будет мягкий сын, чем не будет его вообще.

***

      Разговор с Люциусом Малфоем не дал ничего. Но это был не повод опускать руки! Да и что могло бы стать значительным поводом? Если бы нашли его мертвым, то, возможно, это заставило бы Гермиону остановиться.       Нет. Думать о вероятности такого исхода событий было нельзя. Это выбивало всю почву из-под ног и нарушало и так с трудом устанавливаемое равновесие.       Гермионе хватало нападок одного Рональда, который, хоть и пытался смириться с ее навязчивым желанием достать Малфоя хоть из-под земли, но не упускал шанса высказать свое негодование сему факту. Гарри лишь сочувствующе смотрел на Гермиону, но вопросов лишних не задавал — они всегда понимали друг друга гораздо лучше, чем казалось. Джинни не прекращала свои попытки во всем разобраться, но, когда Гермиона все же решила ей сказать, что она сама едва ли что понимает, Джинни убавила свой пыл. Теперь они сочувствующе смотрели вместе с Гарри, а Гермиона ощущала себя зверьком в клетке. Хомяком, если угодно, который крутит колесо, а все на него пялятся.       Но если уж Гермиона и была хомяком, то хомяком самым упрямым и работящим. Она всегда доводила дело до конца, и кто такой Малфой, чтобы ей помешать?       Он всего-то пару раз обращал на нее внимание, несколько раз касался ее ладони, один раз она вела его, один раз он, один раз держал за талию, и много, очень много раз они раздражали друг друга.       Стоило признаться, что безразличия между ними никогда не было.       И на сегодня это было всем, в чем могла себе признаться Гермиона.

***

      — Моника! — выглянув в свою собственную приемную позвала свою собственную секретаршу Гермиона.       Миниатюрная шатенка с круглыми очками и в одежде из бабушкиного шкафа оторвала голову от кипы бумаг и, подняв голову, слушала распоряжения. Моника была не обычной внешности, но ума и ответственности ей было не занимать, и именно поэтому Гермиона выбрала ее к себе на работу. Такие девушки на дороге не валяются, и Гермиона искренне очень хотела, чтобы Монике повезло в дальнейшем, ведь место секретарши было явно ей маловато.       — Найди, пожалуйста, адрес Пэнси Паркинсон, мне она срочно нужна, — отдала распоряжение Гермиона и, еще до того как закрыла дверь и удалилась в свой кабинет, услышала ответ:       — Пэнси Паркинсон? Владелица «Красотки»?       Гермиона подумала, что ослышалась, но секретарша продолжала тараторить:       — Адрес… Косая аллея, дом восемнадцать, корпус Б, вход со стороны «Твилфитт и Таттинг», — ответила Моника.       Гермиона не очень следила за жизнью Пэнси после школы, но то, что та обосновалась в Косом переулке и вела бизнес, ее удивило. И почему она раньше этого не замечала?       — Это что, салон красоты? — все еще сомневаясь, спросила Гермиона.       — Да, — кивнула Моника, — я все собираюсь сходить туда. Мой парень, он работает в «Твилфитт и Таттинг», говорит, что я и так красивая, но, когда я захожу к нему на работу, этот салон так и привлекает.       Гермиона даже не знала, что ее удивило больше: факт того, что у Моники есть парень, после рассказа о котором ее щеки напоминали спелые помидоры, который работает в Модном доме, или то, что Пэнси Паркинсон работает в сфере услуг и, видимо, у нее это недурно получается, раз ее салон делит здание с элитной компанией и привлекает клиентов.       — Спасибо, Моника, — ответила Гермиона. — Если я понадоблюсь, то я…       — Знаю-знаю, — махнула рукой секретарша, привыкшая к отсутствию руководителя, но не огорчающаяся по этому факту, и снова уткнулась в документы.

***

      Встретиться с Пэнси Гермиона решила сегодня же.       Салон красоты в самом деле был внушительным, и понятно, почему Гермиона обходила его стороной: фасад был прикрыт зданием «Твилфитт и Таттинг», а покупать такую дорогую одежду Гермиона не привыкла, и, избегая необоснованно дорогие места, она попросту не замечала это место.       А посмотреть было на что.       Стена, отделенная от бутика, была полностью стеклянной и походила на витрину, в верхней части которой были колдографии последних клиенток: снимки «до» и «после» двигались, улыбались и подмигивали, и разница была значительная. Гермиона верила, что некрасивых женщин не бывает, но то, что творили в салоне, вызывало восторг. Достоинства подчеркивались, а недостатки скрывались: и это относилось как к лицу, так и к фигуре. Умело наложенные косметические чары и правильно подобранная одежда творили чудеса. И понятно, зачем Пэнси был нужен такой сосед: это упрощало дело, и выгодно было обеим сторонам.       Ниже на витрине был перечень услуг, оказываемых фирмой. Он включал в себя все процедуры, что знала Гермиона, и даже парочку тех, о которых она не слышала. Наверное, в «Красотке» делали все, стоило лишь платить. Цена вопроса была немаленькая — это не поддавалось сомнению. Но вновь переведя взгляд на счастливые улыбающиеся лица обновленных женщин, Гермиона понимала: это стоило каждого потраченного галеона.       Стоило признать, что Пэнси занималась делом, приносящим пользу.       Гермиона вошла внутрь лавки, и колокольчик оповестил о ее присутствии. Тотчас рядом возникла ведьма: с нереально яркими и переливающимися волосами, цвет которых менялся чаще, чем Гермиона могла его назвать даже мысленно. Метаморф (а это, без сомнения, была она), едва завидев Гермиону, начала интересоваться, чем она может помочь, но, услышав от Гермионы, что ей нужно видеть ее директора, девушка смутилась и уже не таким радостным голосом поинтересовалась, есть ли у Гермионы нарекания к их работе. Видимо, Пэнси держала коллектив в строгости, и клиент был всегда прав, именно поэтому просьба встречи с директором заставила волосы метафорфини перестать менять цвет и потухли.       — Нет-нет, — поспешила успокоить девушку Гермиона, — все прекрасно… Я просто, — на секунду задумавшись, она добавила, — школьная знакомая.       Метаморфиня просияла и, снова светясь как дискотечный шар, подбежала к стойке администратора. Достав что-то ярко-розового цвета со стола, проговорила:       — Мисс Паркинсон, к вам пришла школьная подруга.       «С подругой она переборщила», — подумала Гермиона, но исправлять было поздно: клочок розового цвета улетел, растворившись в воздухе, а откуда-то сверху послышался почти не изменившийся голос:       — Пусть проходит.

***

      — Грейнджер? Не ожидала тебя здесь увидеть. Или ты все же решила, наконец-то, заняться собой?       — И тебе привет, Пэнси, — ответила Гермиона.       Кабинет хозяйки салона красоты выглядел соответствующим ее статусу. Матовые зеленые обои оттеняли стеклянный стол и окружающие его бархатные кресла. На стенах висели зеркала — много зеркал, освещение давали свечи в подсвечниках, а на столе красовалось одно единственное фото. Это так разительно отличалось от ее собственного кабинета, где на столе не было ни грамма свободного места. Не зря Фред и Джордж называли их с Перси книжными червями. Они ими и были. Другое дело — рабочее место Паркинсон напоминало скорее комнату отдыха. Или помпезный танцевальный зал.       Пэнси смотрелась здесь органично. Со времен школы ее волосы стали длиннее, но цвет их остался неизменным: аспидно-черным; на Пэнси была идеально сидящая кожаная черная юбка с высокой посадкой, что подчеркивало тонкую талию, и серебристая блузка с глубоким декольте. Сверху была накинута мантия, почти прозрачная, сотканная как будто из невесомых золотых нитей. Глядя на нее, Гермионе стало даже немного неловко в своей чопорной министерской одежде.       — Присаживайся, — предложила Пэнси, указав на одно из кресел. Сама она опустилась в кресло напротив и, медленно попивая свежезаваренный чай, терпеливо ждала, пока Гермиона сядет и поведает о том, что ее привело к ней.       — Пэнси, как давно ты видела Малфоя? — спросила Гермиона.       Ее взгляд упал на одинокое фото, стоящее на столе. Там была изображена сама Пэнси, заливисто хохочущая над чем-то, а рядом с ней стоял мужчина, выше нее на две головы, красиво сложенный, накаченный, толстым его не поворачивался язык назвать. Он носил очки и обнимал Пэнси.       — Малфоя? — Пэнси задумалась. — Последний раз — на суде. Мы его вместе защищали, ты что, забыла?       Нет, Гермиона помнила Пэнси на том заседании. Она действительно свидетельствовала в пользу Малфоя. Но Гермионе казалось, что они должны были общаться и после этого: столько времени уже прошло.       — И все? — уточнила Гермиона.       — И все. Работа, знаешь ли, требует времени, — подтвердила Пэнси.       Чай у нее в кружке уже закончился и она, взмахнув палочку, применила очищающее заклинание и вернула кружку на место: в ящик стола.       — И больше вы не общались? — еще раз уточнила Гермиона.       Потому что в это не верилось. Одно дело Люциус, который сидел в тюрьме и был ограничен в связях. Но другое дело — его друзья. Неужели им всем было плевать на Малфоя все это время?       — Нет, мы… — ответила Пэнси, — ограничивали общение, так сказать. А что случилось?       — Он пропал, — ответила Гермиона и вновь рассказала то, что рассказывала уже тысячу раз: домовик, авроры, никаких следов.       Пэнси внимательно слушала, а потом, вздохнув, ответила:       — У меня никаких идей, Грейнджер. Никаких идей.       Тут дверь открылась и на пороге возник тот самый парень с фотокарточки: он казался еще выше, чем там, его волосы лежали уже по другому: боковой пробор ему очень шел, а дорогой костюм предавал лоска.       — Винсент, я сейчас, — ответила Пэнси. — Тут, видишь, гости. Малфой пропал.       Винсент Крэбб, а это несомненно был он, мялся на пороге, не решаясь зайти, а в голове Гермионы уже развивался шторм мыслей и воспоминаний: едва ли школьный Крэбб мог превратиться в этого. Но, видимо, магия Пэнси творила с ним те же чудеса, что и с женщинами-клиентками. Гермиона точно не помнила момента, когда они начали встречаться. После инцидента третьего курса и перепалки с Пэнси после Святочного Бала на четвертом курсе, Пэнси с Гермионой по поводу Драко не пересекались. Потому что больше поводов не было. Гермиона даже не предполагала, какие их связывали отношения: слизеринские змеи держались компанией — кто же их там разберет, кто с кем встречается?       Гермиона даже никогда не видела, чтобы Пэнси с Крэббом прилюдно целовались. Гермиона видела другое: то, как с каждым месяцем вид Крэбба менялся: он занимался спортом, пару раз Гермиона видела его бег на квиддичном поле. Он поменял одежду: вместо мешковатых и самых дешевых мантий его гардероб наполнили рубашки, обязательно с запонками, его обувь перестала быть грязной и истоптанной, теперь у троих слизеринцев чистота туфель слепила глаза: Теодора Нотта, Драко Малфоя и Винсента Крэбба. А еще заметнее стало то, что лексикон Крэбба увеличился в геометрической прогрессии: к концу шестого курса он достиг определенных успехов в Заклинаниях, неплохо справлялся у Слизнорта и старался у МакГонагалл. А когда во время битвы за Хогвартс Пэнси, взяв под руку Крэбба, удалилась через тайный проход к Аберфорту, а оттуда в укрытие — не оставалось сомнений: Крэбб выбрал ее, а не сомнительную дорожку с Гойлом.       Наверное, они стоили друг друга, раз все еще оставались вместе и положительно влияли друг на друга.       — Как это пропал? — плюхнувшись на кресло неподалеку, задал ставший привычным для Гермионы вопрос.       И она повторила все с самого начала.

***

      Встреча с Пэнси не была совсем бесполезной, хотя точно не оправдала всех ожиданий.       Но зато Гермиона успела порадоваться за ее успех и отметить, что работа с людьми и устоявшиеся отношения сделали Пэнси человечнее. Крэбб, хоть был и не многословен, но уже не производил впечатление умственно отсталого подпевалы. Нет.       Пэнси оказалась прозорлива, как подобает истинной слизеринке: она создала себе сама мужчину своей мечты. А этот мужчина был так ей благодарен, что позволял им вертеть, как ей хотелось. И это было то, что нужно.       Кроме этого, Гермиона еще раз отметила: все жили своей жизнью, в которой Малфою не было места. Малфой был одинок — Гермиона вновь убедилась в этом. И от этого щемило сердце. Было неприятно осознавать это, а еще неприятнее был тот факт, что осознание пришло с опозданием. Именно тогда, когда он исчез. Растворился, как розовый клочок, используемый для сообщений в салоне красоты «Красотка».

***

      Не то чтобы Пэнси посоветовала встретиться с Тео. Она вообще ничего не советовала: после рассказа Гермионы она достала магловскую пачку сигарет и закурила.       Крэбб хмуро сидел рядом, не вмешиваясь в разговор, думая о чем-то.       Гермионе пора было уже уходить, когда Пэнси, докурив сигарету, проговорила ей:       — А я всегда о вас догадывалась. Только я, хоть убей, Грейнджер, не пойму, как ты его потеряла.       Малфой был не спичечным коробком, чтобы его терять. Он был и не зажигалкой Пэнси. Малфой был человеком. Как и она сама. А еще люди вокруг с чего-то решили, что у них был роман. Неужели те пару моментов пересечений параллельных линий были настолько очевидны?       Гермиона не знала, но той ночью спала особенно беспокойно.

***

      Поместье Ноттов не уступало Малфой Мэнору.       Это был замок: огромный замок с садами, аллеями из роз, даже с маленьким прудом.       Чтобы туда аппарировать, Гермионе пришлось заранее связаться с дворецким. Который, как ни странно, оказался человеком, а не домовиком. О чем Гермионе хватило такта спросить в лоб. Дворецкий усмехнулся в свои длинные усы и достаточно сдержанно для такого неэтичного вопроса объяснил, почему он не домовик: хозяева их не жалуют, уж очень много умеют эти маленькие проказники.       Но маленькие проказники были впереди: как только уже знакомый дворецкий открыл ей главную дверь, и девушка оказалась в холле, ее глаза застила стая карликовых пушистиков, подгоняемых маленькой девочкой, которая тут же врезалась ей в ноги.       — Ой! — заверещала она, ни капельки не смутившись, и продолжила свой путь по другой траектории. Пушистики летели впереди.       — Кассандра! Кассандра! — долетали сзади не менее громкие голоса и чей-то хохот, а потом маленькие ноги побежали наперерез девчушке.       — А ну, прекратить! Марш к себе в комнату, — строгий голос оборвал затевающуюся по поводу раздела шерстяных комков потасовку.       Старший Нотт, изрядно постаревший, величественно возвышался в своем собственном доме. Помнится, о нем ходили слухи, что он едва ли был не правой рукой Волан-де-Морта в войне и участвовал в деятельности Пожирателей смерти не меньше Люциуса Малфоя. Да и, что скрывать, сам был Пожирателем Смерти. Но выглядывающая из его бороды мишура схожести с Пожирателями ему не придавала. Он скорее был похож на дедушку, из которого внуки вили веревки, а он им потакал. Наверное, поэтому на его голове красовались две заколки и пара заплетенных косичек.       Перехватив взгляд Гермионы, мистер Нотт провел рукой по голове и тотчас обнаружил творившийся там хаос.       — Извините, — пробормотал он, пытаясь исправить то, что старшая внучка называла прической. — Дети, сами понимаете.       — Ничего страшного, — отозвалась Гермиона, улыбаясь.       — Вы мисс Грейнджер, да? Тео предупреждал, что вы к нему зайдете. Пойдемте, я вас провожу.       Старик засеменил вверх по лестнице, приговаривая о том, что его сын работает исключительно в своем кабинете, потому что пока его жена, Хлоя, готовится к выписке из Мунго с четвертым ребенком, ему, да и собственно самому Нотту старшему, нигде покоя нет от уже имеющихся сорванцов.       Наверное, Нотту повезло, что его жена была чистокровной, да и еще и когтевранкой. Их роман, начавшийся на школьной скамье, закончился замужеством и четырьмя детьми. И еще не видя этого всегда надменного и смотрящего свысока слизеринца, Гермиона знала, каким увидит его. Счастливым.

***

      Теодор Нотт сидел на стуле с высокой спинкой, больше походившим на трон. Еще раз подивившись надменности аристократов и любви к таким помпезным вещам, Гермиона произнесла:       — Теодор, спасибо, что согласился встретиться. Хотя мы и не знакомы…       — Я знаю тебя, — прервал ее Нотт. — Присаживайся: чай, кофе, сок?       — Ничего не надо, спасибо, — ответила Гермиона и присела на призывно стоящий диван.       — А я, пожалуй, выпью, — ответил Тео и, встав со стула, который и в правду оказался троном, двинулся в направлении к шкафу. Он потянулся рукой к турке, содержащей, видимо, свежесваренный кофе и подготовленной как раз к приходу гостей, но, как только его рука прикоснулась к маленькой кофейной чашечке, из той с хлопком вылетела куча блесток и осела на лице, волосах, мантии, руках, на всем Теодоре Нотте.       — Мэгги! — взревел он.       Из потайной двери, находившейся точно за стулом Тео, вылетела девочка, на вид которой было года четыре, и она выглядела настолько невинно, что едва ли можно было поверить в то, что она причастна хоть к чему-нибудь.       — Да, папочка?       Вообще, сделать потайной ход, связывающий кабинет с детской, было отличным решением. Гермиона сделала себе мысленно пометку в голове на далекое будущее. Возможно, когда-то этот вариант ей понадобится.       — Ты зачем это сделала? — пытаясь злиться, спросил блистающий Теодор Нотт.       — А что ты всегда такой серьезный, папочка? — спросил божий одуванчик в желтой юбочке, с белыми волосами и голубыми глазами, смотрящий на отца так, как дети смотрят на впервые увиденного единорога. — Ты такой красивый теперь.       — Мэгги… — Теодор, казалось, хотел что-то сказать ей, хоть что-то, что возымеет так необходимый воспитательный эффект, но вместо этого он рассмеялся, а потом, наклонившись, чмокнул дочь в макушку, — не делай так больше.       Девочка, кивнув поспешно словно уверяя, что так она больше не сделает и в ее головке полно других идей, как сделать папу менее сердитым, унеслась прочь.       Тео, точно вспомнив, что в его кабинете присутствует еще и Гермиона, наконец-то посмотрел прямо на нее.       — Так о чем ты хотела поговорить?       — Как давно ты общался с Малфоем? — даже если этот вопрос набьет оскомину, Гермиона не перестанет его задавать.       Теодор нахмурил брови.       — Так, кажется, мы не общались уже года три, — ответил он, — ну, ты знаешь, суды над нами и над нашими отцами как-то не располагали к дружеским беседам.       Гермиона помнила, что Тео уехал из школы точно после начала открытой войны, и заставить его вернуться на седьмой курс не смогли ни новые порядки, ни что-либо еще. Его Хлое ничего не угрожало — она была чистокровной, но новый режим был суров: а когтевранка и ее семья не выбирали темную сторону. Они оставались в стороне, особенно когда та забеременела. О том, что они поженились и оставались в Нотт-Хаусе, Гермиона узнала уже после, когда Министерство магии начало разбираться, чем именно они занимались там и участвовали ли в делах Темного Лорда.       Если претензий к младшему Нотту и его молодой жене было немного, то уж на старом Нотте отрывались все, кому не лень. Ему предъявляли всякое: от пыток орденовцев до изнасилования школьниц. Чтобы доказать, что ничего из перечисленного не было правдой, прошло четыре судебных заседания, но Нотты вышли сухими из воды, не уплатив даже штраф. Однако байки про злодеяния Ноттов оставались прежними: только ленивый не перемывал кости этому семейству, а когда во время семейных ужинов вспоминали фамилии Пожирателей смерти, то между Кэрроу, Долохов, Лестрейндж, Гойл всегда промелькивало Нотт.       Но те не обижались: Тео уже два года работал Невыразимцем, а его отец вел образ жизни истинного аристократа: жил в поместье, не работал и воспитывал внуков.       Таких их и застала Гермиона.       С Тео они мало общались по школе. Он был чуть более, чем отстраненным, и Гермиона на полном серьезе думала, что он ее даже не узнает.       — Малфой пропал, — произнесла Гермиона и уже ожидала услышать то, что обычно следует за этим: вопросы как, уверена ли она, что волшебники просто так не пропадают и их можно найти и тому подобное.       Но Тео не спешил это говорить. Отчаявшись выпить кофе, он присел на диван поодаль от Гермионы — исполинские размеры дивана позволяли сидеть на нем, не соприкасаясь и не мешая другому своим присутствием.       — Знаешь, я… Я примерно и думал, что так и будет, — наконец-то сказал Нотт.       Гермиона съежилась. Что он имеет ввиду?       — Прости, что? — максимально спокойно переспросила Гермиона.       — После того, что случилось с его матерью, — продолжил свою мысль Тео, — убийцу так и не нашли, верно?       Гермиона кивнула.       — Так вот, я подозревал, что он следующий, — сказал Тео и снова задумался. Гермиона не мешала. Перебить человека, не дав ему договорить нечто настолько важное, было преступным. — Я писал ему. Раза четыре, наверное. Хотел поговорить. Я же Невыразимец, и это дело было у нас. И, — Тео замялся, точно думая, стоит ли ей говорить все, что он знает, — он не ответил ни разу. Я уверен — он даже не читал мои письма. К сожалению, Малфой думал, что у него нет друзей.       Когда Тео договорил, он провел руками по волосам, как делал его отец минут пятнадцать назад. Наверное, жизнь с детьми диктует определенные привычки.       — У тебя есть идеи, кто за этим стоит? — спросила Гермиона.       Смысл в его словах был. Конечно, мысль, что убийство Нарциссы и пропажа Драко — связаны, приходила в ее голову. Но она от нее бежала, как черт от ладана. Потому что их связь означала одно: Малфой мог умереть. Потому что те, кто убили Нарциссу, уже убивали, а если они смогли вытащить Драко из собственного дома, из его комнаты, охранных заклятий в которой было больше, чем ступенек на лестнице — все это говорило об их силе. И это было страшно.       Черт подери, это было действительно страшно!       Гермиона никогда не боялась Драко Малфоя.       Но вот незадача, почти шутка судьбы, теперь она боится за него.       Тео, снова хмурясь, продолжил:       — Если бы у меня было хоть одно подозрение, кто за этим стоит — я бы об этом не молчал.       Да, наверное, в жизни Драко Малфоя в самом деле было не все так плохо. В самом деле, отец от него не отказывался. Даже Гермионе, едва ли разбирающейся в душе Люциуса Малфоя, было понятно, что ему не хватало сына. И у них было много недомолвок, да что недомолвок — откровенно разных взглядов на ключевые вещи в жизни, но тем не менее: один был отцом, другой сыном. И этого не изменить. И им стоило, Мерлин видит, стоило бы поговорить. Им не обязательно было быть одинаковыми, даже похожими необязательно, но они могли бы попробовать жить дальше. Просто жить с этим дальше. А не делать, как сделал Малфой — похоронить вместе с мертвой матерью еще живого отца.       Пэнси тоже была неподалеку. Разумеется, она строила свою жизнь. Но Гермиона помнила Пэнси в школьные годы — она была кошкой, она могла на полном серьезе выцарапать глаза за Драко, и она бы это сделала даже тогда, когда на Винсента она взглянула иначе. И сейчас Пэнси не было все равно. Гермиона видела, что она волновалась и курила, курила и волновалась. И Гермиона была уверена, когда дверь за ней закрылась, вечер Пэнси не стал радостным. Как и все последующие дни, которые еще предстоит пережить и Гермионе, и Пэнси с их общей потерей.       Теодор Нотт не остался безучастным к общему делу. Так в их расследование подключился Отдел тайн, и дело обещало пойти быстрее. Потому что доступ к тем возможностям, которые имели Невыразимцы, были недоступны Аврорам.       Уже прощаясь, Гермиона не сдержала тот вопрос, который задавать она не планировала, но который возник у нее, едва ли они обменялись приветствиями.       — Откуда ты меня знаешь и почему ты не удивился, что с подобной проблемой пришла именно я?       Тео чем-то напоминал Малфоя, но когда тот закатил глаза, сходство стало поразительным. Их что, так закатывать глаза учат в какой-то общей школе чистокровных?       — Господи, Грейнджер, я не слепой. У вас всегда были какие-то нездоровые отношения.       На такой ответ Гермионе Грейнджер осталось только кивнуть и уже самой догадываться, какую именно часть из их «нездоровых» отношений знает Теодор Нотт.       Да, вообще-то Драко Малфой не имел права считать себя одиноким. Он мог быть каким угодно: нахальным и наглым, невыносимым и самонадеянным, эгоистичным и горделивым, высокомерным и обиженным, грустным, улыбающимся, закатывающим глаза, красивым, очень красивым, обнимающим, искрящимся, обворожительным, злым, сердитым, грубым, ругающимся, задиристым, ненавидящим, смотрящим, протягивающим руку, находящим ответы, оскорбляющим, пьяным, обескураженным, потерянным, холодным, ледяным, ускользающим, растворяющимся, разбивающим сердце, бросающим, лгущим, заискивающим, завистливым, сильным, язвительным, хитрым, умным, несчастным, продуманным, очаровательным, хмурым, расстроенным, скользким, интересным, загадочным, превосходным, оступившимся, подавленным, влюбленным, победившим, проигравшим, замкнутым, разочарованным, исчезнувшим…       Он мог быть лю-бым.       Но одиноким?       Едва ли.       Пропажа одинокого человека не заставила бы гриффиндорцев и слизеринцев с разных планет встретиться и обсуждать общую проблему и совместно над ней молчать. Одинокий человек не заставлял бы сердце пускаться в кадриль, как только Гермиона в очередной раз слышала, как другие замечали то, что едва ли было заметно ей самой.       Малфой всегда был эфемерным и ускользающим. Почти недоступным, как во сне, которые теперь снились почти постоянно с его участием.       Но одиноким? Нет, одиноким он никогда не был.