Особая магия

      «Сын, сегодня у нас будут важные гости, которые хотят узнать о твоих успехах. Мы с матерью ждем тебя в восемь. Воспользуйся камином. Твой отец».       Драко Малфой вновь прочитал эти несколько строк, все еще тщетно надеясь, что глаза его обманывают. Но чернила упрямо, витиеватыми линиями, складывались в слова, хоть Драко и прочел их несколько раз. Он смял письмо задеревеневшими пальцами и бросил в огонь.       Вот оно. Этот день. Круги его личного ада начались.       Драко помнил такие записки, помнил, словно это было вчера. Малфой знал, кого отец называл «важными гостями» и какие «успехи» их интересуют. Вообще, отец врал — эти гости жили в Мэноре почти постоянно, только показательные порки устраивали периодически, в особенно счастливые для Пожирателей смерти дни. Имя гостей не нужно было даже и называть — Темный лорд никогда не нуждался в представлении.       Драко помнил, что случалось после того, как отцовы письма доходили до адресата. Драко чувствовал себя мышью, попавшей в капкан и ожидающей своей участи. В такие дни, как, видимо, сегодняшний, время бежало особенно быстро, не давая шанса отсрочить неизбежное. Как только часовая стрелка приблизилась к восьми часам, Драко был бы вынужден отправиться в Выручай-комнату, камин которой становился тем, что нужно Драко. Эта комната всегда выполняла его желания, чувствуя и понимая его чересчур хорошо. И это было плохо.       Это было плохо почти так же, как то, что этот кошмар повторялся.       Разве путешествие — это не то, что приносит удовольствие? Когда произошло, что забавная прогулочка по пяти годам учебы пошла дальше, как лестница, следующая ступень которой — шестой курс. Тот год, когда все полетело к чертям. Нет, все давно стремилось в точку невозврата, но чтобы так — настолько были сожжены все мосты и весь Драко сожжен — это шестой курс.       Бывают переломные моменты.       И Драко это признавал.       Например, тот, когда Поттер отказался пожать ему руку — стал переломным в их вражде. Тот момент, когда отец впервые возглавил набеги пожирателей на семьи магглов. Или этот момент, когда Драко стал квинтэссенцией зла в Хогвартсе. Просто, мать его, главным злодеем. Поттер, наверное, верещал от восторга, узнав, что впервые его собственные подозрения Драко в чем-то нелицеприятном полностью оправдались.       О-о-о, Поттер даже не предполагал, насколько оправдались. Он застал лишь каплю, верхушку айсберга — убийство Дамблдора, которое и то пришлось совершить Снейпу. Потому что Драко не смог. Зато он смог много чего еще. Он сам, своими руками, вот этими вот, которые Драко видит будто впервые, поднеся к глазам и рассматривая их дольше обычного, — отдал проклятое ожерелье этой девчонке из гриффиндора, предварительно наложив на нее Империус.       Грюм, точнее, тот, кто выдавал себя за него, говорил, что использовать Непростительное можно лишь захотев его использовать. И Драко хотел. Хотел, чтобы его мать не убили. Хотел, чтобы отцу не пришлось стать убийцей. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Он хотел быть живым и быть со своей семьей. Нормальные желания шестнадцатилетнего подростка, но и им не суждено было сбыться.       Раньше Драко считал, что нет той проблемы, с которой не справился бы отец. Он даже всем говорил, что его отец узнает об этом. «Это» никогда не было конкретным. Потому что наивный Драко Малфой искренне думал, что отец справится со всем. Спасет сына от любой беды. Отец может все. Драко под защитой.       И Драко ненавидел «визиты гостей» еще больше, так как отец на них представлял собой жалкое зрелище. Драко хотелось пнуть его под столом, чтобы Люциус поднял наконец голову от стола, прекратил смотреть затравленным зверем на змееподобное существо. Потому что он был Малфоем, они все были Малфоями. Так какого черта они допустили то, что мать беззвучно плакала целыми днями? Отец и сам выглядел не лучше. Он был тенью. Он больше походил на моль, чем на то, что по праву носило титул хозяина Малфой Мэнора. Отец не был хозяином, отец не мог защитить мать, и его тоже не мог. Поэтому Драко был вынужден справляться сам, не мечтая о чудесном избавлении.       И Драко, потерпев неудачу, сыпал яд в медовуху, приготовленную для Дамблдора, через Слизнорта. Конечно, план был так себе. Он зависел от слишком многих переменных. Но Драко сыграл в рулетку. Он позволил судьбе самой решить, дойдет ли отравленный напиток до адресата. При всем своем недовольстве методами и преподаванием Дамблдора, обстановкой в Хогвартсе в целом, стать убийцей он не желал.       Снейп вновь помог ему, избавив от этой участи.       Переживать все это снова… Драко был к этому не готов.       Но ему снова, в который раз, не оставили выбора.       Грязно выругавшись, Драко перевел взгляд на часы: без четверти девять — занятия уже начались. Он, видимо, слишком долго изучал письмо, стоя в гордом одиночестве, снова в гостиной, снова не помня, как он здесь оказался. Об этом думать не было смысла: если уж Драко и решил что-либо изменить — то сейчас было самое время.

***

      — Мистер Поттер! — запричитал Слизнорт, заметив его в дверях. — Проходите-проходите! Возьмите учебники!       — Простите, сэр, но я еще не получил учебники, как и Рон тоже, — голос Поттера не оставил не единого шанса тишине, положенной на уроке.       Он вместе с Уизли стояли, едва переступив порог, и мялись в дверях, мешая пройти.       — С дороги, Поттер, — оттолкнув двух имбецильных друзей Грейнджер, Малфой протиснулся в класс и занял место рядом с Пэнси, окинувшей его изучающим взглядом, и Блейзом, который заметно подуспокоился, стоило Драко появиться.       Взгромоздив на парту сумку, до краев наполненную учебниками, и от этого тяжелую, Малфой, слегка покопавшись, все же достал свой новейший том по Расширенному курсу зельеварения. В то время, как Поттер выудил из шкафа самый потрепанный учебник из всех, какие только существовали и какие хранились в шкафу, Малфой впервые посмотрел на нее. В самом деле, игнорировать и не смотреть когда-то стало выше его сил.       Грейнджер стояла почти напротив (и как это Слизнорт додумался вести занятия стоя?), немного приоткрыв рот, точно пытаясь впитать все слова преподавателя. Точно можно было поверить, что она не выучила эту тему еще полгода назад и не знала наперед то, что может сказать этот старый коллекционер знаменитостей. Но, глядя на нее, верилось, что то, что говорит преподаватель, действительно интересно. И Малфой попробовал сосредоточиться, оторвавшись от забавных кудряшек и миловидной особы, которой они принадлежали.       — … Я приготовил сегодня несколько смесей. Кто скажет, что за зелья это могут быть?       Грейнджер вскинула руку так резко, что рядом стоящая Браун чуть не получила по зубам, а Долгопупс, находившийся позади, отшатнулся. Спесь Грейнджер била через край, она аж подрагивала от возбуждения, ожидая, когда глаза Слизнорта увидят ее поднятую руку.       — Грейнджер сейчас выпрыгнет из своих панталон, — прокомментировал Блейз, едва сдерживая смех.       Позади стоящий Гойл закашлялся.       Малфой мог дать голову на отсечение, что Грейнджер не носила панталон. Едва ли эти стройные ноги с успевшими округлиться бедрами у Грейнджер хватило бы ума прятать за растянутым предметом бабушкиного гардероба? А ее задница? Нет, Грейнджер определенно не могла так с ней поступить. Малфой прикрыл глаза и выдохнул сквозь зубы, едва подумав о том, какое белье носит гриффиндорская заучка.       Ты больной, Малфой. Ты знаешь это? Ты перемещаешься во времени быстрее, чем снитч летает по квиддичному полю, вечером тебе предстоит рандеву с Темным Лордом, и вместо того, чтобы думать о вещах более значимых в этой ситуации, ты с какого-то перепуга начал думать о нижнем белье Грейнджер.       Ладно, стоит признать, что Грейнджер всегда была интереснее и сложнее, чем та, которой хочется заглянуть под юбку. Ее хотелось изучать, как Грейнджер изучает свои книги. На нее хотелось смотреть. О ней хотелось думать. Но сейчас в голову лезли совсем не те мысли. Виной тому были или гормоны, которые с ума сходили в шестнадцать лет, а теперь тело снова было шестнадцатилетним, и эти ощущения внезапно вернулись, не то сказалось долгое воздержание. Об этой стороне отношений Драко не вспоминал достаточно долго. Война, суд и смерть не располагали думать о потребностях зрелого мужского тела. Но Грейнджер, черт-бы-ее-побрал-уже-сколько-можно-это-терпеть, одним своим видом, одним своим присутствием, вновь вернула ему это. Подбросив в топку дров, огонь вновь разгорелся. Как и умение злиться, умение чувствовать растекающееся по венам раздражение она вернула (снова, почему-то, она) во время разговора в ночь Святочного Бала, так и сейчас, Малфой вновь остро чувствовал, что живой.       И Грейнджер была рядом, она, как только Слизнорт дал добро открыть рот, уже тараторила свой ответ:       — Вон в том котле Веритасерум, это сыворотка правды. Здесь оборотное зелье…       Подойдя к котлам, Грейнджер взмахивала рукой, указывая на каждый котел по очереди, и говорила-говорила-говорила. Кажется, Снейп, намеренно игнорируя ее на уроке, очень рисковал: она впрямь могла лопнуть от невысказанного ответа. Если раньше этот факт заставлял злиться, то сейчас Малфой улыбнулся. Это было забавно.       Малфой стоял около своих друзей — Пэнси, смотрящую на Крэбба, Блейза, все еще ожидавшего ответа Малфоя на свою реплику, Тео, который открыл свой учебник и читал то, о чем шла речь на уроке, а Драко улыбался, смотря на Грейнджер, борясь с желанием расхохотаться. Чересчур мило она была увлечена тем, что делала и говорила. С Грейнджер так было всегда. Увлеченные люди двигали этот мир.       — Его жутко сложно приготовить.       Ее голос лился чарующим потоком. Его хотелось слушать. И слышать хотелось. А еще хотелось собрать все эти звуки, произносимые ее маленьким ртом, в пробирку, закупорить ее и хранить там, где никто не найдет. Чтобы, когда темные времена настали во второй раз, Драко открывал заветную крышку и слышал этот голос, упивался бы им и терпел. Смог бы вытерпеть свою жизнь во второй, третий, да хоть сотый раз.       — А это Амортенция. Самое мощное приворотное зелье.       Малфой наконец-то нашел в себе силы опустить глаза в пол.       Приворотное зелье — а это, пожалуй, многое бы объясняло. Это объяснило бы то, почему он думал о Грейнджер сейчас гораздо больше, чем во время настоящей учебы в Хогвартсе? Нет, раньше он тоже о ней думал, только сдерживая себя. У него, блять, получалось сдерживаться. Но сейчас нет. Это желание смотреть и видеть, слышать и слушать стало сильнее его. Оно не давало дышать. Душило, как и аромат, ударивший в ноздри. Пахло книгами, листами пергамента и чистотой леса, чистотой раннего утра, когда все вокруг спят, лишь солнце, лениво выглядывающее из-за горизонта, протирает глаза и начинает светить, обещая новый день, обещая новую прекрасную жизнь. Так пахли летние вечера после дневного зноя. Так пахли распускающиеся фруктовые сады. Так пахло детство, когда отец читал на ночь сказки, а мать целовала в лоб. Так пахло квиддичное поле на заднем дворе Мэнора, когда Минки тщетно пыталась его догнать и снять с метлы. Так пах асфальт после закончившегося дождя. Так пахла… Грейнджер.       Мерлин, опять она. Она поселилась в его мыслях и не желала покидать его голову. Да, Драко был уверен, что книги, пергамент и чистота — это ее запахи. Она не могла пахнуть удушающими сладкими ароматами геля для душа или духов, она не могла пахнуть ничем искусственным. Она пахла тем, что любила сама и тем, какой была. Малфой чувствовал ее, когда они танцевали, когда она была так близко, но хотелось прижать еще ближе, чтобы у нее не было шанса отстраниться…       — Оно пахнет для каждого по-своему, — продолжала она, — в зависимости от того, что нравится. Например, я чувствую запах свежескошенной травы, нового пергамента и зубной пасты… Мятной.       Давай Грейнджер, расскажи, есть ли в твоих запахах хоть намек на меня? Самому Малфою с собой было понятно: он псих. А что насчет Грейнджер? Есть ли у него шанс, хоть эфемерный, если предположить, что она не была Гермионой Грейнджер, Героиней войны, подругой Поттера и невестой Уизли. Факт, что она была грязнокровкой, на фоне того, что в настоящем она принадлежала другому, был настолько незначительным, что Малфой не озвучил его даже в мыслях. Их кровь ничем не отличалась — это он узнал, повзрослев, и поверил в это проще, чем в убеждения отца в обратном.       — Амортенция не может сотворить любовь. Это невозможно. Но она и впрямь вызывает сильное увлечение или одержимость. И потому, вероятно, это самое опасное зелье в этой комнате, — проговорил Слизнорт и закрыл крышку котла. Наваждение из запаха рассеялось, и Малфой вновь смог вздохнуть полной грудью.       Слизнорт начал презентовать Феликс Фелициус, а Драко начал думать о том, какой запах Амортенции был у него в прошлом. Он смутно помнил тот урок. Треклятая записка, теперь грузом оттягивающая карман, была и в прошлом, и она испортила и этот урок, и все следующие. Малфой помнит, что в прошлый раз Пэнси додумалась шептать ему на ухо, что ее Амортенция пахнет им, и ничего лучше она не чувствовала. Эта Пэнс была занята абсолютно другим делом: они с Крэббом уже отошли за одну парту и принялись раскладывать ингредиенты, необходимые для зелья Живой смерти. Стоп-стоп! Этот парень отдаленно напоминал Крэбба, известного Драко. Он изменился. Он разительно отличался. Во-первых, бросалось в глаза то, что Гойл держался от него подальше: а казалось, этих двоих не разлучит ничто. Во-вторых, Крэбб стал подтянутее. Грузное тело превратилось в крепко сбитое, а сам Крэбб даже смотрел иначе: из затравленного его взгляд стал осмысленным, и Драко даже не сразу мог поверить, что видит того человека, которого знал много лет своей жизни.       — Что это с Крэббом? — спросил Малфой у Забини.       — Наш мальчик влюбился, Драко, — тут же ответил ему Блейз. — Как быстро они растут, — смахнув несуществующую слезу, шутливо ткнул его в бок Блейз, — а я-то думал, ты уже ничего вокруг не замечаешь.       — Я замечаю, — ответил Драко. — И как давно… они вместе? — наконец-то рациональный вопрос пришел в голову.       — Да кто их разберет, — пожал плечами Блейз, — ты видел ровно столько, сколько и я.       Малфой задумался. Да, его теория обретает подтверждение. Он действительно что-то смог в этой реальности. То, что причина такой перемены объекта внимания Пэнс была его виной, Драко не сомневался. Едва ли хоть одно другое объяснение, почему она перестала заглядывать ему в рот, подобно голодной побитой собаке, можно было отыскать. Только вот тот вопрос, с какой логикой его отправляло так непредвиденно и в те моменты, которые было не предугадать заранее, оставался открытым.       Ах, да, Грейнджер. Эта особа была в каждом эпизоде, и настоящий не стал исключением.       Она уже во всю растирала древоносные бобы и, наклонившись, тихо переговаривалась о чем-то с Поттером. Тот выглядел донельзя уверенным в себе, но Грейнджер его не слышала, отмахнувшись, и упрямо продолжая свое дело.       Ее волосы падали на глаза, мешая обзору. Хотелось подойти и тронуть ее особенно непослушную прядь, убрав за ухо. Хотелось сделать так, чтобы Грейнджер, наконец-таки, посмотрела на него своими кофейными глазами и увидела в нем что-то, что заставило бы ее разрешить ему это сделать.       Но она не смотрела. Она добавляла в котел уже добытый сок и принялась помешивать.       Драко вздохнул. И, встав в пару с Блейзом, он поставил свой котелок на огонь. Блейз отправился за необходимыми ингредиентами к учительскому столу. Его удаляющаяся спина позволила Драко немного подумать.       А подумать было о чем. История с Пэнси подтвердила то, о чем он догадывался: Драко мог влиять на события, меняя их. Дело было за малым — определиться, какие именно события стоит изменить. Ведь Снейп, как всегда, был прав. Имея такую возможность, было бы просто кощунством ей не воспользоваться. Дело усложняло лишь то, что попасть в определенное место по собственному желанию Драко не мог. Оставалась работать с тем, что выпадало на колесе фортуны. Нужно было справляться с этим. И это требовало раздумий, это требовало минимальной подготовки. Об этом нужно было думать.       Но сейчас Драко мог лишь думать о том, как к Грейнджер наклонился Уизли, дотрагиваясь до ее щеки своей рукой. Если раньше Драко просто недолюбливал Уизли, то теперь он его не переваривал. Этот конченный урод сделал то, что хотел сделать сам Малфой — он убрал мешающий ей локон за ухо и чересчур долго задержал свою лапищу на ее слегка порозовевшей щеке. Драко замутило. И если бы Драко Малфой был бобами, что только начинали закипать в котле Грейнджер, он бы уже задымился.       Ярость, ничем не сдерживаемая, наполняла каждый сосуд, каждая клеточка тела мечтала впечатать морду Уизли в стол и ни капли не сожалеть, когда кровь из его носа окрасит парту и начнет капать на стол. Мерли-и-ин.       — Драко, ты в порядке? — подошедший Блейз заметил не предвещающий ничего хорошего взгляд серых глаз. Драко моргнул, не позволив Забини выследить адресата его гнева.       — Все в порядке, Блейз. Я просто…       Я просто охуел? Я окончательно двинулся? Я…       «Я ревную Грейнджер к ее Вислому», — вот как надо было ответить Драко, если тот хотел быть честным с другом.       «Лучше бы ты и в правду охуел, Малфой» — ответил бы ему Блейз в таком случае и был бы прав.

***

      Время было нещадно. Малфой не успел заметить, как темнота опустилась на Хогвартс. Осенние ночи были холодные. После жаркого лета осень воспринималась как наказание за попытку расслабиться и согреться. После тепла неминуемо был холод. Вот и сейчас Драко предстояло вновь почувствовать это — леденящий душу ужас, от которого стыла кровь в жилах.       Эти встречи… Они были разные. Иногда Лорд проводил их чисто для своего развлечения: ему нравилось ощущать себя сильным. Ему нравилось собирать вокруг себя своих слуг и глумиться над ними, делать так, чтобы они его боялись. Иногда встречи были другие: Темный Лорд хотел возмездия. По факту, особо было не важно, кто провинился в этот раз: Пожиратели смерти или несчастные магглы — от Круциатуса кричали все одинаково. Такие встречи становились казнью.       Драко вспоминал сегодняшнюю. Что было раньше на этой, конкретной встрече? К чему ему, Драко, стоило подготовиться? Что ему вообще предстояло сделать?       Нет, Драко Малфой знал о Волан-де-Морте достаточно, чтобы опрометчиво не кинуться на него с палочкой. Он знал, что этот страдающий манией величия колдун создал себе крестражи, которые не позволили бы ему умереть. И Драко знал, что именно их искала Грейнджер с Поттером и, будь он неладен, Уизли. Конечно, после войны Поттер избегал этой темы. Министерство способствовало ему в этом. Информация о крестражах была слишком опасна, так как вполне могла привести к появлению желающих пойти той же дорогой. Но Малфой знал больше, чем ему позволялось.       Так что вариант с прямым нападением был неуместен.       В общем, было несколько вариантов: первый и он же основной — действовать по ситуации. Хотя такую тактику обычно выбирали гриффиндорцы — слизеринцы предпочитали следовать плану, но у Драко не было на него времени. Он даже толком не знал, с чего следует начать. Для того, чтобы понять, что он мог бы изменить, нужно было сначала узнать, что конкретно сейчас происходит в рядах Пожирателей и в правлении Лорда. Поэтому приходилось действовать по-гриффиндорски: кидаться в омут с головой и надеяться на удачу.       Второй вариант все же был. Вероятность того, что его вновь кинет во времени еще до того, как он предпримет хоть что-то, тоже существовала. Но это он при всем желании изменить не мог и принимал как неизбежное, искренне надеясь, что тот, кто во всем этом виноват, знает, что делает.

***

      — Идем, Малфой?       Едва спустившись из спальни в гостиную, Драко увидел Гойла. Он стоял, прислонившись к перилам лестницы, и ждал. Это было странно — Драко не предупреждал его о том, что ему сегодня потребуется сопровождение.       Драко помнил, что, посещая Выручай-комнату, он предпочитал иметь защиту снаружи. Научившись на ошибках Поттера и его Отряда Дамблдора, он не мог допустить, чтобы кто-то мог проникнуть в комнату, пока Драко был там. Он был не очень-то гостеприимным, когда чинил исчезательный шкаф. Да и перемещение летучим порохом лишних глаз не хотело. Но сегодня Драко как-то не подумал о компании. Но вот Гойл был здесь, будто так было и надо. Он терпеливо ждал ответа Драко, точно они уже договорились заранее.       Крэбба не было, и Драко даже догадывался почему: он еще на Зельях заметил, что общаться с Гойлом они перестали. Влияние Пэнс чуялось за версту, и Драко даже был рад за Винсента. Каждому Пожирателю такую бы Пэнс, и тогда у Темного Лорда не осталось бы слуг.

***

      Пройдя около двери три раза и четко представив в голове комнату с камином, Малфой увидел появившуюся в стене дверь.       — Жди здесь, — бросил Драко оставшемуся стоять, как истукан, Гойлу и потянул дверь на себя.       Комната был точно такой же, как просил Малфой. Она стала гораздо меньше, чем тогда, когда представляла собой склад спрятанных вещей. Впереди, ровно напротив входа, был зажженный камин, около которого стояла ваза с летучим порохом. По правую сторону от камина были два стула и стол, со стоящими на нем пузырьками обезболивающего, заживляющего и очищающего зельями — Драко даже не знал, зачем вообще о них подумал, может быть, для того, чтобы, если у Темного Лорда не задался день, он, вернувшись сюда, мог упасть на стулья и сразу обработать полученные раны, дабы не пришлось, как однажды, ползти в гостиную и видеть, как Забини, увидев его состояние, судорожно ищет, чем ему помочь, и не придумывает ничего лучше, чем собственноручно пытаться использовать колдомедицинские заклинания и попутно материться.       Малфой почувствовал жжение в левой руке. Закатав рукав, он увидел метку. Черную, жгущую, выделяющуюся на фоне болезненно-бледной кожи. Ничего бы так не могло испортить его левую руку, как череп с выскользающей из него змеей. И он сам позволил себя заклеймить. Позволил отравить свою почти голубую кровь этой чернотой, этой мерзостью. И он еще смел что-то говорить про грязнокровок? Так вот — от этой метки было не отмыться.       Руку с каждой минутой жгло сильнее, и это значило, что пора.       — Малфой Мэнор! — подойдя к камину и захватив горсть летучего пороха, произнес Драко, и зеленые языки пламени подхватили его, унося вдаль.

***

      — Сынок! — мамины руки охватили его, едва Драко успел переступить решетку, которой был огорожен камин.       — Мама…       Драко не очень любил эти объятия. Особенно, когда вырос достаточно, чтобы понять: лишние нежности не для него. Но сейчас, спустя столько времени, увидеть мать живой, да еще и лишенной большего количества морщин, которые, несомненно, появятся на ее улыбающемся лице через некоторое время, Драко ответил на ее объятия со всей искренностью.       Она прижалась щекой к его плечу, и это будто дало ей сил отпустить его и, взлохматив волосы на макушке так, точно Драко все еще было пять лет, проговорила:       — Тебя ждут в западном зале. Отец уже там.       Нарцисса умела скрывать свои чувства, но, снова отправляя своего сына туда, где его ждали отнюдь не гости, а те, кто начали считать Мэнор чуть ли не своей собственностью, не своим замком и вольны были делать что угодно и с окружающими людьми, и с его хозяевами, миссис Малфой не сдержала своих слез.       — Мам, все будет хорошо, слышишь? Я обещаю тебе, — сказал Драко. Он не позволит, точно — он не позволит причинить ей боль. Не в этот раз, слышите? Он будет хитрым, как змея, и храбрым, как лев, он впитает в себя лучшие черты всех факультетов, и он сделает все возможное, да черт, он сделает даже больше возможного, чтобы хоть в этот раз не облажаться.

***

      — Я рад приветствовать каждого из вас! — начал свою речь Волан-де-Морт, неспешно плывя между двумя столами, которые были заполнены волшебниками в черных одеяниях — в стандартных мантиях Пожирателей смерти. Один Драко был лишь в школьной мантии — Темный Лорд прощал эту оплошность, зная, что в Хогвартсе соблюдать дресс-код упивающихся было опрометчиво глупо. Но это единственная оплошность, которую прощали Драко.       Слишком длинная мантия тянулась за Лордом, скользя по каменному полу. Вслед за ним ползла змея. Голые ступни то и дело выглядывали из-под полы мантии. Костлявые пальцы вертели в руках палочку. На лицо смотреть не хотелось — и Драко, как и все, кого он мог видеть, смотрели исключительно в стол.       Сегодня, видимо, настроение у Лорда было что надо: шла пятая минута их «ужина», а кара не настигла ни одного из последователей. Но это хорошее настроение могло пропасть в одну минуту, и быть тому виновником не хотел никто, так что все боялись поднять даже глаза.       Драко сглотнул слюну, но по ощущениям — толченое стекло. Во рту пересохло.       Голые ноги Лорда, порочащие его дом, стояли перед глазами. Хорошо, что Драко мог предаться воспоминаниям о том, как он в будущем собственноручно крошит каждый уголок всего западного крыла и уничтожает подвалы. Он помнил, как он бил по стенам руками, как он бросал в стены предметы мебели, как использовал «Бомбарду» на потолке, на стенах и даже на полу. Как охала Минки и как пыталась его успокоить мать. Но Драко не успокоился, пока каждый миллиметр, впитавший в себя магию Лорда, его кожу, его деяния, не был стерт. В том же зале, на этом же самом полу, пытали Грейнджер, и этот факт давал силы рукам разносить все по кирпичику, давал силы не остановиться даже тогда, когда от этой территории остались руины. Возможно, было и к лучшему, что Белла занималась Грейнджер именно тут — одно крыло унесло с собой все осязаемые напоминания ужасов, которые без спроса вторглись в его дом. Если бы эти комнаты не совпадали — Драко не пожалел бы сил, и, все еще остающийся великим Мэнор, стал бы меньше на пару десятков квадратных метров.       Это воспоминание хорошо подавляло тошноту и, хорошенько его посмаковав, Драко задвинул его в дальний ящик своего сознания, по соседству с воспоминаниями о Грейнджер. Спустя занятия у Снейпа и свое взросление, Драко достиг определенных успехов в окклюменции, и мог себе позволить думать о том, что не предназначалось для Волан-де-Морта, прямо у него под носом, не боясь быть раскрытым. Что-что, а вот строить стены он умел. Он их сам иногда не мог пробить, что уж до Лорда, который был слишком занят, упиваясь своим тщеславием, чтобы пробивать бетонные завесы, выстроенные, как ему казалось, шестнадцатилетним и бесхребетным мальчишкой. Раньше, будучи на таких собраниях, Драко полностью очищал голову и всегда был на страже, контролируя каждую свою мысль. Сейчас он был более расслаблен, но менее спокоен. Речи жгли недавно закрытую рану, и кровь злости, несогласия, сочилась и капала на каменный пол.       — Вы стоите на пороге великой эры. Эры, когда будут править волшебники. Эры, в которой предателям крови и магглорожденным не место, — вещал Лорд, уже усевшийся во главе стола, за которым сидел Драко. Черные фигуры, сидящие за вторым, были вынуждены повернуть головы и с благоговением созерцать хозяина. Его змея, эта мерзкая рептилия, голову которой отрубит оказавшийся на что-то способный Долгопупс, растянулась во всю длину на столе. Ее чешуя поблескивала в свете факелов, а ее язык то и дело высовывался и подрагивал. Мерзотнее ее выглядел лишь Волан-де-Морт, продолжавший свое змеиное шипение.       — Так что, дабы избавить мир от этой грязи — магглорожденных, мы начнем с уничтожения тех семей, которые их породили. Это будет почетная и ответственная работа и доверю я ее, — сделал небольшую паузу и продолжил, — Люциусу.       Отец Драко Малфоя поднял глаза. Серые, так похожие на его собственные, Драко они показались пустыми. Отец был пуст — опустошен, видимо, он, как и сам Драко, не чувствовал ничего того, что нужно чувствовать, искренне веря в великие дела.       — Мне? — тихим голосом произнес хозяин поместья. — Но, мой Господин…       — Ты не согласен, Люциус?       Палочка Волан-де-Морта на секунду замерла в его паучьих пальцах, затормозила, обещая ответить на неповиновение.       — Скажи — может, ты хочешь отказаться? — зашипел Лорд.       Люциус, вновь опустив голову, покорился:       — Нет, мой Господин.       Драко едва подавил в себе желание сплюнуть. Эта манера отца — пресмыкаться — вызывала отвращение. К самому себе Драко чувствовал то же самое, но отец… Отец должен был быть сильнее Драко, он должен был… Но это уже не имело значения.       — Так, а теперь поговорим о достигнутых успехах, — продолжил Волан-де-Морт. Нагайна, уже проголодавшись, свернулась кольцом напротив него, и Темный Лорд левой рукой начал ее поглаживать, успокаивая и точно обещая, что ее ужин еще впереди: вот только он выберет, кого сегодня разрешит съесть.       — Северус?       Темная фигура Снейпа, сидящая недалеко от Люциуса, поднялась. Снейп, несмотря на то, что положение у всех слуг было, по сути, одинаковое, выглядел спокойно и уверенно. Говорил он так же.       — Мой Лорд, ваш приказ исполнен: шкафы заполнены свежесваренным Оборотным зельем, так что наши люди могут его использовать, когда посчитают необходимым…       — Спасибо, Северус, — Темный Лорд махнул рукой, позволяя Снейпу сесть.       — Ну, а ты, Драко? Чем порадуешь нас ты?       Змеиные глаза-щелки уставились на Драко. Теперь слюны во рту стало чересчур много — тошнота вернулась с удвоенной силой.       Драко медленно поднялся и по инерции распрямился.       Он знал, что Темного Лорда убьет мальчишка, чьи магические способности были едва ли средними. Он знал, что светлая сторона победит, а сам Лорд рассыплется на осколки в ближайшем будущем, так же, как его власть, его тщеславие, его сила. Но все же, видя перед собой существо, которое не пощадит никого вокруг, которое держит в руках эту палочку и которому верит большинство, сидящих в зале людей, было жутко.       Нет, не страшно: своей смерти Драко уже не боялся. Он боялся за мать и за отца. Его промах может стоит жизни их, и это было самое главное.       — Как твои успехи? Ты уже знаешь, как убьешь старика?       Опять этот вопрос. Опять эта ситуация, из которой выход был очень неоднозначный.       «Скажи, Драко, скажи, что ты не будешь этого делать» — верещал мерзкий голосок внутри. Все же он опылился гриффиндорским безрассудством.       Нет, против смелости он ничего не имел. Но сказать такое сейчас, когда длинные тонкие пальцы нездорового зеленоватого цвета сжимают палочку, когда его отец с опущенной головой сидит поодаль, а мама молится Мерлину за их жизни, сказать «нет» — это подписать себе приговор своей же рукой.       Но вновь ошибаться и переживать это — было невыносимо.       Нет.       Три буквы и немного усилий.       Что за ним стоит?       Драко сглотнул с таким усилием, что кадык, казалось, норовил прорвать шею.       — Ну же, Драко, смелее, ты же знаешь, что Темный Лорд милостив…       Хотелось исчезнуть. Провалиться прямо в ад, рассыпаться на атомы и больше не существовать.       «Нет» — не было гарантом свободы. «Нет» — было билетом смерти фамилии «Малфой».       «Нет» не несло избавления, но сказать «Да», вновь пройти тот же круг, вновь, хоть и косвенно, стать убийцей — Драко не мог этого сделать.       Он знал, что смерть Дамблдора была спланирована им со Снейпом. Конечно, Поттер доказывал это, посмертно оправдывая Снейпа и обеспечивая ему посмертный Орден Мерлина. Ящик с этими воспоминаниями звякнул у голове Драко и он задвинул его подальше, потому что змеиные глаза смотрели прямо в его собственные.       Сглотнув еще раз, Драко с трудом выдавил:       — Все под контролем, Милорд.       Темный Лорд, точно издеваясь, решил напомнить:       — Хорошо. Я, надеюсь, что у тебя правда все под контролем, потому что ты же помнишь, что с твоей мамой очень хотел познакомиться поближе Долохов?       Сидящий за другим столом Долохов оскалил желтые зубы.       — А ты и твой отец, в случае твоего промаха, не сможете ее защитить, потому что будете мертвы.       Угрозами Темный Лорд знал, на что давить. Он не был сведущ в элементах мотивации, за ним не шли — его боялись, а, окружив себя такими же беспринципными, больными на голову и помешанными, едва похожими на людей, теми, кто с какого-то перепуга умел колдовать, он стал неуправляем. Он знал рычаги, знал, как найти слабое место, и давил на него. Драко повесил еще один замок на имя Грейнджер в своей голове и только потом вновь взглянул в глаза Волан-де-Морту, чтобы тот не сомневался — он услышан. Его угроза подействовала.       — Да, мой Лорд, я вас не подведу.       Наконец-то он махнул рукой, позволяя сесть.       Воздух в легких закончился, а вдохнуть его снова означало одно — снова почувствовать боль. Боль-боль-боль. Отчаяние. Связанные руки. Этого было так много и вот оно возвращалось.       Но надо было взять себя в руки.       Волан-де-Морт держал в руках палочку, а Драко держал в рукаве козырь: он знал, что будет дальше.       Смерть Дамблдора ничего не решала, и Лорд мог сколько угодно думать о том, что Драко его убьет. Были другие возможности, и их еще предстояло найти, пережив этот плохо отрепетированный и ужасный спектакль, где актеры на самом деле убивали, а Нагайна доедала специально приглашенного в качестве ужина маггла.

***

      — Отец, можно тебя на пару слов?       После окончания представления, Темный Лорд милостиво разрешил слугам разойтись. Драко понимал, что ему нужно в Хогвартс, стрелка часов показывала половину девятого, а по ощущениям, он провел здесь всю ночь. Но он не спешил. Поговорить с отцом, пока была такая возможность, было важно. Наверное, даже важнее, чем Драко казалось.       Они остались одни в западном зале — даже Беллатриса, страдающая нездоровым любопытством, засеменила за предметом обожания, окинув их напоследок подозрительным взглядом.       — Оглохни! — подняв палочку, произнес Драко, обеспечив тем самым приватность данного разговора.       Люциус выжидающе смотрел на сына. В общении с ним былой спеси он не растерял — его взгляд все еще пронизывал Драко, точно обвиняя даже в том, чего Драко вовсе не совершал.       — Что ты хотел, Драко? Тебе не ясно задание Темного Лорда?       — Не участвуй в убийствах магглорожденных, — ответил ему Драко.       Люциус в настоящем знал не понаслышке, что за это бывает. Именно за эти преступления Люциус был приговорен к пожизненному, а от поцелуя дементора спасло одно — дементоры отказались. Так бы наказание было еще более суровым. Да, у Малфоев было множество преступлений. Но все они меркли по сравнению с множественными убийствами, с разорением домов родителей магглорожденных, по сравнению с убийствами детей, по сравнению с… сколько их было? Сотни? Тысячи? Несколько раз Драко заставляли отправляться с отцом. Но Драко не убивал. Он не мог захотеть причинить им смерть, и, Мерлин побери, ему везло: те комнаты, которые приходилось зачищать ему, были пусты. Но руки Люциуса были по локоть в крови. И всему виной была эта миссия, которую, как награду, вручил отцу Волан-де-Морт десять минут назад. Как-то Грейнджер даже обмолвилась, что если бы не Авады, сыплющиеся из палочки отца, как конфетти, он бы мог отделаться штрафом и парой месяцев тюрьмы. Но — увы — отец натворил больше, чем можно было представить.       И Драко сделает все возможное, чтобы это не повторилось вновь.       — Ты же слышал Повелителя, сын. Как я могу отказаться?       Злость снова заполняла Драко. Со злостью думать было легче, мысли текли быстрее.       — Можешь, — выплюнул Драко, — ты все можешь. Посмотри на себя!       И Драко окинул отца самым пренебрежительным взглядом, полным отвращения, которым мечтал на него взглянуть. Белые волосы Люциуса, за которыми он ухаживал больше, чем женщины ухаживают за своими, были похожи на пакли — свисали вниз, обрамляя осунувшееся серое лицо. Лишь трость, будучи неотъемлемым аксессуаром Малфоя-старшего, не потеряла былого великолепия. В остальном отец был раздавлен.       — Ты жалок, — выдохнул ему в лицо Драко.       Раньше за такое в лицо родителю Драко рисковал остаться без зубов, но нынешний Люциус не собирался его бить.       — Что ты такое говоришь? Как ты можешь такое говорить мне?       Люциус должен был выкрикнуть это, но он прошептал это громче обычного. А Драко кричал, уже не сдерживая себя.       Хотелось выплеснуть всю боль, что ему пришлось и, видимо, еще предстоит пережить. Хотелось заставить отца послушать его хоть раз в жизни, хотя бы раз.       — Я говорю правду. Я могу это говорить! А ты ничего не можешь: не можешь защитить мать, меня, да даже себя! Где та сила Малфоев, о которой ты мне говорил, отец? Где она? — притворно оглядевшись, Малфой продолжил: — Что-то я ее не вижу! А ты?       Люциус, плотнее запахнув полы своей черной мантии, продолжал сжимать трость. Его рука постепенно бледнела от прикладываемой силы, а трость обещала лопнуть, но Малфой-старший продолжал на нее давить.       — И единственный раз: единственный, когда я тебя о чем-то прошу, просто поверив мне, сделать так, как прошу я! Я, твой чертов сын, а не полукровка, оскверняющий твой родовой дом одним присутствием — ты и это не слушаешь!       Драко кричал. Если бы не наложенное заклинание, в зал давно бы вбежали мать и тетка. Да и сам Лорд вполне мог бы вернуться, потому что свои покои он обустроил неподалеку — но «Оглохни» сдерживало лишних слушателей, и Драко мог кричать столько, сколько захотел. Если бы Люциус, взмахнув палочкой, применил бы Круцио, наказывая непутевого и чересчур разговорившегося отрока, Драко все равно не перестал бы бросать ему в лицо, как ножи, обидные фразы. Произнося их, с души Драко падали камни с песком, точно он не Драко Малфой — а воздушный шар, который долго оказывался на одной и той же высоте. А теперь он сбрасывал лишний груз и летел наверх, чувствуя свободу.       Люциус открыл рот, и Драко готов был выслушать его оскорбления, его гнев, его ответ, потому что он, Драко, возможно и правда перегнул палку, но Люциус произнес:       — И как мне это сделать?       Драко опешил. Отец… согласился?       — Притворись больным. Скажи, что не справишься. Отдай эту «честь» Яксли. Что угодно, отец.       Решение оказалось таким простым, точно все время лежало на виду. Люциус затравленно кивнул. Лишь на миллиметр опустил голову, но Драко этого хватило, чтобы понять — к нему прислушались.       — Не убивай, — то ли вслух, то ли про себя произнес Драко, отменив заклинание, и отправился к тому камину, через который прибыл.       Не думать о том, что однажды какая-то семья магглорожденных могла оказаться ее семьей — было легко. Потому что Грейнджер не дура — она их спрятала. Им ничего не угрожало. Но, целуя провожающую его мать на прощание, Драко было приятно представить, что он тоже приложил руку к их безопасности. Хотя бы сделав так, что собственный отец не станет убийцей.