Особая магия

      У Блейза Забини проблем не было. Были, разумеется, мелкие неурядицы, но чтобы катастроф — нет, это не про него. В большинстве своем он подходил к жизни философски: обстоятельно и разумно.       Сегодняшний день был не из разряда худших.       Первой деталью, на которую пришлось обратить внимание, стала появление Даф. Появление там, где увидеть ее Блейз никак не ожидал. Да, перед этим, в разговоре за ужином, он упомянул, что будет очень занят, готовясь к эссе по Трансфигурации, и встреча с Даф, запланированная на вечер, отменяется по независящим от него обстоятельствам. А ему, Блейзу, разумеется, очень жаль, что они не увидятся.       Дафна была его девушкой, но отчего-то она надоела до скрипа в зубах. Как пережеванная больше времени жвачка теряет свой вкус, так и Дафна перестала казаться чем-то неземным, необычным и привлекательным. Она стала… обычной. Обычной и доступной, и оттого скучной. И быть может по этой причине, а может по той, что у Блейза от нее больше не искрило, его взгляду были приятнее те, кто еще оставался дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Но Дафна была удобной — она всегда была рядом, когда Блейзу хотелось, и не обижалась, когда рядом ее видеть желания не было.       Дафна все еще была привлекательной. Для кого-то. Но не для Блейза. И сегодняшний вечер он решил провести в компании Квинсента, они решили поиграть на заднем дворе в плюй-камни и отдохнуть от будничной суеты. Поначалу все шло хорошо.       Беседа с Квинсентом шла как по маслу: они давно не виделись, и тем для разговоров было достаточно, но в то же время в душу друг другу не лезли, не выворачивая нутро, и Блейз хорошо проводил вечер. Едва тема их бесед затронула симпатичные мордашки однокурсниц, как на заднем дворе появились они — идущие под руку Дафна с Асторией.       Почему Блейз не сказал ей честно, почему они не увидятся вечером? Блейз знает, что Дафна бы не истерила. Знает, что, скорее всего, она бы тепло улыбнулась и покивала. И можно было даже не заметить ее потухшую улыбку. Можно было сказать правду. Но Блейз соврал. А его, как мальчишку, поймали на вранье.       — Привет, — сказала подошедшая Астория, и сбегать было поздно.       — Привет, — ответил Квинсент, а Блейз кивнул.       Дафна смотрела на него. Долго, протяжно, будто разочаровываясь. Блейз ее взгляда не выдержал, он, быстро взяв себя в руки, громко произнес:       — Поиграете с нами?       Астория вопросительно посмотрела на сестру. Та собрала длинные волосы в хвост и засучила рукава школьной блузки.       — А давайте.       Вечерело. Было холодно. Младшекурсники давно разошлись, зябко кутаясь в мантии и неумело наколдовывая согревающие чары.       Дафна выиграла. Один раз. Второй. После третьего они с Асторией смеялись. После четвертой игры Астория во всю флиртовала с Квинсентом. После пятой игры Блейз понял, что проиграл. И если бы не темный цвет кожи, стыд, проступивший краснотой на щеках, уже во всю бы украшал лицо Блейза.       Надо было с этим заканчивать.       Этот вечер не был худшим. Он стал началом конца.       Второй деталью, которая заставила Блейза напрячься, стал Тео, который, как только Блейз вернулся в гостиную, замерзший и разочарованный, перехватил Блейза на выходе и спросил, что творится с Малфоем. Блейз сначала опешил: потому что что только с Малфоем не творилось. Его эмоциональное состояние было неустойчивым и менялось, как на качелях, уже давно. Выяснять причину разительных перемен долго не пришлось, и эта причина объясняла и заочно прощала все выходки белокурого друга. Но в этот раз Тео уточнил: тот был сам не свой с Зельеварения и оставался максимально отрешенным и нелюдимым до самого вечера. Сейчас, к слову, в гостиной его не было. Как и Гойла. Так что ответ напрашивался сам собой: Малфой на очередном собрании.       Помнится, в начале учебного года Малфой такими собраниями даже хвастался. Он точно чувствовал себя сильнее, выше, достойнее, принадлежа к шайке убийц. Сперва Блейз даже немного ему поддакивал. В самом деле — власть и сила — это очень важные составляющие успеха. Блейз в это верил ровно до тех пор, пока в «Пророке» не стало хватать места на сообщения о чем-то, кроме убийств. Идея с чистотой крови для Забини была спорной и дискуссионной. Такие радикальные решения, как убийства, были ему чужды. Тем более так — без суда и следствия, без причины, убивали сотнями, на волшебников, кто будет не согласен, в ближайшем будущем объявят мор.       И особенную ненависть придавал тот факт, что во всем этом замешен, как в тесте, лучший друг.       А Малфой будто слепой — не видит, чем все это кончится. Азкабаном — если победит Избранный. Смертью, если Малфой ошибется. Постоянным гнетом, если победит Волан-де-Морт. Или опять же смертью, если он вдруг станет неугоден Лорду.       Для себя Забини решение уже придумал, и он собирался ему последовать тогда, когда настанет нужное время.       По словам Тео, Малфой снова в дерьме. Конечно, он из него не вылезал, но мало ли что Волан-де-Морт придумал на этот раз. Нужно было дождаться Малфоя, вдруг сегодня случился тот вид дерьма, когда помощь Блейза может пригодиться. И Блейз, удобно устроившись на диване, предварительно заграбастав себе пару наиболее удобных подушек, принялся ждать.       Стрелка часов не успела доползти до девяти, как вход в гостиную отворился, и на пороге появился Драко собственной персоной. Он зашел почти бесшумно, взлохматив волосы, и уже почти направился в сторону спален, как заметил сидящего Блейза и вопросительно смотрящего на него.       — Ты в норме? — спросил Блейз.       Малфой пожал плечами. Тени, залегшие под его глазами, говорили об обратном. Но Малфой, ниже натянув рукав левой руки, прикрыл глаза и охрипшим голосом все же произнес:       — Да… Да, я в норме, Блейз.       — Ты виделся с ним, да? –спросил Забини, вставая и нечаянно сваливая подушки на пол.       Малфой поменялся в лице. Его взгляд стал прищуренным, подозревающим, а поза из расслабленной стала готовой к отражению атаки.       — Ты моей мамочкой заделался, Забини?       Пришел черед пожать плечами Блейзу.       Малфой становился дальше с каждым днем. Он все глубже погрязал в яме, которую сам себе и копал. Забини знал ситуацию Малфоя, а еще знал, что есть другой путь. Более тернистый и, в какой-то степени, безрассудный, но он был: на счетах семьи Малфоя было достаточно средств, а сейф в Гринготтсе позволял взять некоторую сумму прямому наследнику даже без разрешения главы семейства. И Малфой мог бы сбежать. Отсидеться где-нибудь в Финляндии, пока вся ситуация уляжется, а там уж решить, возвращаться или нет. Сам Забини поступить так и планировал, о чем и пытался сказать Малфою. Но тот сразу начал разговор агрессивно, и Забини предполагал, что он даже не успеет сообщить ему этот вариант, потому что Малфой не станет слушать.       — Я просто считаю тебя своим другом, — ответил Блейз, — и я могу сказать тебе в лицо, чтобы ты слал эти делишки куда подальше. Это уже нихуя не шутки, Малфой, если ты не понял.       На слове «я считаю тебя своим другом» гнев Малфоя сошел на нет. Почему-то выплескивать негатив от встречи с «прекрасным» на Забини резко перехотелось.       Помнится, примерно такой же разговор сам Малфой оборвал в самом его начале, произнеся «у меня нет друзей». Драко видел, как лицо Забини тогда скривилось, он точно растерял весь запас сил и слов. А потом они самозабвенно орали друг на друга. И если до этого отношения с Забини с каждым днем таяли, как лед по весне, то после этого разговора они лопнули, словно мыльный пузырь. И Блейза примерно с этого момента больше не стало в жизни Драко. И сейчас, глядя на это поумневшими глазами, Драко впервые смог разглядеть: Блейз ждал его в гостиной, он волновался и он пытался вправить мозг Драко. К тому же, как показала практика, взгляд Забини на войну был самый правильный. А глупый Драко из прошлого его не послушал.       Ничего, в этот раз он выслушает.       — Спасибо, Блейз, — произнес он, вкладывая в свои слова то, что чувствовал — раскаяние и сожаление.       — Чего-чего? — Забини оскалился, обнажая все тридцать два зуба. — Я что, ослышался? Ты сказал «спасибо»? А где же «пошел к черту»? Или нет, вот это я люблю больше: «иди в жопу»?       — Пошел к черту, — лениво произнес Малфой, садясь на то место, где только что сидел Блейз.       Забини хмыкнул, поднимая упавшие многострадальные подушки.       — Так что? — спросил Малфой, устроившись поудобнее. — Как мне послать, как ты сказал, свои делишки?       Забини, в глубине души не ожидая, что Малфой станет его слушать, присел рядом и поведал ему гениальный план своего отступления.       В конце речи Малфой захохотал.       О побеге было думать легко: у Блейза не было матери и отца, находившихся в самом эпицентре взрыва. И, зная наверняка, сбегая с ними или без них — Темный Лорд достанет все семейство из-под земли. Предательства он не прощал. А сам Малфой не был трусом, чтобы прятаться. Возможно, идея Забини нашла бы отклик в сердце в самом деле шестнадцатилетнего Драко. Тот был достаточно изранен, чтобы мечтать сбежать, и достаточно сломан, чтобы не подумать о последствиях. У Забини метки не было и никогда не будет — он был в безопасности. Но клеймо на руке Малфоя не давало забыть, кто он такой и кем он станет. Пока жив Темный Лорд, ни он, ни его семья не будут в безопасности. И как в продолжение данной мысли в голове возникла другая: кудрявые каштановые волосы, вздернутый носик, острые колени и мечущие молнии глаза.       «О ней есть кому позаботиться», — напомнил себе Малфой.       Но этого не хватило. Тень гриффиндорки так и осталась стоять через запятую от мыслей о его семье. И Малфой оставил ее в покое.       Забини выглядел сконфуженно, он не понимал причины истерического хохота Малфоя. Когда тот начал смахивать выступившие от смеха слезы, Забини понял — Малфой чокнулся.       — Старик, окей?       Малфой кивнул.       Забини изучающе смотрел на него, точно ожидая очередного взрыва. Но его больше не было. Малфой прекратил смеяться, и выглядел почти как обычно.       — Я просто хотел помочь.       — Я знаю, Блейз, — ответил Драко. — Я знаю.       И когда стрелка часов уверенно застыла на цифре десять, Малфой точно знал две вещи: первая — у него здесь еще есть работа. И вторая — у него есть друзья.

***

      У Блейза Забини проблем не было. И этот вечер не был из разряда худших.       В глазах Блейза этот разговор не то чтобы что-то изменил. Он не сделал хуже, но и лучше вроде бы не сделал. Зато после встречи Малфой был в порядке. Его тело не было подвергнуто Круциатусу, а кожу не украшали множественные раны, как, помнится, было в прошлый раз, когда Блейз заметил, что Малфой внезапно исчез из замка. И пусть сегодня помощь Блейза не понадобилась, все равно Блейз будет ждать Малфоя по вечерам после очередных рандеву с темнейшим магом современности, потому что Драко еще оставался другом Блейза. И пусть тот ржет, как кретин, но может когда-нибудь он примет правильное решение.

***

      У Драко Малфоя дел было чересчур много. Ему предстояла большая работа — изменить то, что нужно было изменить.       Он пытался анализировать, он много думал, он искал несправедливые смерти и то, что заставило что-то рухнуть внутри Драко.       Ему казалось, что прошло уже много времени: целые годы, пока он сидел в своей комнате, сжимая в руках старый пергамент, найденный завалявшимся в глубине прикроватной тумбочки. Буквы не хотели складываться в слова, а память будто бы издевалась, каллиграфические буквы, выведенные рукой Драко Малфоя, складывались всего лишь в два имени: Чарити Бербидж и Альбус Дамблдор. Если смерть первой была хотя бы теоретически предотвратимой, то участь Дамблдора была предрешена окончательно. Поттер на каждом углу повторял это, когда возводил Снейпа к лику святых.       Как интересна судьба и ее перепетии: Малфой из прошлого думал, как убить Дамблдора, а нынешний Драко строит план, как его спасти. С первым именем в этом списке было еще интереснее: почему-то среди всех жертв войны эта преподавательница, до последнего защищающая маглов, возникла первой в голове. Возможно, потому что ее смерть шокировала еще не окрепшую психику Драко или, возможно, потому что она боролась до последнего, защищая свою профессию, свои взгляды и магглорожденных. На последнем слове Малфой задержал свое внимание чуть дольше обычного. Это слово мягко перекатывалось на языке, не отдавая затхлостью как слово «грязнокровка», оно было достаточно нейтральным, чтобы не вешать ярлыки. Но слова… Что они значили после войны?       Малфой знал, что убиты были тысячи волшебников. Но кто был достаточно близок к Малфою, чтобы тот мог попытаться обыграть судьбу, как обыгрывал друзей в карты?       «Северус Снейп» 2 мая 1998 год» — вывел Драко, подчеркнув эту запись два раза. Вот, кто заслужил чуть больше, чем клыки Нагайны. Но у Драко не было гарантий, что в следующий раз он окажется хоть насколько-то рядом к тому, чтобы ему помочь. Но, если окажется, он сделает все от него зависящее. Он, как и многие, в долгу перед зельеваром. А взрослые мальчики отдают долги.       Писать в свой список имена погибших в битве за Хогвартс не хотелось, потому что, во-первых, их слишком много, чтобы вспомнить всех, а во-вторых, если через секунду Малфой окажется там, в самой гуще событий, ему едва ли понадобится план — он его просто не сможет исполнить, слишком много возможностей того, что все пойдет не так. Придется надеяться на случай, на маленький случай, и попробовать хоть кого-то спасти.       Драко Малфой с шумом втянул воздух и отложил первый лист своего плана. Что делать дальше? Нужно было прогуляться и подышать воздухом. Голова нещадно болела и горели глаза. В комнате мальчиков никого не было — несмотря на позднее время у однокурсников находились дела поважнее, чем ложиться спать в десять вечера. Перед тем как покинуть комнату и надеяться, что он сюда еще вернется, Малфой засунул клочок пергамента себе в сумку, которую задвинул поглубже за кровать. На всякий случай. Начало было положено, Малфой знал главное — он знал свои силы, а детали он продумает позже, как только молот взбесившегося кузнеца перестанет терзать его виски.

***

      Ночной Хогвартс был статичен. Он не менялся тысячи лет и едва ли изменится вновь. Драко Малфой ровно шел по коридору прямиком к астрономической башне. Ассоциации с этим местом были прескверные. Никогда он не чувствовал себя более ничтожным, чем там, когда направлял палочку на не сопротивляющегося директора, зная, что он не сможет убить, но и назад путь был отрезан. И это подвешенное состояние, когда пойти вперед — значит убить, а назад — умереть, этот перевалочный пункт — или ты или тебя — был непроходим. Но Малфой вырос — он это понимал. И он хотел, да, именно, хотел увидеть то место вновь. Чтобы он смог почувствовать свое бессилие и в этот раз с ним справиться. Чтобы он посмотрел в глаза своему страху, а не сбегал, как предпочитал делать всегда. И Малфою даже казалось, что головная боль притупляется с каждый шагом в направлении к башне. Возможно, виной тому был свежий прохладный воздух, но когда Малфой преодолел последнюю ступеньку, он сначала почувствовал, а потом увидел то, что заставило его резко остановиться и в удивлении посмотреть перед собой.       Он был не один.       Грейнджер сидела недалеко от края балкона, обхватив руками одну из колонн, вечерний воздух развевал ее волосы и доносил до ушей Драко тихие, едва слышные всхлипы.       Она плачет? И какого хуя она плачет?       Это были первые вопросы, что возникли у Малфоя. И он бы их задал, обязательно задал этим ее двум «друзьям», которые должны были за ней следить. Но нет, они и тут облажались, оставив девчонку одну поздним вечером, плавно перетекающим в ночь, в холоде и в явно неподходящем месте.       Она плакала: ее слезы отражались в лунном свете, пока она сама сидела в пол-оборота и смотрела вдаль, изредка смахивая их своими ладошками.       Малфой видел, как она плакала. В детстве, и в этом путешествии относительно недавно. Сама Грейнджер изменилась, но вот ее манера плакать — ни капельки. Но рядом не было ни горного тролля, ни искрила заклятиями война, еще не было ничего, чтобы хоть как-то могло оправдать ее нахождение здесь. Так какого черта?       — Грейнджер? — окликнул он ее. Голос от долгого молчания прозвучал довольно хрипло, но она, услышав, все равно повернулась и подняла на него свои большие карие глаза.       — Малфой?       Приветствовать она его, видимо, всегда будет одинаково.       Малфой кивнул.       Гермиона заметно сконфузилась, принявшись смахивать остатки слез со щек рукавом школьной блузки. Грейнджер все еще была в школьной форме, несмотря на поздний час и ее привычку разгуливать по школе в маггловских джинсах.       — Что ты здесь делаешь? — не сдержался Малфой.       — Я… совершала патрулирование, — Гермиона замялась, — и вот, решила отдохнуть.       Точно, патрулирование. Ведь Грейнджер была старостой как и он сам, но они не пересекались, предпочитая делить зоны ответственности. К тому же, Грейнджер всегда была с Уизли, когда в начале года Малфой столкнулся с ними посреди ночного коридора. Но сейчас она была явно одна, и, наверное, это было впервые.       — А где Уизела потеряла?       Глаза Грейнджер вновь наполнились слезами и она отвернулась, разорвав зрительный контакт.       Лишившись прямого взгляда ее глаз, Малфой наконец-то смог вдохнуть полной грудью. Неужели его так волновала ее близость, что воздух в легких заметно сжимался, стоило лишь их глазам встретиться?       — У Рона… Есть дела поважнее, — ответила она и больше не поворачивалась.       Всхлипы возобновились, и Малфою ничего не оставалось, как подойти ближе и присесть рядом с ней. Ох уж эти женские слезы: что с ними делать — непонятно, но и игнорировать не получалось. Хорошо, что Грейнджер не использовала это оружие в их перепалках, она всегда сохраняла ярость и стойкость, и это впечатляло, и поэтому видеть ее слезы было особенно странно, не так, как воспринимались слезы тех девчонок, что только и делают, что ревут по поводу и без, как, например, его домовая Минки.       Заметив движение недалеко от себя, Гермиона снова подняла на него свои заплаканные глаза. В этот раз слезы смахивать она не стала.       — Оставь меня в покое, Малфой, — спросила она, сквозь всхлипы, — если ты не видишь, я бы хотела побыть одна.       Малфой пожал плечами и вытянул ноги. Они упирались в границу балкона и, если подвинуться поближе, их можно было бы свесить вниз, ощущая себя на краю пропасти.       — Успокойся, Грейнджер, можешь представить, что меня вообще здесь нет, и ты все еще одна.       И Малфой уже решил созерцать хижину Хагрида, из окна которой тлел мягкий оранжевый огонек, как всхлипы снова усилились. Сложив два плюс два в виде усиления грусти от слова Уизли и упоминания одиночества Грейнджер стало понятно — плачет она из-за рыжего недоразумения. Ненависть к нему подняла голову и зарычала в груди.       — Так что натворил этот недоразвитый? — спросил Малфой, контролируя содержание желчи в своем вопросе. Все же неустойчивое состояние Грейнджер не хотелось испытывать, а та явно питала нездоровую привязанность ко всему рыжему — и от этого была уязвима.       — И с чего ты решил, что я буду тебе отвечать? — сквозь слезы усмехнулась она. — Гарри считает, что ты Пожиратель.       Последняя фраза вырвалась будто против ее воли, виной тому, возможно, последствия рыданий, когда эмоции берут верх и мозг перестает контролировать то, что ворочает язык. Грейнджер дошла, наверное, до кондиции, и Малфой пришел как раз вовремя.       «А Поттер не совсем имбецил», — отметил Малфой, но вслух этого, разумеется, не сказал.       Ему не хотелось, чтобы сидящая рядом и плачущая девушка знала, сколько в нем грязи.       — И ты ему веришь? — спросил он. Пусть лучше говорит о нем, чем плачет из-за Уизли.       Гермиона пожала плечами и откинула непослушные волосы от лица.       — Я не знаю. Я даже не знаю, почему не прокляла тебя, когда ты подкрался ко мне.       — Я подкрался? — Малфой был поражен до глубины души: он совсем не скрывал свое присутствие. — Это ты так ревела, что ничего вокруг не слышала.       Будто вспомнив, зачем она здесь, Грейнджер снова начала плакать. Малфой молчал. Он не видел смысла ее останавливать. В конце концов, связавшись с Уизли, оставалось только догадываться, сколько слез она прольет за свою жизнь. К тому же, причину их Драко припомнил самостоятельно. Кажется, эта Лаванда Браун, чей рот Уизли лобызал добрые пару месяцев. Драко помнил, как однажды увидел их в нише третьего этажа — его чуть не вырвало. Они целовались так тошнотворно — более мерзкого проявления любви Драко не видел. Они хотели сожрать друг друга как флоббер-черви. После таких поцелуев с Браун целовать Уизли было кощунством, а уж плакать из-за этого тем более. Но Грейнджер была умницей, и справлялась и с тем, и с тем.       — Он ее бросит, — заключил Малфой, когда устал видеть подрагивающие плечи рядом с собой. Ему уже хотелось увидеть ее взгляд на себе. Под кожей зудело, как хотелось.       — Что? — переспросила она.       — Браун, — пояснил Малфой, — ты же из-за нее ревешь?       Грейнджер ошарашенно кивнула.       — Что, уже вся школа знает? — она в очередной раз удивилась, как быстро распространяются слухи и насколько проницателен был Малфой. Рон бы в жизнь не смог бы сопоставить два таких отдаленных факта.       — Я знаю, — надменно ответил Малфой.       Вот тогда Гермиона его узнала. До этого она видела будто другого человека, отчего-то составившего ей компанию вместо птичек, которых она уже собиралась наколдовать. Но Малфой пришел быстрее, и прогонять его не хотелось. А теперь, произнеся «я знаю» с выпрямленными плечами, несмотря на вытянутые ноги и задранной головой, точно единственный вопрос, в котором он был сведущ, ему был задан, в нем наконец-то узнался однокурсник, которого Гермиона знала достаточно, чтобы подумать о своей безопасности ночью, наедине с ним на краю на большой высоте. Но отчего-то страшно не было. А должно было быть, потому что Гарри был непоколебим в своей уверенности, а сам Малфой этого не опроверг. И стоило бы задуматься. Если бы не одно существенное «но».       Луна вышла из-за туч и осветила профиль Малфоя. Она не видела его так близко, не считая того раза на Святочном балу, который Гермиона решила вычеркнуть из головы для собственного спокойствия. Но теперь он снова был рядом, все тот же: достаточный, чтобы притягивать магнитом, но сдержанный, чтобы отталкивать. Именно то, как нужно.       Может быть, Малфой был оборотнем, и именно луна делала его нормальным человеком, таким, который нравится Гермионе? Ведь в другое время Гермиона могла поклясться, Малфой был так далек и недоступен, точно между ними были не то что баррикады, а окопы, моря и океаны, но уже не в первый раз Малфой, непонятно по каким причинам, оказывается рядом, точно преодолев все препятствия. Будто это были два разных Малфоя, как наваждение. А может Гермиона сходила с ума, позволяя думать такие мысли.       Малфой был красив: его идеальной формы нос, тонкие губы и высокий лоб придавали ему какую-то утонченную красоту, а небрежно лежащие волосы так и манили провести по ним рукой. Он был так близко, что можно было сосчитать его ресницы и даже прикоснуться к ним. Он был так близко, что слезы высохли сами по себе, а мысли о Роне и Лаванде решили подуматься завтра. А сейчас захотелось заговорить. Так чудовищно захотелось, будто среди пустыни нашелся источник воды, и не пить ее было преступлением.       — А что ты еще знаешь, Малфой? — на выдохе произнесла она, не давая себе передумать.       — Я? — Малфой притворно задумался. — Смотря что ты имеешь в виду. Экономика, история, классическая литература, основные направления современного искусства, музыка, разумеется, вся школьная программа…       Гермиона выжидающе смотрела на него, пока Драко перечислял свои познания. Говорить о себе было странно — его редко кто спрашивал об этом. Да и Грейнджер не спрашивала, она имела в виду другое, но поговорить с ней вот так было слишком заманчиво, чтобы отказаться от этого. Речь Драко подходила к концу, а Гермиона все молчала, и Драко решил воспользоваться решающим аргументом:       — Еще я знаю десять способов зачесывания волос назад, — Драко провел рукой по своим белым, свисающим на лоб прядям, показывая, что именно он имеет в виду.       Грейнджер захохотала. В ее теплых глазах играли блики луны, а смех напоминал звучание колокольчиков. Драко никогда не слышал, как звучат колокольчики и даже сомневался, что они вообще способны издавать звуки, но если все же они звенели, то точно так же, как смеялась Грейнджер.       Драко тоже не сдержал улыбки, и, когда смех Гермионы прекратился, пока гнетущее молчание не наполнило их, Драко произнес:       — Так какую тему ты выбираешь?       — Пожалуй, литературу, — ответила она, а затем, хитро прищурившись, добавила: — но про волосы я тоже не прочь послушать.       Теперь рассмеялся Драко. Искренний, не нервный смех был в новинку для его голосовых связок, и поэтому он сначала звучал тихо. Но его тембр крепчал, и если настоящему смеху, лишенному эмоционального дисбаланса, было место в жизни Драко, то оно было здесь и сейчас.       И язык развязался сам, и беседа потекла, как вода, исцеляя, наполняя и давая сил.

***

      Часов на Астрономической башне не было. И это было к лучшему. Драко даже не хотел знать, сколько времени, но забрезживший на горизонте рассвет будто намекал, что утро не за горами.       Но они все еще сидели на балконе Астрономической башни. Казалось, что они говорили, не умолкая. Они обсудили любимые книги, занятия по трансгрессии и предстоящие ЖАБА, они говорили о будущей карьере и амбициях. Они говорили о текущем положении дел и умело избегали острые углы. Грейнджер рассказывала о маггловской технике: о телевизорах и микроволновках, о компьютерах и интернете, о маггловской школе и детских садах. В свою очередь Малфой не остался в долгу, в красках описывая правила этикета и занятия танцами, которыми было наполнено его детство. Он рассказывал о своей первой школьной метле и о библиотеке Мэнора. Он говорил много, взахлеб, а она слушала. А потом, когда говорила она, слушал он. И это было прекрасно. Это было не зря. Можно было даже забыть, что ЖАБА им сдать не суждено, но зато трансгрессия на войне пригодится. Можно было не думать о том, сколько раз Драко увидит воочию маггловскую технику, если отправится на рейды с отцом. Можно было даже забыть о том, что детство Драко останется в детстве, и он никогда не будет счастливее того, чем тогда был. Но сейчас он был. Он чувствовал себя счастливее. До колик, до мурашек по спине и до покалывания в кончиках пальцев.       И стало так понятно, так ясно, как же ему не хватало общения. Человеку иногда не хватает рассказать о себе, не хватает поговорить ни о чем, но, как выяснятся, в этих разговорах смысла больше, чем в повседневных делах. Эти разговоры делают тебя живым, а разговоры с Грейнджер справлялись с этим даже лучше, чем можно представить. Все же у девчонки был дар — она оживляла Драко — специально или нет, но она была долбанным бадьяном на его раны. И Малфой в этом убедился в очередной раз.       Но еще кое в чем он ошибся. О Грейнджер не заботились так, как полагается. А он, наивный, думал о том, что вот ей-то точно ничего не угрожает. А вот и нет. Уизли лобызает рот своей ненаглядной, которая и в подметки не годится ведьме, сидящей сейчас рядом с ним, с Драко Малфоем, врагом, Пожирателем смерти и далее по списку. А Святой Поттер слишком занят спасением волшебного мира, чтобы заметить, что его подруга не ночевала в комнате, а оказалась неизвестно где: в слезах, уязвимая и разбитая.       Хвала Мерлину, за ночь она больше не плакала. Она была слишком занята, смеясь и удивляясь, подшучивая и рассказывая. И Малфой гордился собой. Он ни разу не вывел ее из себя, хотя, честно, ему пару раз хотелось, но он пообещал, что поругаться они еще успеют, сегодня им нужнее было другое.       Ладно. Главное замечать свои ошибки. И Малфой заметил вовремя, как раз тогда, когда точно решил приглядывать еще и за ней. Ну, так, на всякий случай. Чтобы быть рядом, когда это понадобится, тогда, когда ее дружки потеряют бдительность, слишком занятые собой, а он, Драко Малфой, не позволит пострадать тому, что было для него тем, что заставляло чувствовать.       Когда с одним и тем же человеком можно одновременно ругаться и смеяться, можно говорить в темноте и танцевать на свету, с тем, кто умеет распалять и доводить до белого каления так же, как умеет приводить в чувство, успокаивать и давать сил — это что-то, да значило.       Малфою было хорошо. Ему впервые было хорошо с тех пор, как все покатилось в тартарары. Ему было спокойно даже тогда, когда рассвет окрасил сонное небо в оранжевый цвет. И он сделал единственно верное на тот момент решение. Он обнял ее за шею, притянув ближе, и поцеловал. Ее губы были сухие, обветренные и замерзшие, но такие податливые, что едва его собственные прикоснулись к ним, они с упоением ответили на поцелуй, отдавая, изучая, приглашая. Если б Малфой знал, что Грейнджер так целуется, то он бы ее целовал на завтрак, обед и ужин. Целовал бы ее при Поттере и Уизли, при своих друзьях, при всем Большом зале. Плевать. Потому что когда ее маленький язык касался его губ, крыша Малфоя уезжала больше, чем обычно. Он не чувствовал ничего, кроме ее губ, ее рта, ее запаха, наполняющего его, как наркомана наполняет очередная долгожданная доза. Вокруг не было боли, не было войны, не было путешествий во времени, как и самого времени не было, была только она. Ее волосы. Ее руки, те, что гладили его затылок и обнимали за шею, притягивая ближе. Была она, так много ее. Везде. И хотелось больше. Хотелось глубже. И Малфой брал. Брал, сколько дают и даже еще немножко. Он зарывался руками в ее волосы, проводил языком по зубам, и прикусывал губу, не оставляя шанса вздохнуть. Ни единого шанса вздохнуть. Ни единого шанса отстраниться. И, когда воздуха не осталось, он спустился ниже, к ее шее, ласкал нежную кожу и целовал так, как пару секунд назад ее губы. Грейнджер дышала и давилась воздухом. Она то и дело закрывала глаза и сдерживала чересчур громкие вздохи, граничащие со стонами. Она была не в себе, как и сам Драко. Они были не в себе. И это все объясняло.

***

      Когда рассвет стал называться утром, а из коридора начали доноситься голоса ранних пташек-учеников, пришла пора расходиться. И Драко, прежде, чем уйти, сделал то, оправдание чему он долгое время не мог дать даже самому себе: он взял ее за руки и поцеловал каждое предплечье, именно там, где бился пульс. Щеки Грейнджер стали пунцовыми, она так не краснела даже тогда, когда развратно целовалась с Малфоем. Но этот жест был даже интимнее засосов на шее, что ярко подсвечивали ее шею, и ей ничего не оставалось, как покраснеть, словно помидор на распродаже, и убежать, растворившись в толпе, пока чего доброго их не увидели вместе.       Малфой усмехнулся сквозь зубы и, выждав для приличия две-три минуты, последовал за ней, засунув руки в карманы и ощущая себя в разы лучше, чем был, когда шел сюда.       Это путешествие того стоило.

***

      Следующей ночью ему снова приснились ее крики и ее тело, вывернутое под неправильным углом. Малфой проснулся в холодном поту.